
Полная версия:
Винтербург. Книжная лавка на углу дома номер 8
Каэл и Мира не были утянуты в книгу, как того предполагали в своих наивных опасениях. Никакого внезапного провала между страниц и портала, засосавшего бы их в бездну прежде, чем они успеют моргнуть. Вместо этого они сидели на холодном пыльном полу, прижавшись плечом к плечу, и с упоением вчитывались в слова, что меняли свою окраску и смысл на глазах, словно живая ткань под лучами солнца. Каэл водил пальцем по строкам, и там, где он касался пергамента, буквы начинали светиться слабым, золотистым свечением, похожим на отблеск далёкого костра. Мира же не прикасалась, и буквы под её взглядом темнели, уходили в чёрный, как ночное небо без звёзд.
Время в лавке перестало существовать. Вьюга за окном могла выть бесконечно, но для двоих, склонившихся над пульсирующими строками, уже не существовал серый морозный день.
История, что увлекла этих двоих, разворачивалась неторопливо, впуская в сознание образы, что не могли родиться в пределах их воображения. Речь в ней шла о народе огня — существах, чья колыбель покоилась в недрах раскалённого мира, где небосвод отливал медью, а земля дышала жаром, способным испепелить любого чужака за долю смертного мгновения. Народ сей купался в лаве, как в родниковой воде, в их жилах текла не кровь, а раскаляющая плазма, а их волосы состояли из живых языков пламени, пляшущих и переливающихся всеми оттенками алого и золотого. Их глаза были чёрными, как обсидиан на изломе и такими же твёрдыми, лишёнными всякой влаги и мягкости. И их огненные и страстные сердца знали самую сильную на свете любовь. Но всё то было до того, как долгие, кровавые и лишённые всякого смысла войны выжгли их суть. Огненный народ уничтожал сам себя в едином порыве отчаянья, год за годом и век за веком. Любовь, что некогда пульсировала в их жилах превратилась в ненависть, а живой, согревающий, огонь в разрушающую силу. Теперь он не струился по волосам радостными языками, а пылал голодным, безумным пламенем, пожирающим всего, чего коснётся. Он точил скалы, испепеляя леса и выжигая реки досуха. Он не служил больше творению, а служил уничтожению. И народ огня, некогда гордый и прекрасный, теперь поклонялся этому хаосу.
Каэл, чувствуя, как страницы под его пальцами начинают отдавать адским жаром, резко отпрянул от раскрытого фолианта. Книга дышала теперь зноем и от её переплёта шли волны раскалённого воздуха, какие поднимаются над кратером вулкана в час извержения. Он потянул следом за собой Миру, схватив её за запястье с такой силой, будто боялся, что она растворится в багровом мареве быстрее, чем он успеет моргнуть.
— Нет, — выдохнул он, отползая подальше от книги. — Что-то я не хочу туда.
Каэл не скрывал своего испуга и всё ещё с опаской поглядывал на фолиант.
Мира, которую он крепко держал за руку, не сопротивлялась. Она и сама была в ужасе после прочитанного.
— Согласна, — кивнула она. — От этой книги веет опасностью.
— И жаром.
Каэл медленно разжал пальцы, отпуская запястье девушки, и провёл рукой по лицу, словно стирая с него невидимую паутину страха.
— Может откроем следующую? — спросил он, кивая на груду оставшихся книг с разноцветными камнями. — Или на сегодня впечатлений достаточно?
Вопрос повис в воздухе и холодный Винтербург, казалось, затаил своё морозное дыхание, прислушиваясь к ответу.
Взгляд Миры, оторвавшись от алого рубина, что ещё хранил остатки былого тепла, цеплялся за тот, что лежал в самом углу груды — тусклый и серый. Он выделялся среди своих собратьев не пульсацией скрытой силы, а напротив своим равнодушием. Там, где зелёно-голубой камень мерцал глубиной морской пучины, а оранжевый отливал закатным золотом, серый не подавал признаков жизни и не отвечал на взгляд. Мира вдруг подумала, что когда-то и этот камень был живым. Должно быть, он пестрил яркой краской, пульсировал в такт биению сердца целого мира, переливался всеми оттенками, какие только способна родить фантазия творца. Как и его собратья, что лежали сейчас рядом, каждый на своём фолианте. Но этот — потускнел. Возможно, не сразу, а постепенно, по мере того как мир, который он хранил, умирал. И теперь от фолианта тянуло могильным холодом склепа, распахнутого в полночь. И оттого Мире было одновременно интересно раскрыть книгу и страшно встретиться с костлявой лицом к лицу.
