КАРМА: Девочка, перед которой склонялась сама тьма

Яна Деева

КАРМА: Девочка, перед которой склонялась сама тьма

Глава 1

ПРОЛОГ. КАК В КИНО

Читать под трек «Millennium Highway» Yana Deeva feat. Yana’s Karma Project

От лица Яны:

Я шла через двор особняка Тимура Сомегрэлло с пакетом из «Седьмого седьмого» несла мандарины, кофе в зернах и две пачки «Кэмела», потому что Кир попросил, а я почему-то никогда не умею отказывать. Вообще-то я должна была быть дома, готовиться к контрольной по математике, но Кир позвонил в пять утра и сказал «приезжай, надо», - и вот я здесь. Москва, март, 1997 год. Серое небо, мокрый асфальт, и я - в дурацких замшевых ботинках из маминой далекой Италии, которые промокли ещё на остановке, а еще говорили «качество».

Особняк Сомегрэлло - это такая громада из белого кирпича и мрамора, которая выглядит так, будто кто-то скрестил кремль с тортом. Колонны, лепнина, решётки с золотыми вензелями. А двор - мощёный, с фонтаном посередине (не работает, конечно, март же), старыми яблонями, клёнами и чугунными скамейками, на которых никто никогда не сидит, потому что это не тот двор, где сидят.

И вот я иду. Пакет в одной руке, сумка на плече, наушник в ухе - слушаю хьюстоновскую «Queen of the Night». Идеальный момент, чтобы наткнуться на два мужских силуэта в дальнем конце двора, которые стоят друг напротив друга с таким видом, будто сейчас начнётся что-то очень, очень глупое.

Я остановилась.

Ник - в чёрном. Всегда в чёрном. Тактические штаны, куртка с кучей карманов, ботинки на толстой подошве. Он стоял, чуть наклонив голову, - так он всегда стоит, когда думает. Или когда готовится убить. Сложно отличить. Лицо - как маска: ни одной эмоции, ни одного лишнего движения. Глаза тёмные, спокойные. Слишком спокойные. Как у человека, который уже всё решил.

Кир - наоборот. Широкий, седой, в расстёгнутой красной клетчатой рубашке поверх белой водолазки, с золотой цепью на шее, которую он носит с таким достоинством, будто это орден. Он улыбался. Конечно, он улыбался - Кир всегда улыбается, даже когда ему ломают нос. Ему сорок семь, и выглядит он на сорок семь, но носит это так, будто сорок семь - это не возраст, а звание.

Они стояли в десяти метрах друг от друга. Между ними - мокрый асфальт, опавшие прошлогодние кленовые листья и моя будущая мигрень.

О нет, - подумала я. - Опять.

- Так, - сказала я вслух, потому что иногда я разговариваю сама с собой, и 1997 год - это не повод стесняться. - Это что, опять из-за меня?

Ник не повернул головы. Кир - повернул, улыбнулся шире и развёл руками:

- Малая, ты как раз вовремя. Мы тут с Ником собирались обсудить кое-что. По-мужски.

- По-мужски - это ты двумя руками, а он - ногами? - спросила я.

Кир засмеялся. Звонко, от живота, запрокинув голову. Ник не засмеялся. Ник вообще не помню, чтобы смеялся.

- Нет, - сказал Кир, вытирая глаза. - По-мужски - это мы оба кулаками. И никто не падает. В идеале.

В идеале, - подумала я. - Какой оптимист.

И тут Ник пошёл.

Не побежал. Пошёл. Быстро, ровно, без рывка - просто начал сокращать расстояние, как будто пространство между ними было ошибкой, которую нужно исправить. Кир перестал улыбаться. Не сразу - улыбка слетела с лица, как осенний лист с ветки, - но я заметила. Я всегда замечаю, когда Кир перестаёт улыбаться. Это как когда в кино выключают музыку: ты понимаешь, что сейчас будет плохо.

