Игра

– Господи, Крис, я так волновалась! Ты где был? – прокричала мать в трубку.

– Привет, мам… Дела были.

– У тебя голос странный. Что случилось?

Он сглотнул. И как она все замечала?

– Да нет, все хорошо.

– И все-таки? Что ты делал?

Эти допросы его раздражали.

– Покупал подарок для Сильвии.

Мать тяжело задышала.

– А ты не слышал о террористе на Мариахильферштрассе? В новостях показывали людей из «Кобры» в масках. Ты тоже был?

– Ах, это. Нет, не моя смена. Но теперь-то все в порядке.

– Потому что какой-то таксист его переехал. Говорят, он настоящий герой.

– Хм. – Бранд отхлебнул еще виски. Алкоголь обжигал горло. Вообще-то виски он запивал обильное количество еды. Но сегодня выпивка поможет переварить увиденное.

Он все сделал правильно. Может, в глазах других это правильное было неправильным. Бранд ни в коем случае не мог допустить, чтобы мама узнала о его действиях. О других погибших он ей тоже ничего не сказал.

– Как там Сильвия? – спросил он, чтобы отвлечь ее, и подумал о сумке, которую после всего уже не смог найти. Видимо, кто-то ее прихватил.

– Волнуется. Представь себе, специально для нее выступит целый оркестр. Правда, замечательно?

– Хм, – повторил он. Действительно замечательно, что сестра счастлива, но эти разговоры, как правило, быстро переводились на него самого, его отношения и вообще на внуков, а вот это ему уже не нравилось.

– Ты когда приедешь?

Он был уверен, что уже говорил, но, видимо, голова у мамы шла кругом от свадебных приготовлений.

– Послезавтра, первым же поездом. Сможешь меня встретить?

– Позвони, если будешь опаздывать.

– Конечно.

– Ой, слушай, ты же, наверное, не знаешь…

Она стала рассказывать ему о кузине, которая была та еще штучка, и якобы намеревалась на свадьбе что-то такое выкинуть, и ее во что бы то ни стало нужно отговорить. Мыслями Бранд тем временем был далеко. Перед глазами стояла бетонная колонна, сдутая подушка безопасности…

Раздавленное тело.

Тому, кого внедорожник в несколько тонн впечатал в бетонный столб, никакая экипировка не могла помочь. От жизненно важных органов осталась мизерная часть того, что еще классифицировалось как живое. На сухом медицинском языке это называлось «множественной травмой» – термин, который совершенно не соответствовал внешнему виду умершего. В голове смешивалось недавно виденное и уже пережитое старое. Утопленники, упавшие на рельсы, полуразложившиеся старики и самоубийцы, стрелявшие себе в голову. Бранд знал, что ему не спрятаться от этих картинок. Отвращение и ужас не должны влиять на его работоспособность. Никто не должен знать о мертвецах, которые навещали его иногда во сне. Как и о том, что без алкоголя и рисунков спокойно уснуть после истории, подобной сегодняшней, невозможно.

Стоило Бранду закрыть глаза, как стрелок снова завладел его сознанием. Голова была в порядке, выражение лица – почти умиротворенное, но внутри – мешанина из костей, крови, мяса и внутренностей.

– Что ты об этом думаешь?

Он вздрогнул. О чем она говорит?

– Э-э… Думаю, что это хорошо! – ответил он наудачу.

– Хорошо? Крис, у тебя температура?

– Мам, слушай, я дико устал.

– Ты меня не слушал, – возмутилась она.

– Извини. Я через два дня приеду домой, и мы поговорим, ладно?

Через несколько мгновений в квартире вновь воцарилась тишина. Он отложил телефон, лег на диван и уставился в темный потолок.

Мать не злилась, она просто волновалась. Бранд знал, что самым заветным ее желанием было видеть его полицейским в родном Гальштате, где на узких улочках он следил бы за тем, чтобы толпящиеся китайские туристы не наступали друг другу на ноги. Если бы он в придачу женился на местной барышне и нарожал бы матери внуков, мечта ее жизни исполнилась бы окончательно. Он же не представлял для себя службы обычным полицейским на Гальштатском озере, где один день не отличается от другого, неделя проходит за неделей, месяц за месяцем, проходит вся жизнь, в конце которой он упокоится в Гальштатской земле. Бранд был счастлив в Вене. Здесь были друзья, иногда случались временные увлечения, хотя пока и ничего серьезного. И что с того? Ему двадцать девять. Ни малейшего повода беспокоиться в этом возрасте.