Потому руки её потянулись к бирюзовому камню, напоминающим бережную вышивку в виде веточки с большими зелёными листьями на её любимом свитере, что достался ей вместе с вещами от прежних хозяев квартиры. Кто-то когда-то вывел тонкими нитями это растение на мягкой шерсти, вложив в каждый стежок частицу своей души. Мира никогда не задумывалась, что это за растение, откуда оно и что означает. Оно просто было ярким пятном на сером свитере, который согревал её холодными одинокими ночами.
Как только фолиант был раскрыт и ветхие страницы его зашелестели, тотчас же спёртый воздух тесной лавки наполнился странной, почти осязаемой свежестью, словно спустя столетия Винтербург, наконец, распахнул своё заповедное оконце, за которым царила весна. Вслед за свежестью пришла какофония цветочных запахов, густая и многослойная: в ней угадывались смолистые хвойные ноты, холодные мятные, приторно-сладкие, медовые и животные мускусные оттенки.
Каэл, опомнившись от этого внезапного наплыва ароматов, смешанного с порывом воздуха, рождённым, казалось, не иначе как в самой сердцевине раскрытого тома, произнёс голосом, в котором удивление мешалось с невысказанным трепетом:
— Запах бабули!
Мира вдохнула полной грудью.
— Как вкусно пахнет! — прокомментировала она.
Парень склонился над раскрытым фолиантом, провёл пальцами по шершавому пергаменту, зажигая в буквах слабое золотое свечение:
«В первый круг из бездны, что дремала прежде всякого счёта, истекла первая плоть....
<…>
А в седьмой полностью сотворена была возлюбленная и младшая из дочерей. Заполнили её тело стражи, что поклялись возделывать её и хранить порядок, и дано было им наказание: беречь этот сад, ухаживать за ним и не впускать в него распад. И нарекли этот мир...»
— Тут, похоже, безопасно. Смотри, тело заполнили стражи, что поклялись возделывать её и хранить порядок, и дано было им…
— Тише, Каэл, замолчи! — остановила его Мира.
И голос Каэла оборвался, ибо строки дальше не шли, а расплывались, теряя очертания, превращаясь в бледные дрожащие тени на пергаменте, будто писались не чернилами, а водой. И Мира, придвинувшись ближе, почувствовала, как свет, исходящий из раскрытого фолианта, начинает затягивать их в медленный неумолимый водоворот, где прошлое и грядущее сплетались в один бесконечный миг, а грани между читающим и прочитанным истаивали, как утренняя дымка. Напоследок она успела схватить тот самый фолиант с бесцветным камнем, прежде чем её тело, подчиняясь неведомой силе, начало растворяться подобно телам мистера Флойда и его спутников, втягиваясь в пульсирующее чрево портала.
Винтербург с его вьюгами и замёрзшими улицам мигнул в последний раз, будто догорающая свеча, и погас.
И в книжной лавке на углу дома номер восемь воцарилась тишина.
***
Не было той острой, разрывающей боли, какой награждают падения с высоты или удары тяжёлым предметом. И не было тошноты, что обычно сопутствует кружению в незнакомых пространствах. Вместо этого мягкое, почти невесомое погружение в иную ткань бытия, а затем глухой, но не страшный удар.
Мира и Каэл лежали на покрывале, сотканном из мха и низких стелющихся трав, по которому ползала всякая жизнь от мала до велика. Под ладонями Миры, бессознательно сжавшимися в первую секунду после прибытия, ощущалось шевеление бесчисленных мелких существ — жучков и мокриц. Они сновали по своим делам, нисколько не смущаясь присутствия двух грузных тел, свалившихся с неба прямо в их крошечный мир. В небе порхали крылатые бабочки с крыльями, переливающимися всеми цветами, какие только существуют в природе и за её пределами. Они кружились в медленном, величественном танце, не боясь приближаться к лицам лежащих. Мимо проносилось чьё-то возмущённое жужжание: крупное, мохнатое создание, должно быть принявшее людей за вторжение на свою территорию, описало несколько сердитых кругов над головой Каэла и скрылось в гуще листвы, разразившись на прощание особенно громкой серией нот. Издали доносился шум ручья: журчащий, переливчатый, обещающий прохладу и свежесть, и шелест листьев, который нельзя было сравнить ни с завыванием Винтербургской вьюги, ни со скрипом старых половиц под ногами. Это был живой звук чего-то растущего и дышащего.