Первый удар - я даже не увидела его. Услышала. Хряс-к! - звук, с которым кулак встречает что-то твёрдое, не лицо, а блок. Кир выставил предплечье, и удар Ника пришёлся в него, и я поняла это по тому, как дрогнул воздух. Не увидела - почувствовала. Как отдалённый гром.

Пакет с апельсинами дрогнул у меня в руке. Один апельсин выкатился и покатился по мокрому асфальту с таким невозмутимым видом, будто это его двор и его драка.

- Мерлин, - прошептала я.

Кир ушёл с линии удара - шаг влево, поворот - и ударил сам. Справа, прямой, тяжёлый. Ник уклонился, но не полностью: кулак Кира прошёл по скуле, и я увидела, как голова Ника дёрнулась. Звук был - как когда стучишь костяшкой по пустому глиняному горшку. Глухо. Пусто. Страшно.

Ник не издал ни звука. Ни звука. Просто вернул голову на место, будто это была деталь, которую кто-то сдвинул, а он поставил обратно, и пошёл дальше.

Он же не остановится, - подумала я, и сердце ушло в пятки, и ушло с такой основательностью, будто собралось там жить. - Он вообще не собирается останавливаться.

Дальше было быстро. Очень быстро. Быстрее, чем я успевала думать.

Ник нырнул под очередной удар Кира - тот замахнулся широко, с размаху, как рубят дрова, и Ника просто не оказалось на месте. Он ушёл вниз, в перекат, и я видела, как его плечо коснулось мокрого асфальта, как он перекатился - раз, - и ударил снизу, снизу вверх, кулаком, который появился словно из-под земли. Кулак вошёл Кирy под рёбра. Точно. Глубоко.

Кир выдохнул - не крикнул, а именно выдохнул, как будто из него выкачали воздух насосом. Звук «уффх», мокрый, тяжёлый. И отступил. Один шаг. Два.

- Неплохо, - сказал Кир. Голос был ровный, но глаза - глаза стали другими. - Совсем неплохо для молодняка.

Молодняка?! - подумала я. - Ему тридцать два, Кир, он не молодняк, он просто выжидает, пока ты наболтаешься!

Ник не ответил. Конечно. Он уже двигался - короткими шагами, как боксёр, перестраиваясь, меняя угол. Его ноги в тактических ботинках шлёпали по мокрому асфальту с ритмичным чавканьем, и этот звук - я не знаю почему - был страшнее ударов. Будто метроном. Будто отсчёт.

А потом я посмотрела вверх.

В окне второго этажа, за тяжёлой шторой, - три силуэта. Один массивный, с трубкой. Это дедушка Фанси - я узнала по тому, как он держит трубку, с локтем наружу, как аристократ на охоте. Второй - Тимур Сомегрэлло. Хозяин этого цирка. Я видела только контур: широкие плечи, гладко зачёсанные волосы, руки скрещены на груди. Он смотрел на драку во дворе своего дома так, как смотрят на шахматную партию, где обе фигуры - его.

А между ними, чуть сбоку - третий. Худой, в очках. Сократ. Да, его все зовут Сократом, и нет, это не тот древний Сократ, хотя наш тоже всё время что-то говорит. Он философ. Настоящий, насколько это бывает в криминальном мире. Читает книги. Много книг. И в любой момент может вставить фразу, после которой все молчат - не потому что глубоко, а потому что не знают, что ответить.

- «Война - это путь обмана», - произнёс Сократ, глядя вниз. Голос тихий, носовой, с лёгким кавказским акцентом. - Сунь-цзы, братцы. Тот, кто осторожен, побеждает. Тот, кто яростен, гибнет.

Дедушка Фанси выпустил дым. Тимур не шевельнулся.

Спасибо, Сократ, - подумала я. - Очень вовремя.

А в это время во дворе:

Кир выпрямился. Потёр рёбра - там, куда ударил Ник Удав, - и усмехнулся. Усмехнулся так, как умеет только Кир: криво, с болью, но с удовольствием, будто боль - это часть развлечения.

