Влюблённая в Анубиса

Яна Белецкая

Влюблённая в Анубиса

Глава 1. Капля крови

Меня зовут Мая, мне двадцать семь лет, и я люблю Анубиса.

Ха-ха-ха! Дорогой читатель, не так быстро. Позволь сперва рассказать немного о себе.

Моя специальность — музейный реставратор-хранитель археологических предметов. Да, звучит очень интересно и непонятно, поэтому попробую объяснить. Моя работа — это смесь глубокой науки, криминалистики, детективного поиска и тонкого ручного труда. Я имею дело с древностями: реставрирую древние артефакты, статуэтки, книги… Моя душа взлетает ввысь и парит на неведомых этому миру вибрациях, когда я вдыхаю жизнь в ветхий предмет искусства.

Не так давно по счастливой случайности — а может, и по воле судьбы — я устроилась на работу в Эрмитаж. Да, кто бы мог подумать! Я работаю в месте, где когда-то жила сама Екатерина Вторая, где она принимала гостей, послов… и откушивала, в конце концов, кофий. Это место невероятной силы и истории. В детстве, прогуливаясь по залам дворца и разглядывая красивые убранства, я мечтала здесь жить. И знаете что? Моя мечта сбылась. Я действительно, можно сказать, теперь живу здесь — на своей работе, в Эрмитаже.

Официально моя должность в Зимнем дворце звучит так: «Младший научный сотрудник сектора реставрации археологического дерева, органики и камня».

В мои обязанности входит:

Первичный осмотр и «допрос» артефактов.Когда в музей привозят новые предметы (например, из запасников или после таможенной конфискации), я исследую их состояние. Использую УФ-лампы и ИК-лучи, чтобы увидеть скрытые трещины, следы древнего клея или затертые иероглифы, невидимые для человеческого глаза.

Консервация (спасение от разрушения).Главное правило реставратора — «не навреди». Я не перерисовываю артефакт, а «консервирую» его состояние, чтобы он не рассыпался от сухого музейного воздуха. Я укрепляю осыпающийся красочный слой на погребальных пеленах, очищаю древнюю бронзу от «болезни металла» (зеленого налета) и удаляю вековую грязь с помощью микроскопа и специальных химических растворителей.

Я работаю в белых хлопчатобумажных перчатках, маске и со стоматологическими инструментами в руках. С помощью скальпелей, ватных палочек и хирургических пинцетов я буквально по миллиметру счищаю наслоения с древних предметов.

Заполнение паспортов памятников.Каждый мой шаг фиксируется. Я веду подробную документацию: делаю макрофотографии «до» и «после», описываю состав материалов (например: «древесина сикомора, левкас, природные пигменты, следы пчелиного воска»).

Моя лаборатория находится в полуподвальном помещении музея, куда не пускают обычных посетителей. Там пахнет спиртом, растворителями, старым деревом и химикатами. Вокруг меня — вытяжные шкафы, микроскопы, коробки из бескислотного картона для хранения вековых находок, баночки с полимерами и… древности. На моем столе могут лежать фрагменты картонажа — оболочки мумии, погребальные статуэтки ушебти, древние амулеты-скарабеи… Благодаря такой работе я постоянно нахожусь в физическом контакте с вещами, которые буквально принадлежали мертвецам и использовались для магии.

Я же совсем забыла рассказать, что работаю именно с древностями Египта! Мое место службы — Отдел Востока Эрмитажа. Сама экспозиция находится на первом этаже Зимнего дворце (тот самый знаменитый Зал Египта с огромными саркофагами и статуей богини Сехмет). Мое же рабочее место скрыто глубоко в подвалах дворца.

В один ничем не примечательный рабочий день моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Утро. Я вышла со станции метро «Адмиралтейская». Тяжелые двери захлопнулись за спиной, отсекая гул подземки. На улице меня встретило классическое питерское утро: мелкий, как пыль, дождь, неоновые блики на мокром асфальте Малой Морской улицы и резкий ветер с Невы. Я плотнее закуталась в пальто и включила наушники, чтобы настроиться на работу.

Я шла мимо строгих фасадов, сворачивая на Невский проспект и направляясь к Дворцовой площади. Под ногами блестела брусчатка. Впереди вырастала монументальная арка Главного штаба, а за ней открывалось бескрайнее пространство площади с Александровской колонной в центре. В серости утра Зимний дворец казался огромным бирюзово-золотым кораблем, застывшим во времени.