Он встал, поискал пустой холст, но не нашел. Что ж, придется взять картину, которую он и так терпеть не мог, она из тех времен, когда он пытался писать пейзажи, чтобы произвести впечатление на эту Кики. Вид из Национального парка Донау-Ауэн. Зеленое на зеленом, гармония, надежда, покой. Отвратительно. Кики понравилось. Только он хотел подарить ей картину, как Кики его отшила. Еще одна причина, чтобы избавиться и от пейзажа.

Он взял валик и черную краску. Черная грунтовка как нельзя лучше подходила для закрашивания мотива, который следовало закрасить и в голове тоже. Быстрыми движениями он стал катать валиком по Дунайской пойме. Действовало хорошо.

3

Гамбург, 22 часа 55 минут

Мави Науэнштайн, школьница

Мави решилась. Она сделает это.

Она села на подоконник в своей комнате, подлезла под оконной перемычкой и спустила ноги вниз. Потом повернулась и ногами нащупала опору, держась одной рукой за подоконник. В другой она держала подарок. Правой ногой она нашла опору громоотвода.

Ловко ориентируясь в темноте, она ухватилась за металлическую проволоку и ступенька за ступенькой стала спускаться, пока не достигла козырька над входом. Там она опустилась на колени, нащупала водосточную трубу, от которой вертикально вниз тянулся дождевой сток. Мави бросила подарок в мягкую траву, обеими руками обхватила трубу, проскользила по ней два метра и спрыгнула. Почти бесшумно приземлилась на газон перед виллой Науэнштайн на Харвестехудер Вег и села на корточки.

Никто не мог ее видеть.

Видеокамеры ее засечь не могли, и действовала она тише любого взломщика. Раньше она так уже делала. Но не в это время суток.

Подарок был в полной сохранности. Мави подняла его с земли, юркнула в гущу кустов, растущих по бокам от подъездной дорожки, и снова стала ждать. Если отец ее сейчас застукает, наказание, может, и не будет таким уж строгим. Она всегда могла что-нибудь наболтать. Например, что у нее кое-что выпало из окна, и она быстренько, без лишнего шума, хотела поднять.

Она подумала. Нет, не пойдет.

Он ей строго-настрого запретил снова спускаться по фасаду. Хватало ничтожного повода, а иногда и вовсе никакого, чтобы отец схватился за трость. На прошлой неделе она напортачила на кухне, когда мыла посуду, – разбила одну из его любимых чашек. За это он ее поколотил. По его утверждению, для ее же пользы. Как часто случалось. Но если он застанет ее сейчас врасплох, то сделает по-настоящему больно. Наверное, так же больно, как в прошлом году после ее истерики со слезами, когда родители вдрызг разругались на пути из Италии. Тогда же прозвучало слово «развод». Мави была в таком отчаянии, что безостановочно плакала. На одной бензоколонке в Южном Тироле на ее рыдания обратил внимание полицейский патруль и потребовал от отца документы. Ни он, ни мать не проронили потом ни слова до самого Гамбурга. А когда приехали домой, она получила такую трепку, что три дня после этого не…

Не думай об этом.

Но она хотела, нет, она должна рискнуть. Сегодня она должна сделать то, что считает правильным. Неважно, что будет завтра.

В животе запорхали бабочки.

Она вспомнила Силаса, его милую улыбку, ямочку на подбородке, уверенную походку. Еще то, как две недели назад он пригласил ее к себе на день рождения. Просто так. Ее, которая ни разу не бывала на настоящей вечеринке.

Она нравилась ему.

С того момента она ощущала нечто, что затмевало все остальные чувства, перекрывало страх любых последствий. Да, она ему нравилась. Точно. И пусть ее посчитают глупой, она знала: эта вечеринка – настоящий шанс для нее.

Мави подслушала, как две ее одноклассницы обсуждают Силаса. Мол, живет он с матерью, в огромной квартире на Рюбенкамп, и вечерами частенько один. Отец их бросил, поэтому матери приходится зарабатывать на жизнь по ночам на Паули[3]. Мави оставалось надеяться, что женщина занималась не тем, о чем она подумала в первую очередь.