- Знаешь, Удав, - сказал он, и голос стал другим - тише, мягче, почти интимным, будто они не дрались, а сидели на кухне. - Я вот сейчас подумал. Стою тут, кряхчу. И думаю: а ведь жизнь - она как река, знаешь? Нельзя войти в одну воду дважды. Каждый миг уникален. Каждый удар - неповторим.

Пауза. Он сплюнул кровь на асфальт.

Ник сделал шаг. Молча. Он не слушал. Или слушал, но не считал нужным реагировать. Что, в принципе, одно и то же с Ником - отсутствие реакции и есть реакция. Самая красноречивая.

Удар. Ещё удар. Быстрая серия - два левой, один правой. Кир блокировал первый, пропустил второй (по плечу), ушёл от третьего. Кир двигался хуже Ника - тяжелее, медленнее, - но он держал удары. Он держал удары так, как держат старые дома: что-то внутри сыплется, но фасад стоит.

- Ты злишься, Ник, - сказал Кир, и теперь в голосе было издевательство, тонкое, профессиональное. - Злишься, потому что я с ней разговариваю. И мне это удается легко. Потому что я ей звоню. Потому что я ей нравлюсь.

Ник ударил. Быстро. Больнее. Кир покачнулся.

- Потому что я ей нравлюсь, - повторил Кир, уже тише, уже с хрипом, но с той же усмешкой. - А ты - нет. Ты ей нравишься как друг. Как телохранитель. Как... крайний вариант.

Кир, - подумала я, сжимая сумку так, что ремень впился в плечо. - Кир, заткнись. Заткнись, ради бога, он же тебя убьёт, и я буду стоять тут с пакетом мандаринов и смотреть, как тебя убивают, и мне потом всю жизнь с этим жить.

Ник не ударил. Он остановился. Посмотрел на Кира. Долгий взгляд - секунда, две, три, - и в этом взгляде было всё то, чего не было в его словах за последние месяцы. Всё. Я увидела это. Я увидела это и забыла, как дышать.

А потом он ударил.

Это был не просто удар. Это была комбинация, и я увидела её целиком - как видишь фейерверк: не детали, а всю вспышку разом.

Ник шагнул влево - Кир сместился за ним - и тут Ник сделал что-то, от чего я моргнула. Он схватил Кирa за запястье, развернулся, пригнулся - и бросил. Через себя. Через плечо. Бросок был такой - не знаю, как описать, - Кир взлетел.

КИР ВЗЛЕТЕЛ!!

Сорокасемилетний патриарх криминального мира, с цепью на шее и манерами русского барина, - взлетел над плечом тридцатидвухлетнего наёмника и рухнул на чугунную скамейку.

Скамейка - звякнула! - как клавиша ксилофона. Чугун и кости - звук, который я не забуду. Металлический, гулкий, с хвостом-эхом, ушедшим в кирпичные стены двора.

Я - с открытым ртом.

Боже мой, - подумала я. - Он бросил его на скамейку. Он бросил Кира на скамейку. Это... это же как из фильма. Это не бывает в жизни. В жизни люди дерутся в подвальных проходных и ломают друг другу носы, а не бросают друг друга на чугунные скамейки во дворах особняков.

Кир лежал. Секунду. Две. Я уже хотела закричать - что-нибудь, «стойте», «хватит», «я вызываю милицию» (хотя какую милицию, тут Тимур Сомегрэлло, тут не вызывают милицию). Но Кир - поднялся. Медленно, с хрустом в коленях, держась за поясницу. Поднялся, потрогал спину, поморщился - и рассмеялся.

- Ох, - сказал он, всё ещё смеясь. - Ох, Ник. Ты ведь понимаешь, что за эту скамейку Тимур тебя убьёт? Это антиквариат. Девятнадцатый век. Александра Второго. Её из Царского Села везли.

Он обсуждает антиквариат, - подумала я. - Ему чуть позвоночник не сломали, а он обсуждает антиквариат!!

Сверху, из окна, - голос Сократа:

- «В армии нет постоянной формы победы». А значит - и поражения тоже.