Но я шла не туда, где скоро будут толпиться туристы. Моя цель — служебный вход. Я обошла дворец с правой стороны, проходя по Миллионной улице мимо суровых гранитных Атлантов, которые держат портик Нового Эрмитажа. Музей пока еще закрыт для посетителей, в окнах горит дежурный свет. Я подошла к неприметной дубовой двери Комендантского подъезда.

Приложив именной электронный пропуск к валидатору, кивнула дежурному сотруднику Росгвардии на посту. Металлоискатель привычно пискнул на связку ключей. Я оказалась внутри.

Вместо парадных золоченых лестниц я свернула в лабиринт служебных коридоров Нового Эрмитажа. Здесь интерьеры резко менялись: роскошный паркет уступал место старому, стертому до ямок известняку, а стены были выкрашены простой краской. Подняв воротник, я спустилась по крутой винтовой лестнице вниз — в цокольный этаж и подвалы системы «Зимней канавки».

Тут, под массивными кирпичными сводами XVIII века, время текло иначе. Слышался глухой гул старинной вентиляции, пахло сухой штукатуркой, реставрационным клеем B-72 и спиртом. Я шла по бесконечному подземному коридору, мимо закрытых на массивные замки дверей фондохранилищ, пока не остановилась у деревянной двери с табличкой: «Лаборатория научной реставрации памятников археологии. Сектор Древнего Востока».

Поворачиваю ключ в замочной скважине.

Я щелкаю тумблером, и над моим рабочим столом вспыхивает белая бестеневая лампа реставратора, выхватывая из темноты подвала хирургические инструменты и массивный микроскоп.

В самом центре стола, на специальной мягкой подложке, лежит то, ради чего я бежала сквозь питерский дождь, — музейный ящик из плотного бескислотного картона, заклеенный специальной лентой. На его крышке красуется инвентарный бланк с сухими штампами: «Сектор Древнего Востока. Поступление 412-Б. На консервацию и технологическое исследование».

Его привезли вчера поздно вечером, когда я уже ушла. На ящике лежит сопроводительная записка от моего научного руководителя, написанная размашистым почерком: «Мая, это из старых неразобранных поступлений 1920-х годов. Посмотри состав налета. Осторожно, вещь хрупкая».

У меня слегка подрагивали пальцы, когда я надевала тонкие нитриловые перчатки. Я взяла скальпель и аккуратно, чтобы не повредить картон, разрезала защитную ленту. Из коробки мгновенно вырвался едва уловимый, но странный запах — не затхлый музейный подвал, а сухой, горячий воздух, пахнущий вяленой травой, миррой и жженым воском. Этот аромат заполнил всю комнату за секунду.

Внутри, обложенная со всех сторон формованным поролоном и японской микалентной бумагой, лежала она. Я осторожно убирала слои бумаги, пока лампа не осветила статуэтку черного шакала.

Она выполнена из монолитного обсидиана — вулканического стекла. Камень настолько чистый и темный, что кажется, будто он впитывает в себя свет лампы, не отражая его. Шакал застыл в царственной позе: уши напряжены и вытянуты вверх, длинная морда опущена, а глаза… Я замерла, наклоняясь ближе. Вместо пустых глазниц древний мастер вставил в обсидиан золотые диски с тонкими вкраплениями сердолика. Из-за направленного света лампы кажется, что черный шакал смотрит прямо на меня — живым, выжидающим взглядом.

На лапах и основании статуэтки виден странный серый налет, похожий на пепел. Я настроила фокус бинокулярного микроскопа и пододвинула статуэтку ближе.

Моя задача — аккуратно взять микропробу серого налета с основания обсидианового шакала, чтобы понять его химический состав.

В правой руке я держу реставрационный скальпель 11 — инструмент с очень тонким, узким и острой как бритва лезвием. Такие лезвия меняют часто, и это абсолютно новое, стальное. В левой руке у меня крошечная стеклянная пробирка.

Я наклонилась к окулярам микроскопа. Вспышка света от линз на мгновение ослепила меня. Я аккуратно поднесла лезвие скальпеля к лапе шакала, чтобы поддеть чешуйку серого налета.