Солнечный луч пробился сквозь полог деревьев и упал на лица пришельцев, согревая их продрогшую за годы жизни в Винтербурге кожу. Он заставил их раскрыть глаза после недолгого путешествия.
Первым очнулся Каэл.
Он зажмурился то ли от непривычного солнечного света, после серых сумерек винтербургских улиц, то ли от изобилия красок, что обрушились на него одновременно.
Серый морозный пейзаж сменился зелёным густым лесом. Под ногами стелились разноцветные цветы. Мира не могла бы назвать ни одного из них, даже если бы её жизнь зависела от этого ответа. Здесь были синие, похожие на маленькие колокольчики, и жёлтые, с бархатистыми лепестками, и красные, с узкими, вытянутыми венчиками, напоминающие капли крови на зелёном бархате. И все они пахли каждый по-своему, смешиваясь в единый, одуряющий аромат, от которого кружилась голова даже без всякого колдовства. Неподалёку виднелось бирюзовое, как на обложке их фолианта, озеро и такое прозрачное, что на глубине можно было разглядеть каждый камешек и проплывающую мимо рыбу.
Каэл приподнялся на локтях, огляделся и, встретившись взглядом с Мирой, которая тоже уже открыла глаза, расплылся в своей неизменной, чуть дерзкой улыбке.
— Пожёванные ботинки! — восторженно выругался он, хлопнув ладонью по мягкому мху. — Ты только глянь, мы в другом мире!
Мира, чувствуя, как солнце греет её щёки, а ветерок, наполненный тысячью запахов, играет с прядями волос, посмотрела по сторонам, ещё не до конца веря, что это не сон и не мираж, рождённый усталым разумом.
— Слушай, Мира, а здесь неплохо. Похоже на Саммерфилд, где живёт дед, только в разы… я даже сказал бы, в тысячи раз лучше!
Девушка, несмотря на восторг, который также, как и парня, переполнял её, заставила себя оторваться от созерцания райских кущ и поспешила найти взглядом книгу с бесцветным камнем — ту самую, которую успела схватить в самый последний момент, когда её тело уже начало растворяться в вязком свете портала. Фолиант лежал в траве в нескольких шагах, закрытый с потухшим безжизненным камнем на обложке.
Каэл проследил за её взглядом и скривился.
— Почему именно эту? — протянул он недовольно. — От неё веет, не знаю, каким-то холодом. Среди этих ярких красок напоминает чем-то наш родной Винтербург.
— Я испугалась, что мы вот-вот перенесёмся в другой мир и не будет возможности вернуться, — сказала Мира, поднимаясь и отряхивая платье от налипших травинок.
— Мы даже не знаем, что за мир хранит эта книга, — парировал Каэл, закатывая глаза. — Да и зачем возвращаться? Ты посмотри по сторонам, здесь в разы лучше, чем дома.
Мира не стала спорить. Мир, в котором они очутились напоминал чем-то волшебную страну. В такое место она мечтала однажды перенестись. И вот мечта сбылась, приняв форму зелёного леса, синего озера и тёплого солнечного луча, но тревога и легкая тоска по Винтербургу никуда не делись.
— Хорошо, что ты не стал читать вслух первую книгу, Каэл! — отчитала девушка, переведя взгляд на спутника. — Ты забыл, что для открытия портала, нужно читать книгу вслух?
— Да уж, — хмыкнул Каэл, нисколько не смутившись. — Повезло. Могли бы и в аду оказаться.
Он подмигнул Мире, поднялся на ноги и, потянувшись всем телом с хрустом в позвоночнике, сделал глубокий вдох.
— Так, — сказал он деловито. — Раз мы уже здесь, давай хотя бы ноги разомнём. Этот мир сам себя не изучит. Ты как, в сапогах или босиком? Я всё же скину с себя душные ботинки. Хочется мне, знаешь ли, пощекотать себе пяточки свежей травой.
И, не дожидаясь ответа, Каэл шагнул вперёд, сбрасывая на ходу обувь, прямо по разноцветным цветам.
— Вон там озеро! Пошли проверим, насколько теплая в нём вода.