Дедушка Фанси выпустил ещё один клуб дыма. Тимур - всё так же - молча стоял, скрестив руки.

Кир стоял, покачиваясь. Дышал тяжело - я слышала. Хрип, свист, ещё хрип. Как у старого кузнечного меха. Но улыбался. Конечно.

- Ладно, - сказал он. - Ладно. Маладэц. Бросил старика на скамейку. Будет что-то вспомнить в старости. Если доживу, конечно. Что, учитывая нашу компанию, - вопрос.

Ник молча подошёл ближе. Меньше двух метров. Опасная дистанция. Я это знала - не откуда-то, просто чувствовала. Каждая клетка моего тела кричала: «беги», «закрой глаза», «упади на землю и притворись мандарином».

Если бы я была героиней книги, - подумала я, - я бы сейчас сделала что-то умное. Как в «Карме» — той книге Яны Деевой, которую я прочитала за один присест в августе. «Карма: История девочки, перед которой замирали авторитеты». Там девочка - она просто стояла, и все замирали. Просто - стояла. И этого было достаточно. Красиво. Мощно. Я - не та девочка. Я стою с пакетом мандаринов, и один из них всё ещё катится по асфальту.

Кир ударил. Без предупреждения. Без замаха. Просто - удар, левой, быстрый, из стойки, который пришёл снизу - апперкот - и попал Нику в подбородок.

Звук - хрясь! - сухой, костяной. Как щелчок. Нога Ника оторвалась от земли - на секунду, на долю секунды, - и я увидела, как его голова откинулась назад, и я увидела небо между его подбородком и грудью, и я увидела - я увидела, что он не падает.

Он не падает!

Ник молниеносно ударил - в ответ, той же рукой и с той же скоростью. Кулак вошёл Кирy в грудь. Тяжело. Снизу. И Кир отступил. Три шага. Четыре. Споткнулся о край скамейки - той самой, антикварной, из Царского Села и устоял. Устоял, потому что схватился за спинку, и стоял так, вполусогнутый, с окровавленным ртом и горящими глазами.

И они смотрели друг на друга. Оба. Два силуэта на мокром сером асфальте, под серым мартовским небом, между двумя старыми клёнами, которые, казалось, наклонились, чтобы лучше видеть.

Тишина. Настоящая, плотная, как вата.

И в этой тишине - звук. Маленький, нелепый, абсурдный. Мандарин, который выкатился из пакета, докатился до ботинка Кира и остановился. Тихо. Невинно. Будто это его касается.

Кир посмотрел вниз. На мандарин. Потом - на меня. Потом - снова на фрукт. Нагнулся. Поднял. Медленно, с хрустом в пояснице. Повертел в пальцах - окровавленных, содранных костяшках. Посмотрел на Ника.

И сказал:

- Вот. Вот, Ник. Это - знак. Судьба прислала мне мандарин. Мандарин, понимаешь? Золотой плод. Символ солнца и жизни. Символ того, что даже в самой тёмной битве есть свет, надежда и даже витамин С.

Пауза.

- И, кстати, это хороший мандарин. Марокканский!

Я слышала свой голос раньше, чем поняла, что говорю:

- Да ты шутишь...

Кир повернулся ко мне. С оранжевым фруктом в руках и окровавленной улыбкой. С выражением лица человека, который только что произнёс философский трактат о цитрусовых.

- Яночка, - сказал он серьёзно. - Я никогда не шучу. Кроме тех случаев, когда шучу. Что бывает часто. Но не сейчас. Сейчас - это экзистенциальный момент.

- Это что, финал? - спросила я, и мой голос был тоньше, чем я хотела. - Вы оба... Вы оба стоите тут, один - с мандарином, другой - молчит, и это... это финал?

Ник выдохнул. Длинно, через нос. Посмотрел на Кирa. И впервые за всё время, что я их знала сделал шаг к нему. Не удар. Шаг. Протянул руку.

Кир посмотрел на руку. Потом на Ника. Потом на мандарин. Потом снова на руку.