И в этот момент в тишине подвала раздался глухой, едва слышный щелчок — словно обсидиан внутри коробки незаметно треснул или сместился. От этого звука моя рука слегка вздрогнула. Нож сорвался с гладкого, как лед, вулканического стекла.

Я даже не успела понять, что произошло. Острое лезвие скальпеля с легкостью рассекло тонкий материал перчатки на указательном пальце левой руки и ушло глубоко в подушечку.

— Черт… — прошипела я, отдергивая руку.

Я инстинктивно сжала палец, но из пореза уже толчком выступила темно-красная кровь. Из-за порванной и натянутой нитриловой ткани она не растеклась по коже, а крупной, тяжелой каплей сорвалась вниз.

Я замерла от истинного ужаса реставратора: капля падала прямо на обсидиановую морду шакала, точно на его пасть. Для любого музея это катастрофа — загрязнить древний памятник биологическим материалом. Я судорожно потянулась за стерильным ватным тампоном, чтобы немедленно стереть след, но застыла на месте.

Капля крови, коснувшись черного обсидиана, не растеклась лужицей. Камень начал впитывать её с невероятной скоростью, словно раскаленная пустынная почва — каплю воды. Красный цвет на секунду вспыхнул ярким багровым сиянием в невидимых капиллярах камня, а затем исчез внутри, оставляя обсидиан абсолютно чистым.

И в ту же секунду золотые глаза статуэтки под микроскопом коротко, но отчетливо моргнули.

С этого момента моя реальность раскололась на «до» и «после».

Глава 2. Он меня заметил

Я сидела абсолютно ошарашенная, до боли в суставах сжимая пальцами край рабочего стола. Сердце колотилось где-то в самом горле, заглушая привычный, мерный гул музейной вентиляции. В ушах звенело от звенящей, неестественной тишины, которая мертвым саваном накрыла мою подземную лабораторию.

Вглядываясь в золотые глаза Анубиса, я почти не дышала.

Минуту назад здесь была моя кровь. Густая, темно-бордовая капля, которая сорвалась с рассеченной перчатки и упала прямо на обсидиановую морду древнего бога. Я помнила этот ужас — панический, чисто профессиональный страх реставратора, который только что безнадежно испортил бесценный памятник истории. Но то, что произошло следом, не укладывалось ни в рамки физики, ни в границы здравого смысла.

Камень выпил её. Черный, монолитный вулканический обсидиан впитал мою кровь так жадно и быстро, словно это была иссушенная солнцем почва египетской пустыни, не видевшая влаги тысячи лет. Капиллярные узоры на матовой поверхности шакала на секунду вспыхнули багровым, едва заметным неоновым сиянием, а затем все исчезло. Камень снова стал безупречно гладким. Абсолютно чистым.

И самое страшное… Эти глаза. Золотые диски со зрачками из сердолика. В лучах моей бестеневой реставрационной лампы они коротко, но совершенно отчетливо моргнули. Живой, влажный взгляд дикого зверя рассек полумрак подвала и вонзился прямо в меня.

Я зажмурилась. Сильно, до цветных кругов перед глазами, надеясь, что когда открою их, морок рассеется. «Ты просто переутомилась, Мая, — судорожно зашептал внутренний голос, срываясь на истерику. — Ты торчишь в этом подвале вторую смену подряд. Тебе вредны испарения растворителей. У тебя галлюцинации от запаха старого дерева и химии. Камни не моргают. Боги мертвы уже четыре тысячи лет».

Когда я открыла глаза, статуэтка сидела в той же царственной, неподвижной позе. Но ощущение чужого, тяжелого присутствия в комнате стало настолько осязаемым, что мурашки на руках не исчезали. Воздух вокруг стола резко остыл. Мое дыхание вырывалось изо рта едва заметным белым паром. И этот запах… К привычной музейной сырости примешался плотный, удушливый аромат сухой травы, горькой мирры и жженого воска. Так пахнет в склепах. Так пахнет вечность, запертая в гробницах.

Я потянулась дрожащей рукой к микроскопу, чтобы проверить, не показалось ли мне, но не успела.

В следующую секунду тишину Эрмитажа разорвал оглушительный, истошный рев пожарной сигнализации. От неожиданности я подпрыгнула на стуле. Звук был таким сильным, что, казалось, вибрировали сами старинные кирпичные своды подвала. Под потолком замигали красные лампы аварийного оповещения, безжалостно разрезая интимный полумрак лаборатории кровавыми вспышками. Из динамиков над дверью зазвучал сухой, механический голос автоматического информатора: «Внимание! Пожарная тревога! Всем сотрудникам срочно покинуть помещения согласно плану эвакуации».