Мира поспешила за парнем с широкой улыбкой. Она почти бежала, путаясь в высокой траве, в предвкушении, что вода окажется тёплой. И тогда она, не раздумывая ни секунды, с разбегу прыгнет в это озеро прямо в одежде, не заботясь ни о приличиях, ни о том, что её шерстяное платье намокнет. Она так мечтала оказаться в воде хотя бы по пояс, а не обмывать лицо пригоршней из таза и протирать тело мокрой тряпкой в промёрзшей комнате.
Глава 7
— Почему книга перенесла нас именно в это место? — спросила Мира, обняв мокрые колени, чувствуя, как прохладный весенний ветерок играет с прядями ещё влажных волос.
Они сидели на пологом берегу, там, где лес расступался, уступая место мягкой траве и тёплому песку. Шерстяное платье сушилось позади неё на толстой ветке дерева, чей стройный ствол вздымался к небесам. Кора его, пепельно-серая, с мелкими продольными трещинами, была гладкой лишь на самых молодых побегах, а у корней казалась старой и натруженной. Листья, состоящие из множества узких заострённых листочков, собранных в длинные, изящные кисти, были ярко-зелёными с лёгкой желтизной у черешков. Солнце просвечивало их насквозь, превращая каждый листочек в полупрозрачный изумруд. И при каждом дуновении ветра эти листья тихо звенели, будто тысячи крошечных колокольчиков.
Тонкая комбинашка (единственное, что осталось на Мире после купания) прилипала к телу, облегая каждый изгиб. Влажная ткань вырисовывала её стройную фигуру. Мира смущалась и потому старалась прикрыть небольшие острые торчащие бугорки длинными волосами.
— Не знаю, — ответил Каэл, лениво раскинувшись на траве в одном нижнем белье.
Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо, где облака медленно плыли куда-то на восток, меняя очертания с каждым дуновением. Цвет его кожи оказался чуть теплее, чем болезненная бледность Миры.
Девушка из-под ресниц крадучись проследила за движением красного круглого жучка в чёрную крапинку, который полз неторопливо, ощупывая усиками каждый миллиметр гладкой, нагретой солнцем кожи Каэла. Он двигался вверх по выемке твердого живота парня. А потом капля, затаившаяся где-то в ложбинке грудины, подобно снежной лавине, сорвавшейся с горы после долгой зимы, покатилась вниз. Она набирала скорость, росла, вбирая в себя мелкие капли на своём пути, и обрушилась на насекомое беспощадной патокой. Жучок замер на мгновение, ошеломлённый внезапным наводнением в масштабах его крошечного мира, а затем испуганно раскрыл прозрачные тонкие, как слюда, крылья и взмыл вверх, спасаясь от стихии, что была ему не по силам.
Парень заметил, как внимательно девушка осматривает его торс, скользит взглядом, задерживается на рельефе плеч и опускается ниже, туда, где кожа бледнее. И ничуть не смущаясь, с лёгким, мальчишеским тщеславием, он напряг мускулы сильнее, вздохнул поглубже, чтобы грудь приподнялась и стала казаться шире и массивнее, а мышцы живота прорисовались твёрдыми, накачанными буграми.
Заметил, как у девушки порозовели щёки, и она отвернулась.
Мира уставилась куда-то вдаль, на озеро или на деревья, но зрачки её ещё долго бегали по сторонам, не в силах найти точку опоры. Румянец на щеках её разгорелся сильнее, когда в памяти пронеслись недавние, ещё не успевшие остыть ощущения.
Как только Каэл и Мира приблизились к озеру, они, не раздумывая ни секунды, прыгнули в самую его пучину. Оставив лишь волшебный фолиант на краю обрыва. Желание искупаться и почувствовать на себе всю ласку живой воды оказалось сильнее, чем здравый смысл, который настойчиво, но тщетно кричал Мире, что она совершенно не умеет плавать. Что её тело, привыкшее лишь к тазу с ледяной водой да мокрой тряпке, не знает, как вести себя в стихии, где нет дна. Что столь безрассудный поступок может лишить её жизни, которая вдруг стала такой желанной.
И когда долгожданный прыжок был осуществлён, и тёплая вода сомкнулась над головой, только тогда паника настигла её. Мира ощутила, как вода будто засасывает её. Руки и ноги не слушались, дёргались в разные стороны, но эти движения не приближали её к поверхности, а лишь запутывали сильнее, затягивая глубже, в тёмную глубину. Грудную клетку сдавило, а в ушах стоял глухой, пульсирующий гул — собственное сердце, бьющееся в бешеном, предсмертном ритме.