Силасу уже исполнилось восемнадцать, он был самым старшим в классе. Он один раз оставался на второй год и теперь учится с ней. Судя по рассказам, его жизнь была невероятно насыщенной, и сама мысль, что она придет к нему, что будет с ним, что он будет ее оберегать, была столь дерзкой, что Мави не решалась вдаваться в подробности.

Он был ей нужен.

Он поможет ей покончить с ее теперешней жизнью, в которой так мало радости и так много боли. Она представила себе, как будет рядом с ним. Даже о совместной жизни подумала, когда-нибудь в будущем. Он не причинит ей боли. Ни ей, ни их детям.

Подарок для него она купила на деньги, которые сэкономила на еде. Целых десять дней она отказывалась от школьных обедов. Итого получилось пятнадцать евро, о которых родители ничего не знали. Она пронесла подарок в свою комнату, а подарочную бумагу нашла в вещах матери и обрезала ее ровнехонько по перфорации, чтобы не было заметно, что чего-то не хватает. Она чувствовала тревогу. Тревогу и опасность. Мать не любила, когда рылись в ее вещах.

Мави казалось, что она правильно поступает. Словно бы приглашение Силаса зажгло в ее жизни огонек. Она понимала, что из него может разгореться пламя. И пусть.

Но сначала она пойдет на вечеринку. До Рюбенкампа пешком идти было больше часа. К тому времени все, возможно, уже бы закончилось. Поэтому она придумала гораздо лучший способ.

Она сидела под сенью кустов, внимательно следя за происходящим вокруг. Висела полная луна. Легкий ветер гладил ее по волосам, было тепло, хотя пошел одиннадцатый час. Ей пришлось ждать допоздна, чтобы удостовериться, что родители спят и уже точно не придут проверить дочь. Они так о ней заботились. До сих пор.

В какой-то момент она встала и побежала к воротам. Пройти через них обычным способом она не могла из-за камеры, пришлось обходить. Но с ее ловкостью залезть на стену и соскользнуть снаружи по столбу с дорожным знаком ничего не стоило.

В окнах соседей темно. Нет, они не расположены близко к окнам Науэнштайнов. Но если кто-нибудь увидит ее сейчас здесь, то сразу позвонит в полицию, и эффект будет ровно таким, как если бы ее выдали прямо отцу.

Она удалялась от дома. Первые метры еще на цыпочках, но с каждым следующим шагом все более уверенно, пока не перешла на бег и окончательно не оказалась вне зоны слышимости соседей. Миновав Высшую школу музыки и театра, она засмеялась, громко засмеялась. Она побежала быстрее, теплый ветер обдувал лицо, на автобусной остановке стоял пристегнутый замком велосипед. Никто не должен был знать, что это ее велосипед. Никто не мог этого знать. Она когда-то нашла его и на сдачу от подарка Силасу купила кодовый замок, рваные короткие шорты и черный облегающий топ на бретельках. Положила вещи в неприметный пластиковый мешок и привязала к велосипеду. Теперь она их вытащила, сняла с себя тренировочные штаны и надела шорты. Голые ноги сияли в свете луны. Следом надела верх. Он действительно был узким, но все же закрывал след от ожога на спине. Мави довольно себя оглядела. Стройная фигура, хорошие пропорции. Этот наряд, который никогда бы не одобрили родители, произведет на вечеринке настоящий фурор. Даже примерка в KiK на Баумайстерштрассе стала определенным событием. Как будто ей из зеркала подмигнул совсем незнакомый человек. Девочка, которая сама решала. Девочка, у которой было будущее. Но сегодня вечером она пойдет, нет? Должна пойти намного дальше.

Она вскочила на велосипед и нажала на педали. Быстро промчалась мимо собачьей лужайки. Длинные каштановые волосы, завязанные на затылке в конский хвост, колыхались по плечам. Справа сверкал Аусенальстер[4]. Мави повысила передачу. По пешеходной дорожке шел один-единственный человек, который следил только за своей собакой. Так или иначе, в этом одеянии ее никто бы не узнал. Дорога вела мимо египетского консульства и уходила резко вправо, через Альстер, затем поворачивала налево на улицу с велосипедным движением.