Паника, дремавшая внутри, мгновенно переросла в животный страх. Пожар в Эрмитаже — это худший кошмар любого хранителя. Если огонь или вода из систем пожаротушения доберутся до фондов, погибнут шедевры, которые человечество берегло веками.

Но в моей голове сейчас билась только одна мысль: Это из-за него. Это началось из-за моей крови.

Действуя на чистых рефлексах, наплевав на инструкции, я схватила обсидианового шакала. Камень обжег пальцы сквозь порванную перчатку ледяным холодом. Я аккуратно, но лихорадочно убрала статуэтку обратно в картонный ящик, накрыла её слоями японской микалентной бумаги и захлопнула крышку. Сердце колотилось в такт мигающим лампам.

Выскочив в коридор, я оказалась в эпицентре хаоса. Подземный лабиринт «Зимней канавки», обычно безмолвный и сонный, теперь бурлил. Из соседних лабораторий — реставрации графики, органики, тканей — выбегали люди. В воздухе стоял гул голосов, топот десятков ног по каменным плитам пола и непрекращающийся, давящий на перепонки вой сирены. Все направлялись к лестницам, ведущим наверх, к выходам на Дворцовую площадь и Миллионную улицу.

— Мая! Чего стоишь? Бегом! — мимо меня пронеслась Надежда Егоровна, пожилой хранитель фонда керамики, прижимая к груди какую-то папку с документами. Лицо её было бледным.

«Неужели действительно пожар?» — пронеслась в голове пугающая мысль. Я принюхалась, но запаха гари или дыма не было. Был только этот фантомный, преследующий меня аромат древних благовоний, который, казалось, въелся мне под кожу, как въелась моя капля крови, оставшаяся на обсидиане.

Я сделала несколько шагов вслед за толпой, но остановилась. Страх за собственную жизнь на мгновение уступил место профессиональной ответственности и чему-то еще — странному, непреодолимому притяжению. Я не могла просто так уйти. В кабинете остались мои личные вещи, сумка, ключи от квартиры, а главное — он. Запертый в картонной коробке на моем столе.

Развернувшись против течения людского потока, я бросилась обратно в кабинет. Локтями меня задевали бегущие коллеги, кто-то раздраженно крикнул в спину, но мне было плевать. Я влетела в лабораторию, где все еще выл динамик. Схватила со стула свой рюкзак, закинула туда телефон. Взгляд снова упал на коробку со статуэткой. Мне безумно, до дрожи хотелось забрать её с собой, спрятать в сумку, унести подальше от этого воющего безумия. Но я знала: на выходе Росгвардия досматривает всех, а за кражу артефакта из Эрмитажа меня ждет тюрьма.

— Прости, — прошептала я, обращаясь к картонной коробке, чувствуя себя полной дурой.

Заперев дверь лаборатории на ключ (если пожар — пожарные выломают, но мародеры или случайные паникеры не зайдут), я побежала вслед за коллегами. Тяжело дыша, я преодолела крутую винтовую лестницу, взлетела на первый этаж и вместе с остальными сотрудниками протиснулась через массивные двери Комендантского подъезда.

Нас вывели на улицу. Осенний Петербург встретил нас резким, ледяным порывом ветра и колким дождем, который мгновенно остудил мои горящие щеки. Дворцовая площадь была залита светом фонарей и сине-красными огнями пожарных машин, которые с воем влетали на брусчатку со стороны Невского проспекта. Спасатели в тяжелой экипировке уже разворачивали рукава, швейцары в ливреях помогали эвакуировать редких вечерних посетителей, которые растерянно озирались по сторонам.

Нас, сотрудников технических и реставрационных отделов, собрали у арки Главного штаба. Начальство — бледный, взъерошенный директор фонда и заведующие секторами — суетились, пересчитывая людей по головам. Напряжение росло с каждой минутой. Все ждали вердикта: где горит? Что пострадало?

Минут через двадцать к нам вышел начальник службы безопасности музея. Он выглядел не столько напуганным, сколько глубоко растерянным. О чем-то переговорив с нашим руководством, он жестом попросил тишины. Сирена внутри здания наконец-то стихла, и на площадь вернулся привычный шум города, разбавляемый рокотом пожарных моторов.