Наконец, найдя в себе силы Мира вынырнула. Воздух ударил в лёгкие, смешиваясь с остатками воды, и, прежде чем слабость снова утянула её вниз, она успела заметить на поверхности Каэла, который уже плыл к ней, рассекая воду широкими, сильными гребками.
Спустя мгновения он оказался возле утопающей и его сильная рука обхватила её за талию, и вместе они вынырнули на поверхность.
— Ты плавать не умеешь? — догадался Каэл. — Чего сразу не сказала?
Вместо ответа был кашель, а вместо слов из её рта вырвалась вода.
— Ты как? В порядке?
Мира молча кивнула головой, выплевывая остатки стоячей воды.
— Зачем прыгнула, если знала, что можешь утонуть?
— Я не знала, — честно ответила Мира, и тут же сжалась, будто собственное признание ударило её изнутри сильнее ледяной воды.
— Какая же ты рисковая дамочка, Мира...
— Просто Мира, — подсказала она, чувствуя, как внезапный холод сменяется странным огнём, что накрыл её щёки.
Обнаженное тело Каэла было так близко. И когда он успел скинуть свитер?
— Хочешь выйти на берег?
Мира помотала головой.
— Раз так, — выдохнул он, — мне придётся выдать тебе лицензию на плавание исключительно в моих объятьях.
Парень перехватил тело, что в воде, казалось, вовсе не имело веса, и закружил. И Мира неожиданно для себя рассмеялась. Сквозь кашель и слёзы, смех её, звонкий и счастливый, разлетелся над озером, спугнув с ближайшего дерева стайку птиц. Каэл, глядя на неё сверху вниз, улыбнулся своей кривой, тёплой улыбкой и закружил быстрее, поднимая вокруг них целые водопады искрящихся капель.
Всё время, что они провели в воде, Мира не слезала с сильных рук Каэла. Она висела на нём, как на надёжном якоре, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя под ладонями упругость разгорячённой кожи и твёрдость мышц, что перекатывались при каждом движении. Он носился с ней по озеру, то окунаясь с головой, то выпрыгивая на поверхность, обдавая её лицо водопадом брызг, заставляя смеяться тем самым смехом, который она никогда не слышала от себя прежде.
И сейчас, когда они выбрались на берег и сидели на мягкой траве, сушась под лучами незнакомого солнца, Мира украдкой, из-под полуопущенных ресниц, поглядывала на его сильные предплечья, где мышцы вздымались под тонкой кожей упругими валами, покрытыми едва заметными золотистыми волосками.
Она не могла унять своё сердцебиение и тот странный, липкий жар, что вспыхнул огнём на её щеках и никак не желал остывать.
— Я бы сейчас слона сожрал! — воскликнул Каэл, нарушая тишину, что опустилась на берег после их долгого, смущённого молчания. Голос его прозвучал неожиданно громко, будто он хотел разорвать невидимую паутину, сплетённую из взглядов и украденных мгновений.
Мира, всё ещё пряча лицо от собственного смущения, повернула к нему голову и бровь её приподнялась в лёгком недоумении.
— Слона?
— Да это я так, к слову, — отмахнулся Каэл, усаживаясь поудобнее. — Образно выражаюсь. По первому взгляду этот мир не сильно отличается от нашего. Говорю же, чем-то напоминает место, где живёт дед. В Саммерфилде лето бывает чаще, чем в Винтербурге.
Он усмехнулся, а затем взгляд его, до того беззаботный и ленивый, вдруг стал внимательным.
— Наверное, ты и не знаешь, что такое лето, да?
Мира пожала плечами.
— В теории знаю.
— Ну так это в теории, — Каэл подался вперёд. — Ты погляди на практике! Разве могла ты себе представить, как ощущается лето не в чьих-то выдуманных историях, а наяву? Когда солнце не просто светит, а жжёт кожу, а трава пахнет так… — он жадно втянул воздух через нос, — Винтербург уже и позабыл, что такое трава!
Мира снова пожала плечами. Тогда парень сел напротив девушки, скрестив ноги, и в его глазах промелькнул уже знакомый весёлый, озорной огонёк.
— Ты в какой такой глуши росла, что умудрилась проспать те славные деньки, когда Винтербург ещё изображал из себя нормальный город с весной и осенью?
— Я выросла в закрытой винтербургской школе, — начала Мира.