Мави хорошо знала маршрут. Она почти каждый день ездила здесь на велосипеде в школу. На ее официальном велосипеде, который сейчас стоял дома в гараже. На этом ехать было гораздо менее удобно. Заднее колесо расхлябано крутилось, цепь просела, кроме того, передача то и дело переключалась. И все равно было классно. Может, потому, что забрать потрепанную железяку было первым, что она решила сделать самостоятельно. Ей нравилось это ощущение.

Так же, как ей нравилось делать запретные вещи. Всегда нравилось. Неважно, доставалось ли ей потом от отца или матери, в ней сидело что-то такое, что подталкивало к нарушению границ. Она даже понимала, почему родители ей не доверяли. Но Мави не могла иначе.

Потому что во мне сидит дьявол.

По крайней мере, так заявляла ее мать, когда не знала, как быть дальше. Но ведь это полная ерунда. Мави была уверена, что дьявола нет. Уж во всяком случае, не верила она в козлоногое рогатое существо, вселявшееся в человека и толкавшее его на совершение злодеяний, как в этом пыталась убедить ее мать. Дьявол – в самых ужасных вещах, которые творит человек, за которые только он и несет ответственность, а не какое-то таинственное существо.

Мави всегда с трудом улавливала ход мыслей матери. Строго говоря, она не верила в церковь, куда часто ходила по ее желанию. Порой ей казалось, что даже отец идет туда не по доброй воле. Она никогда не слышала от него ничего, связанного с религией. Наоборот. Иногда, когда матери не было рядом, отец ругался, как извозчик. В такие моменты Мави чувствовала с ним более тесную связь, чем в другие.

– Эй! – окрикнул ее кто-то. Человек вышел на дорогу, не посмотрев по сторонам. Мави не притормозила. Ловко его обогнула и надавила на педали. Незнакомец послал ей вслед еще парочку ласковых, но она была уже далеко за углом, на Мариа-Луизен-Штрассе.

Проехала на красный и представила себе, как придет в квартиру Силаса. Интересно, как он живет? И что скажет насчет подарка? Она так тщательно его выбирала, но вдруг с тревогой подумала, что восемнадцатилетнему парню подарок может показаться нелепым. Станет ли он распаковывать его в присутствии гостей? А что дальше? Ее поднимут на смех?

Над ней часто насмехались. Чаще всего из-за одежды, которую ей приходилось носить. Или из-за ее благородного имени – официально оно звучало как Мави фон Науэнштайн, – ей самой оно казалось смешным и в Йоханеуме совершенно неуместным. В эту школу отец отправил ее три года назад. Якобы из-за ее непослушания. Но Мави знала, что тот больше не мог себе позволить оплачивать частную школу Брехта. Она подслушала его телефонный разговор с банковским клерком, когда отец просил отсрочку по погашению кредита. После этого он плакал. Мави подошла к нему, чтобы утешить, но эффект получился ровно обратным: в тот момент, когда она положила отцу руку на плечо, его грусть моментально сменилась на ярость.

Мысль о роли неудачницы в гимназии больно кольнула. Впрочем, идея, что вечеринка могла быть всего-навсего уловкой, чтобы ее заманить, не заставила себя ждать. Нужно ли ей туда идти? В конце концов, все только и ждут появления глупой курицы, чтобы поржать. Или никакой вечеринки нет, и она окажется перед закрытыми дверьми? Но ей хотелось доверять Силасу. Очень хотелось.

Очень?

Давление на педали ослабло. Теперь она заметила, что вспотела. От нее будет пахнуть? Об этом она совершенно не подумала. И они все отвернут носы, как только она войдет.

Она подумала развернуться, но мгновение спустя запретила себе эти мысли. Однако сомнения уже давно закрались.

Возле школы она остановилась. Она была готова надавать себе пощечин. Стоит тут, полуголая, вся, как дура, потная. Чуть севернее от школы, прямо перед ней располагался городской парк, куда она часто ходила, но ни разу в одиночку и тем более ночью.

Жутковато в темноте.

Слезы подступили.

«Только не разревись тут», – мысленно приказала она себе, но вот уже почувствовала сырость на щеках. Хорошо, что она без косметики, иначе в гостях на Рюбенкамп выглядела бы еще хуже. Если она когда-нибудь пойдет в эти гости. Мысль вернуться домой была, по крайней мере, столь же заманчива, как и желание пойти на вечеринку.

«Поеду домой», – решила она.