- Ну, - сказал Кир, - раз ты не собираешься меня добивать, - он вложил фрукт в протянутую ладонь Ника, - понеси. У меня руки в крови.

И Ник - взял. Посмотрел на него. Ухмыльнулся чуть.

Я открыла рот от удивления!

И в этот момент они просто - засмеялись. Оба. Одновременно. Как два идиота, которые только что избили друг друга до полусмерти и вдруг поняли, что это было... весело. Кир хлопнул Ника по плечу - тяжело, с хрустом. Ник хлопнул Кира по спине - короче, сдержаннее, но тоже хлопнул.

Они хлопают друг друга по спине, - подумала я. - Они. Хлопают. Друг друга. По спине. Они только что секунду назад пытались убить друг друга - и вот - хлопают. Невероятные!

Сверху, из окна, Сократ не мог не вставить свои пять копеек:

- «Победа - это главное в войне. Если бой затяжной и не приносит победы, оружие тупеет, а мораль падает».

- Закрой окно, - наконец сказал Тимур. Голос - ровный, густой, как у человека, который привык, что его слушают. - Достаточно.

Дедушка Фанси кивнул. Трубка погасла.

***

Они шли ко мне. Оба. Медленно, прихрамывая, в мокрой одежде, с разбитыми лицами. Кир - впереди, Ник - на полшага позади. Два силуэта, на фоне серого неба, - как на фотографии, которую я никогда не сделаю, но буду помнить всю жизнь.

Кир - с улыбкой. Ник - без улыбки, но с чем-то похожим. Не улыбка. Скорее - тень облегчения. Или - тень чего-то, что он никогда не назовёт.

Они остановились передо мной. Два метра. Полтора. Два израненных, мокрых, дурацких, красивых мужчин.

Кир развёл руки - жестом, который одновременно означал «ну вот» и «ну как?». Ник - чуть наклонил голову. Молчали. Оба. И в этом молчании - в этой паузе, в этом провале между двумя сердцебиениями - был вопрос. Не произнесённый. Не нуждающийся в словах. Вопрос, который я читала в их глазах, в их позах, в том, как Кир чуть повернулся к Нику, а Ник чуть повернулся ко мне.

Кто был круче? Кто был любимее?

Кто, Яна?

Ну?

Я посмотрела на Кира. На его разбитую губу, на кровь на подбородке, на золотую цепь, которая висела криво, как неровный месяц. Посмотрела на Ника. На его тёмные глаза, на молчание, на мандарин - мой, марокканский - в его руке.

Я медленно опустила пакет на землю. Поправила сумку на плече. Выпрямилась.

И - достала телефон. Тяжёлый, чёрный, «Нокия 5110». Типа набрала номер. Поднесла к уху.

- Алло? - сказала я. - Скорая? Да. Два парня. Ушибы, ссадины, возможно, перелом рёбер. Нет, не опасно. Нет, не умирают. Просто... дурачки.

Кир моргнул. Ник моргнул. Одновременно. Я не видела, чтобы Ник моргал, - но он точно моргнул.

- Дурачки, - повторила я в трубку, глядя им обоим в глаза. - Конкретно - два дурачка. Один постарше, один помоложе. Дерутся из-за девочки. Нет, не из-за меня. Ну... да, из-за меня.

Кир открыл рот. Закрыл. Открыл. Это - впервые. Кир, который всегда находит слова, - не нашёл.

Ник - посмотрел на мандарин в своей руке. Посмотрел на меня. И - впервые за сегодня- на моих глазах - уголок его губ дрогнул. Не улыбка. Но - дрогнул.

Кир, который секунду назад не нашёл слов, - нашёл одно:

- Малая...

- Нет, - сказала я. - Молчи. Оба. Молчите. Вы... - я набрала воздуха. Выдохнула. Сердце колотилось, но голос был ровный. - Вы оба. Сегодня. Дрались. Из-за меня. И знаете что? Ни один из вас не выиграл. Ни один. Знаете, что это значит?

