Бывшие. Я тебя верну!

— Интелесно, Ксюша уже соскучилась по мне? ой, мы же шалаш не доделали! Вдруг его дядь Вася разбререт? – Соня закрывает рот ладошками.

— А шалаш из чего строите? – включается Женя.

— Из веток и палок! — Соня облизывает ложку. — Только клыша пловаливается. А ещё у бабули коза Люська, она бодучая-пребодучая. Меня один лаз так боднула, что я в клапиву упала!

— В крапиву — это серьёзно, — качает он головой.

— Ага. А ещё я кул лечу. Они болеют, а я их лечу, как мама своих звелят. Айболиткой буду я, когда выласту!

— Это очень серьезное намерение! – одобрительно кивает Чернов.

А я с ужасом ловлю себя на том, что моей девочке хорошо. Что она распускается под этим вниманием, как цветок под солнцем, которого ей всю жизнь недоставало.

А самое скверное — что человек напротив, которого я привыкла считать чудовищем, глядит на мою дочь так, что у меня трещит по швам вся выстроенная за шесть лет броня.

Нет уж. Не выйдет. Я слишком хорошо помню, чем заканчиваются нежные взгляды Черновых.

— Соня, доедай, — тороплю я. — Нам домой.

— Ну ещё чуть-чуть, — канючит она, вымазанная запеканкой до ушей.

— Маму нужно слушать, Сонь, — неожиданно поддерживает меня Чернов, и Соня, вздохнув, покорно берётся за ложку.

Внутри полыхает злость и раздражение на Чернова! Вот так хитрый лис! Знает ведь6 как втерться в доверие!

Смотрю, как он помогает Соне вытереть салфеткой перепачканный нос, как она доверчиво подставляет лицо, и понимаю, что дела мои плохи.

Глава 5

Женя

Третий день ломаю голову и безуспешно упираюсь в глухую стену по имени Виктория Соломенцева.

Сижу у Ромы в кабинете, гоняю по столу пустую чашку и жду, пока брат закончит совещание. Раньше это я раздавал ему советы — по бизнесу, по бабам, по жизни. А теперь пришёл сам, с протянутой рукой, и от этого тошно.

— Ну излагай, стратег, — Рома садится напротив. — На тебе лица нет.

Рассказываю всё. Про торговый центр, про Соню с её реверансом, про кафе, про то, как Вика шипела на меня за запрещённые приёмы. Про то, что стоит мне приблизиться — и она захлопывается, как створки ракушки.

— Не пойму я тебя, Жек, — качает головой брат. — Ты полжизни мне мозги вправлял, любую заваруху распутывал. А тут сам как школьник у первой парты. Что, разучился?

— С ней не работает ничего из того, что я умею, — признаюсь я. — Деньги ей не нужны, она их и тогда в лицо матери швырнула. Давить нельзя, только хуже сделаю. Просить бесполезно, она меня на порог не пустит. Тупик.

Рома молчит, барабанит пальцами по столу. Потом смотрит на меня так, как смотрел наш отец, когда собирался сказать что-то дельное.

— Слушай сюда. Если в лоб не выходит — не долби в лоб. Поменяй расклад так, чтобы ей самой пришлось к тебе обратиться. Не ты к ней, а она к тебе. Понял мысль?

Мысль я понял. И весь следующий день верчу её так и эдак, и чем дольше верчу, тем противнее мне от самого себя.

Способов-то навалом. Я мог бы одним звонком устроить, чтоб её попёрли из клиники, — и через неделю она сама прибежала бы просить помощи с работой. Мог бы подстроить, чтоб её колымага сдохла посреди дороги, и подвернуться рядом на белом коне. Мог бы перекупить квартиру, которую она снимает, и поставить перед фактом. Вариантов — на любой вкус.

И каждый из них — подлость.

Сижу вечером в кабинете, смотрю в окно на московские огни и вдруг ловлю себя на том, что восхищаюсь Викой.

Эта женщина вырастила нашу дочь одна без чьей-либо помощи — в съёмной квартире, мотаясь между городом и деревней. Закончила учебу и встала на ноги, несмотря ни на что. Соня сыта, обута, ходит на танцы, картавит своё «леверанс» и лечит бабкиных кур. У Вики всё получается. Она ни в чём и ни в ком не нуждается, и меньше всего — во мне.

И вот это, оказывается, и есть та самая стена, которую я никак не пробью. Не вредностью её взять, а тем, что ей просто ничего от меня не надо. Ломать её жизнь, чтобы она приползла за помощью, — значит расписаться, что я и вправду то чудовище, каким она меня считает.

Не стану. Хоть тресни.

Наутро я так ни до чего умного и не додумываюсь. Стратег, мать его. Холдинг ворочаю, а с одной упрямой девчонкой сладить не могу. И тогда делаю единственное, что приходит в голову, — то, что подсказывает не расчёт, а сердце.

Еду к племяннице за консультацией.

— Машунь, — присаживаюсь к ней на ковёр, где она расчёсывает свою армию кукол. — Мне нужен совет специалиста. Если девочке пять лет, какая кукла — самая-самая? Чтоб ахнула.

Машенька задумывается со всей серьёзностью эксперта и ведёт меня в детский магазин лично, потому что «дядя Женя всё равно ничего в этом не понимает». Там она безошибочно тычет пальцем в куклу, которая умеет петь, моргать и менять три наряда, и авторитетно заявляет, что вот от этой ни одна девчонка в мире не устоит.

Беру две – одну племяшке за помощь. А по дороге торможу у цветочного и покупаю все пионы, которые были в магазине. Вика любила именно их. Мы как-то шли с ней мимо рынка, и она уткнулась носом в такой букет и сказала, что это единственные цветы, которые пахнут детством и бабушкиным садом.

Стою потом у её двери с куклой под мышкой и с пионами наперевес и чувствую себя полным болваном. Сердце колотится, как перед советом директоров, где на кону всё. Мысленно я готов к тому, что Вика залепит мне букетом по физиономии. И будет права.

Хорошо, что она любит пионы, а не розы…

Жму на звонок.

Дверь распахивается, и на лице растрепанной Вики вместо ярости вспыхивает дикое, отчаянное облегчение.

— Слава богу! — восклицает она, втягивая в квартиру. — Заходи, скорее!