В этот самый момент послышался мужской голос.

– Привет?

Мави посмотрела в ту сторону. Увидела полицейскую машину. Как она подъехала, Мави не слышала.

– Все в порядке? – спросил полицейский, сидевший справа от водителя.

И когда она от испуга не нашлась что ответить, он открыл дверь и вышел.

Мави успела подумать только одно.

Отец меня убьет.

4

Штутгарт, 23 часа 1 минута

Вернер Кракауэр, журналист

Кракауэр сидел за компьютером. Он чуял, что это она. Деталь пазла, которая подсказывала, что этот пазл в принципе существует.

Читая статью, он почувствовал, что дрожит.

– Онлайн ньюз, Южный Тироль [5] — По лесу ходит человек без рук

Больцано. Нечто ужасное предшествовало тому, что описали очевидцы ранним утром в субботу в горной деревне Колерн в горах над Больцано. Молодые люди, ночевавшие в лесу в палатке, проснулись около шести утра от странных звуков. По словам Рихарда Р. (22), они со спутницей сначала подумали, что где-то поблизости ранено животное. Решили проверить и после недолгих поисков наткнулись на связанного мужчину, который потерял сознание прямо у них на глазах. Им оказался местный кузнец Петер Г. (30), у которого отсутствовали обе руки. Подробности произошедшего пока неизвестны. Тяжело раненного мужчину доставили в центральную больницу Больцано, где ввели в искусственную кому. По словам лечащего врача, пострадавшему невероятно повезло: туристы немедленно вызвали спасателей и оказали первую помощь.

«Тем не менее пациент в критическом состоянии», – сказала врач Элиза Бертаньоли в своем первом заявлении. Полиция обнаружила обе отнятые руки, но состояние пострадавшего не позволяет их пришить. Каким образом он остался в живых и что произошло, остается загадкой. По мнению сотрудников полицейского управления Больцано, речь идет о преступлении. Более конкретной информации следует ожидать самое раннее на следующей неделе.

У Кракауэра было необходимое доказательство. Теперь пути назад нет. Он это сделает. Он почти заставлял себя не суетиться, работать системно, последовательно – в точности как он привык.

Прежде чем зайти в даркнет, он предпринял обычные меры безопасности. Никакой премудрости в этом не было, даже для человека, выросшего без компьютера. Несколько кликов мышкой – и вот уже никто не в состоянии отследить, чем он занимается в анонимном сегменте интернета. И все же его план был сопряжен с невероятным риском.

Риском.

Он засопел. Вся жизнь – риск. С тех пор как ему диагностировали рак легкого, с тех пор как, несмотря на операцию и химиотерапию, врачи объявили, что жить ему осталось несколько месяцев, все стало по-другому. Раньше он бы никогда не решился на то, на что решился сейчас. Сейчас его жизнь утекала, словно песок сквозь пальцы, поэтому самое время создать то, что его переживет. Он попрощается с этим миром под звон литавр. Может, посмертно ему присудят награду. В любом случае он привлечет к себе огромное внимание и даст новый импульс газете, в которой работал, – «Штуттгартер Блатт». Неважно, что его жизнь кончена, он останется в памяти как грандиозный репортер-разоблачитель и станет примером следующим поколениям журналистов.

Он потряс головой, чтобы отогнать мысли. Пока что разоблачать нечего. Он поводил пальцем над компьютерной мышью. Всего один клик – клик на сотню тысяч евро – и он будет в деле. Кракауэр вспотел.

Деньги для вступления в «Охоту» он наскреб, заложив квартиру и обманув банк. Он рассказал клерку, что с дома его родителей в Марбелье штормом сорвало крышу. Тот поверил и не стал вдаваться в подробности. Ведь Кракауэр был хорошим, надежным клиентом, так что причин копаться или задавать неудобные вопросы особо не было.

Он долго не сможет платить по кредитам. Но у банка была его квартира в качестве залога. Ее продадут с торгов. Адвокаты, нотариусы и суд по наследственным делам неплохо заработают, остальное получит его бывшая жена. Никто от его смерти не пострадает. Ровно наоборот.

Моя смерть станет хорошим гешефтом [6].

Кракауэр рассмеялся и тут же неизбежно закашлялся. Поднес руку ко рту, а потом незаметно для себя положил ее на мышь. На пальцах была кровь. Но сейчас это не имело значения.