— Коллеги, соблюдаем спокойствие, — громко объявил завкафедрой, выйдя вперед. — Пожарные провели экспресс-проверку. Никакого возгорания, задымления или неполадок в проводке не обнаружено. Датчики сработали на цокольном этаже, в районе переходов Зимней канавки, но причин для этого не было. Электроника просто… сошла с ума.

По толпе реставраторов прошел шепот облегчения, смешанный с возмущением. Из-за банального сбоя системы всех подняли на уши.

— В связи с тем, что системе безопасности требуется полная перезагрузка и тестирование, доступ в подвальные помещения сегодня закрыт, — продолжил начальник, строго обводя нас взглядом. — Руководство приняло решение досрочно завершить сегодняшнюю смену. Все свободны. Пожалуйста, без паники, направляйтесь по домам. Завтра утром ждем всех по расписанию. Администрация вызовет вам служебное такси, если кому-то далеко ехать.

Строгий, не терпящий возражений тон начальства не оставлял выбора. Нас буквально выставили за ворота.

Я стояла на мокрой брусчатке, чувствуя, как капли дождя стекают по волосам за шиворот. Коллеги вокруг шумно обсуждали «чертову эрмитажную автоматику», кто-то радовался внезапному освобождению от работы, а я не могла избавиться от липкого чувства вины.

Датчики сработали на цокольном этаже. Именно там, где сидела я. Именно в ту секунду, когда обсидиановый Анубис поглотил мою кровь. Это не был сбой электроники. Это был энергетический всплеск такой силы, что современная техника музея приняла его за смертельную угрозу. Божество, спавшее в камне тысячелетиями, сделало свой первый вдох. И этот вдох едва не сжег датчики Эрмитажа.

Я развернулась и медленно пошла в сторону метро, чувствуя, как порезанный палец под кожаной перчаткой начинает странно, пульсирующе гореть, словно внутри него разливалось жидкое золото.

Глава 3. Первая встреча

Я лежала под теплым, пушистым пледом, укутавшись в него почти с головой. На экране раскрытого ноутбука, стоявшего на краю кровати, привычно бубнил мой любимый сериал — тихие, знакомые голоса актеров служили лучшим белым шумом после тяжелого, сумасшедшего дня в Эрмитаже. Мысли лениво путались, тело постепенно расслаблялось, а прямо у меня в ногах, свернувшись плотным теплым клубочком, дремала Несси.

Инесса была моей любимой кошечкой, полноправной хозяйкой этой маленькой съемной квартиры. Ласковая, угольно-черная красавица с короткой, лоснящейся шерстью, которая в темноте отливала благородным серебром. Она тихонько мурлыкала, и этот мерный, вибрирующий звук действовал на меня как самое лучшее успокоительное. За окном давно раскинулась глубокая, глухая питерская ночь. Сырой осенний ветер швырял капли дождя в стекло, но здесь, в коконе из пледа и кошачьего тепла, мне было безопасно. Постепенно меня тоже непреодолимо клонило в сон, веки налились свинцом, и я незаметно для самой себя провалилась в глубокое, бездонное царство Морфея.

Я проснулась внезапно, словно от толчка, глубокой ночью. В комнате царил абсолютный, зловещий полумрак. Сериал на ноутбуке уже давно закончился, и экран устройства послушно перешел в спящий режим, больше не освещая комнату своим мягким синеватым сиянием. Я нащупала рукой телефон, лежащий на тумбочке, и вгляделась в экран. На часах было ровно три ночи. Колдовской час. Время, когда грань между мирами истончается до предела.

Я шумно потянулась, заставив плечи и уставшую за день спину громко похрустеть. Все тело жутко затекло от неудобной позы, в которой я уснула. Воздух в спальне казался странным — слишком холодным и каким-то густым, почти осязаемым. Я повернулась набок, чтобы приласкать кошку, но Несси рядом не было. Место в ногах, где она спала, уже успело полностью остыть.

Вдруг изголодавшуюся по звукам тишину квартиры прорезало тихое, прерывистое мяуканье. Оно доносилось откуда-то из коридора, за плотно прикрытой дверью спальни.