И выражение лица Каэла изменилось. Улыбка сползла, брови сошлись к переносице, а в голубых только что насмешливых глазах появился легкий ужас. Он слышал об этой школе. Кто в Винтербурге не слышал? И знание это всегда доводило его до ужаса. Для него самого не было ничего страшнее ограничения свободы. Ему с детства были открыты все пути: родители не чинили преград. Хочешь, пропадай в лавке у бабули сколько душе угодно. Хочешь, срывайся с друзьями на субботу в соседнее поселение, а то и дальше, за горизонт. Никто не держал, никто не тянул назад. Свобода была полной: и здесь твой дом, и там тоже. Решать всегда предоставляли ему самому. И потому ему казалось, что воздух существует для того, чтобы дышать им полной грудью, а горизонт, чтобы его пересекать. Он не мог представить себе жизнь в одном замкнутом пространстве казённых стен, что пахли хлоркой и безнадежностью, без права выйти и права выбирать. А уж сколько слухов рождалось вокруг того проклятого места — не счесть. Город шептался, перекатывая сплетни с языка на язык, как леденцы, которые не хочется глотать, но и выплюнуть жалко. Поговаривали, что над детьми в той школе проводят жуткие эксперименты: не то прививают им невиданные болезни, не то, напротив, испытывают на них лекарства. А кто-то, сидя вечерами у тёплой печки, судачил, что дети те — не более чем топливо для Винтербурга. Что город потому и мёрзнет, что народ рожать перестал и детей своих ссылать в то злачное место, и некому теперь подбрасывать угли в угасающее жерло.
Сам Каэл, конечно, в эти страшилки не верил. Слишком уж они смахивали на байки, которыми пугают непослушных детей, чтобы те не шастали по ночам. Но была среди всей этой шелухи одна история, в которую он верил твёрдо, потому что та имела под собой слишком явную и осязаемую почву. Говорили, что дети в той школе несчастны. Что с самого рождения они не знают, что такое любовь и радость, не ведают иных развлечений, кроме ежедневной уборки и молитв. Лишены они детства с первого же дня, как только пересекли порог и за ними захлопнулась тяжёлая, окованная железом дверь. И Каэл верил в это потому, что слышал такие истории не раз.
— Прости, — прошептал Каэл, виновато почесывая затылок. — Я не знал. Я...
— Это осталось позади, — поспешила успокоить его Мира. — И мне, признаться, нравится жизнь в Винтербурге с его вечными зимами. Я привыкла к скрипу снега под ногами и к тому, как мороз щиплет щёки.
Девушка помолчала, собираясь с мыслями.
— Но сейчас, вдруг, понимаю, что хочу узнать и о другой жизни.
Она обвела рукой озеро, лес и небо — всё то, что простиралось перед ними.
— Расскажи мне о своём детстве, — попросила Мира. — О том, каким был Винтербург, когда я жила в школе и видела лишь небольшой дворик да холмы из своего окна, затянутого инеем. И если тебе удавалось покинуть пределы нашего города, то расскажи, как выглядит земля за его ледяными стенами. Что там? Другие города? Другие люди? Другие зимы или другие времена года?
Каэл вновь откинулся на траву, заложив руки за голову, и уставился в небо, где облака продолжали свое бесконечное, неторопливое движение. И заговорил так, словно воспоминания, долго сидевшие на цепи, вырвались на волю и понеслись вскачь, обгоняя друг друга. И Мира, притихнув, слушала, как он рассказывает о тех временах, когда ему едва исполнилось пять, а Винтербург ещё не был тем ледяным склепом, каким она знала его сейчас. Тогда, говорил он, город напоминал холодную промозглую осень с низким небом и липким туманом по утрам, но всё же осень, а не бесконечную, беспросветную зиму. В некоторых районах, где дома стояли потеснее и стены защищали от ветра, даже хранилось солнечное скупое тепло. Оно задерживалось в узких улочках до полудня, золотило верхушки шпилей и заставляло замёрзшие души на мгновение забыть о том, что за порогом их ждёт стужа. Иногда, говорил Каэл, приходила весна. Он не помнил, чтобы видел траву или цветы у себя под ногами (земля оставалась серой и мёрзлой, не родив ничего, кроме пыли и грязи) но запах цветов всё же изредка витал в воздухе. Они росли на балконах некоторых домов, где чьи-то заботливые руки выхаживали хрупкие стебли, пряча их от ветра. Каэл вздыхал и качал головой: сейчас для Винтербурга и эти жалкие, вымученные островки жизни кажутся фантастикой. То, что было обыденностью пятнадцать лет назад, сегодня походит на сказку.