Значение имела «Охота». Его последний шанс как журналиста сделать большое расследование. Раньше он планировал заняться другой темой – речь там шла о нелегальных вещах, которых было полно в даркнете. Торговля наркотиками и оружием – самое безобидное. В даркнете можно было с легкостью нанять киллера или наблюдать, как всякое отребье насилует детей. Но Кракауэр не хотел тратить на это время. Он решил сосредоточиться на «обычных» наркотиках и в рамках небольшого служебного бюджета провернуть пару-тройку пробных закупок. Разумеется, перед публикацией материала он бы передал все полиции. Вроде бы ничего опасного.

Но потом на форуме он вышел на эту «Охоту». Ты готов перешагнуть все границы? Простой вопрос под загадочным шестнадцатизначным веб-адресом с доменом .onion. Вслед за этим – столь же загадочный получатель платежа, которому нужно было перевести большую сумму, чтобы получить доступ. В другом случае подобный сайт вызвал бы у него усталую усмешку. В Сети на каждом шагу развод и мошенники. Вскоре Кракауэр узнал через одного инсайдера, что это сейчас в даркнете «самая круть». «Настоящий хайп», за которым можно следить по разным форумам и соцсетям. Конечно, не в «Фейсбуке»[7]. У даркнета свой собственный «Фейсбук» и куча других чатов на любой вкус. Все это работало ниже ватерлинии, но все равно работало.

Итак, на портале Охоты происходило соревнование, смысл которого заключался в том, чтобы выслеживать людей, которые каким-либо образом помечались в качестве жертв.

Полиция же блуждает в потемках…

Размер джекпота, который ждал самого удачливого охотника, – гигантский.

– Если тебе интересно, заходи сам, – подбросил ему идею один из охотников, с которым он списался на форуме.

Очередной приступ кашля помешал сделать последний клик. Он отвернулся и согнулся пополам.

Когда приступы стали продолжительными, он попросил начальство разрешить ему некоторое время работать из дома. Он снова прибегнул ко лжи, в которой главную роль играли родители. В этот раз они якобы жили рядом, и ему приходилось за ними ухаживать, а это означало, что работать он сможет лишь урывками. С тех пор вся коммуникация с Штуттгартер Блатт шла через электронную почту.

Кашель отступил, и Кракауэр снова повернулся к столу. Положил руку на мышь, нажал «отправить» – и деньги ушли. Сто тысяч евро, которые он сначала перевел на онлайн-бирже Monero в криптовалюту, чтобы отследить транзакцию было невозможно, теперь принадлежали кому-то другому.

Большое спасибо! Подтверждение транзакции может занять до часа.

Кракауэр надеялся сразу же попасть в игру. Время дорого, а теперь он еще и приговорен к ожиданию. Он слушал тиканье стенных часов. Сидел и смотрел на заставку на мониторе. Фото семьи, которой больше нет. Они с Франциской и Магдаленой в Линьяно в один из их совместных отпусков. На переднем плане – замок из песка, за ним – море. Они делали то же, что делали все молодые семьи на адриатическом побережье: ели пиццу, бездельничали и строили замки из песка. Лена улыбалась во все лицо. Разве мог он знать, делая это селфи, что всего несколько месяцев спустя им с Франциской придется похоронить свою маленькую дочку? Несчастный случай стал началом конца их брака. Как у многих пар, внезапно лишившихся детей. Пережив первое время траура, они перестали разговаривать: не было тем. Еще какое-то время они сосуществовали и проживали дни как могли. Потом кто-то из них завел внебрачную связь, которая выдавила в конце концов остатки общего прошлого. Как есть, так и есть. Кракауэр нисколько не винил Фрациску в том, что она первой решилась начать новую жизнь.

Его взгляд скользнул по письменному столу и остановился на календаре. Под этой неделей были написаны и обведены красным буквы OP[8]. Через пять дней. Они удалят ему левое легкое и немедленно начнут химию, чтобы продлить жизнь на несколько недель, возможно, месяцев. Кракауэр спокойно смотрел на это обстоятельство. Так, будто речь шла о ком-то другом. В конце концов, у него было достаточно времени привыкнуть к этой мысли. И вот теперь у него пять дней, чтобы написать статью всей жизни. Потерять он уже ничего не мог – только выиграть.