— Нес?.. Несси… — со странным, внезапно уколовшим грудь волнением проговорила я в темноту.

Кошка не прибежала на мой зов, как делала это обычно. Напротив, я продолжала отчетливо слышать её мяуканье, но оно было каким-то совершенно странным, чужим. Интонация, доносившаяся из коридора, была абсолютно не присуща моей ласковой Нес. В её голосе не было страха или требования еды. Она словно разговаривала с кем-то. Издавала короткие, горловые звуки, по-кошачьи задавала вопросы и как будто бы внимательно выслушивала невидимого собеседника, а затем тихо отвечала кому-то. От этой противоестественной «беседы» у меня по коже побежали крупные ледяные мурашки.

Я с трудом сбросила с себя потяжелевший плед, встала с кровати и босыми ногами тихо вышла в темный коридор. Сердце внутри начало ускорять свой бег, глухими ударами отдаваясь в висках. Странное мяуканье кошки теперь совершенно отчетливо раздавалось из кухни.

«Наверное, просто проголодалась, — пронеслась в голове трусливая, успокаивающая мимолетная мысль, за которую я ухватилась как за спасительную соломинку. — Забыла, что я покормила её перед сном, вот и капризничает».

Я сделала несколько шагов по холодному ламинату и направилась на кухню. Но стоило мне переступить порог и заглянуть внутрь, как реальность вокруг меня с треском раскололась. В следующую секунду я просто не поверила своим глазам. Разум отказывался обрабатывать увиденное, а сердце внутри грудной клетки пропустило тяжелый удар, замерло и упало куда-то глубоко в ноги, оставив после себя звенящую пустоту.

Посреди моей маленькой, темной кухни стоял мужчина. Высокий… нет, просто огромный, невероятно монументальный. Он казался живым изваянием, чьи широкие, развернутые плечи и крупные, рельефные руки физически не могли принадлежать обычному человеку. Он едва не задевал головой потолок. От его безупречного, мощного тела исходил мягкий, приглушенный, холодный и почти синий свет, который прорезал ночную тьму кухни, отбрасывая на стены длинные, причудливые тени.

Но самым шокирующим было не это. Этот пугающий полубог стоял посреди моей кухни и бережно держал на руках мою кошку. Самодовольная и капризная Несси, которая никогда не давалась в руки чужакам, сейчас ласково, с кошачьим обожанием прижималась к его монолитному, словно высеченному из камня торсу. Она блаженно щурилась, а он с бесконечной, пугающей нежностью медленно гладил её по голове и черной, блестящей спинке своими огромными пальцами. Длинные, черно-угольные волосы мужчины, густые и тяжелые, ниспадали пышной, шелковистой капной по его широким плечам и рельефной спине, смешиваясь с полумраком.

В следующую секунду мужчина плавно, без единого звука повернул голову и взглянул прямо на меня. В ту же минуту его глаза вспыхнули ярким, потусторонним золотым светом. Этот мистический огонь на мгновение озарил его лицо — невероятно красивое, с правильными, жесткими чертами и неестественно бледной, словно светящейся изнутри кожей. Но когда я подняла взгляд выше, дыхание окончательно перехватило.

На голове у мужчины, прямо из его роскошной угольной капны волос, вздымались и слегка дымились два черных уха. Большие, остроконечные уши то ли дикой собаки, то ли… шакала??? Мой разум мгновенно перенесся назад, в душный подвал Эрмитажа. Эти уши были в точности такими же, как на той злополучной обсидиановой статуэтке, которую я исследовала несколько часов назад. Острые, идеальной формы, они казались отлитыми из темного вулканического стекла, и от них едва заметно поднимался призрачный, полупрозрачный дым, пахнущий миррой и погребальным костром.

Я попыталась закричать, вскрикнула от дикого, первобытного иссушающего испуга, но голос предательски задрожал, сорвался и застрял в пересохшем горле. Вместо крика я смогла лишь едва слышно прошептать:

— Кто… кто вы?..

Мужчина не ответил сразу. Он лишь опустил свои светящиеся золотом глаза на Несси и с удивительной, бережной нежностью отпустил кошку на пол. Оказавшись на ламинате, Инесса даже не подумала отбежать в сторону или зашипеть. Напротив, она замурлыкала еще громче и продолжила тереться и виться возле его мощных, мускулистых и накачаных голеней, признавая в нем своего истинного господина.