Пауза. Оба дышали. Тяжело, выжидали.

Внезапно голос сверху из окна Сократа:

- «Если знаешь врага и знаешь себя, не страшись ста сражений»

- ЗАТКНИСЬ, СОКРАТ! - крикнула я, задрав голову.

Окно мгновенно закрылось.

- Вечером, - сказала я. - Вечером оба. В семь. У метро «Беляево». Пойдём в кино. Вместе. И если хоть один из вас... хоть один... - я подняла палец, - ...задерётся, я уйду.

Развернулась. Пошла.

Я шла к выходу. Мокрые ботинки шлёпали по асфальту. Сумка била по бедру. За спиной - два силуэта, две тени, два разбитых мужчин, которые сейчас, наверное, смотрят мне вслед и не знают, что сказать. Один - потому что слова кончились. Другой - потому что они никогда не кончаются, но сейчас - не те.

Двор был пуст. Фонтан - молчал. Клёны - стояли. Всё было тихо.

И я - шла, и улыбалась, и сердце моё всё ещё было в пятках, но понемногу поднималось. Сантиметр за сантиметром. Удар за ударом.

И всё-таки - я оглянулась. Один раз. Последний.

Кир стоял, приложив окровавленный мандарин к разбитой губе, как прикладывают лёд. Ник стоял рядом.

И тут Кир повернулся ко мне. Поднял руку. Улыбнулся - сквозь кровь, сквозь боль, сквозь всю абсурдность этого серого мартовского дня и помахал.

Я не ответила. Но прибавила шаг.

Потому что знала: вечером, метро «Беляево», двое дурачков с разбитыми лицами, одно кино, и я.

Дверь ворот особняка закрылась за спиной. Тихо. Окончательно.

Но это - только начало.

ГЛАВА 1. ПОЛОНЕЗ ДЛЯ МЁРТВЫХ

ДК «Меридиан» пах старой штукатуркой, пыльными бархатными шторами и тем особенным запахом, который бывает только в советских дворцах культуры - смесью хлорки, натертого паркета и чьих-то чужих амбиций, въевшихся в стены за десятилетия.

Яна стояла в третьем ряду, чувствуя, как скрипит под ногами старый паркет зала хореографии. Ей было все еще одиннадцать, но в этот момент она ощущала себя бесконечно усталой. Не физически - тело помнило каждое движение, каждая мышца работала как отлаженный механизм. Устала душа. Устала от того, что приходилось играть роль обычной девочки, когда внутри кипела совсем другая жизнь.

Мать Яны, недавно вернувшаяся из Италии, словно вознамерившись завоевать титул «Мать года», записала дочь на занятия по хореографии в местном доме культуры. Яна вовсе не разделяла энтузиазма родительницы, но устоять перед натиском не смогла: мать твёрдо стояла на своём, упрекая дочь в том, что та вечно пропадает невесть где, а танцы, дескать, помогут приобщиться к прекрасному.

Спустя неделю после памятных событий восьмого марта и возвращения из Грузии Яна уже исправно посещала занятия - четыре раза в неделю. Эти уроки казались ей невыносимой повинностью.

Преподавательницу звали Татьяной, но отчество её Яна так и не сумела запомнить - оно звучало пугающе, словно эхо из мрачных легенд: то ли Архистраховна, то ли Альбатросовна, то ли Генриховна… Да и не имело это никакого значения. Высокая, чрезвычайно худощавая женщина поражала своей угловатой статью: вместо округлых форм - острые выступы костей, а ноги казались неправдоподобно длинными. Когда она исполняла пируэты, порой возникало жутковатое ощущение, будто она вот‑вот закинет ногу себе на шею и обернётся ею, словно шарфом.

Яна изо всех сил тянула носок, устремляя его куда‑то вдаль - в сторону северных районов Москвы (по крайней мере, именно так ей представлялось). Там, в той стороне, её ждали Тимур и все остальные. Пот струился по её лицу и спине, заливая глаза, а в душе вскипала тёмная, первобытная стихия - будто пробуждалась древняя сила кармы, готовая испепелить всё на своём пути. В эти минуты Яна ненавидела весь мир.

- Карманова! - голос педагога, бывшей балерины Большого с исковерканным артритом коленом, разрезал воздух зала. - Ты опять витаешь в облаках! Смотри на ноги! Полонез - это не вальс, это марш королей! Достоинство! Осанка!

Яна кивнула, выпрямляя спину. Зеркальная стена отражала двадцать девочек в черных купальниках и белых гетрах. Все они старались. Все они хотели. Но только одна из них знала, каково это - действительно стоять перед королями ее мира. И смотреть им в глаза, не моргая.

Музыка заиграла снова. Торжественная, медленная, с той самой имперской мощью, от которой хочется либо поклониться, либо бежать. Яна сделала шаг вперед, подняла руку, повела партнершу - высокую, неуклюжую Лену - в сложном рисунке полонеза.

Внутри зала, где отражался свет из потолочных люминесцентных ламп, Яна танцевала не как обычный танцор, а как воин, чья душа разорвана между двумя мирами. Каждый шаг - это баланс между светом и тенью, каждый поворот - словно умение уворачиваться от клинка, который никогда не был в руках. Ее пальцы, как стальные нити, удерживали ритм, а в глазах - холодный огонь, который не боялся ни тьмы, ни лжи.

Внезапно энергия воздуха изменилась.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался шум неприветливого ветра. Яна не обернулась. Ее тело, словно сталь, не дрогнуло, но каждый нерв в ее теле засвистел, как стрелы, готовые вылететь. В периферийном зрении она видела троих: лысого, с золотой цепью, которая казалась жестяной удавкой на его шее; худого с лицом, покрытым шрамами, и глазами, которые не моргали, словно у змеи; и гиганта с бычьей шеей, чьи руки могли разбить камень.

- Карма? - прорычал лысый, его голос был хриплым, как дождь по стеклу, с акцентом, который в Москве означал только одно: конец. Конец детству обычной девочки. - Здравствуй, Карма!

Яна медленно опустила руку. Ее глаза, пронзительные и спокойные, встретились с его взглядом. Не с вызовом, не с страхом - с холодной уверенностью, которая заставляла сердце биться в такт ее внутреннему ритму.

- Ждите снаружи. Пять минут.

Худой усмехнулся, но его смех был сухим, как треск сухого дерева. Они кивнули и вышли.

- Карманова?! - удивленно прошептала учительница. - Что происходит?

Яна молча прошла мимо нее, не оглядываясь. Было бессмысленно что либо объяснять. После событий зимы она уже это поняла. Проще игнорировать.

Ее пальцы слегка сжимались и разжимались в такт шагам. Она прошла в раздевалку, быстро переоделась и уже считала расстояние до выхода, количество людей, варианты. Три против одной. Без оружия. В открытом пространстве. Плохие шансы, но не безнадежные.

Она вышла на парковку. Мартовский ветер обдавал ее холодом, но она не чувствовала его. Воздух пах талым снегом и выхлопами. Черный «Мерседес» стоял у обочины, стекла тонированные, как глаза хищника.

- Садись, - сказал лысый.

Яна посмотрела на машину, потом на троих, потом снова на машину:

- Нет.

Худой нахмурился:

- Что значит нет?

- Я не сажусь в машины с людьми, которых не знаю, - ответила она, скрестив руки на груди. - Говорите здесь. Или я ухожу.

Лысый усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

- Смелая, - сказал он. - Ладно. Говорим здесь.

Он достал пачку сигарет, закурил. Дым смешивался с холодным воздухом.

- Нам нужна твоя помощь, девочка.

- Дальше. - Холодно ответила она.

Худой, будто бы не услышав её, шагнул вперед:

- Потому что если не поможешь, будут проблемы. Большие проблемы.

Яна медленно покачала головой:

- Вы неправильно начинаете разговор. Если вы пришли просить помощь, нужно начинать с «пожалуйста». А не с угроз.