Три огурца на красном заднике

Открыв дверь, он стал вылезать из машины. Прежде, чем окончательно выйти, он наклонился в салон исказал:

– Пойду, посторожу её, не дай бог, кто –нибудь заберёт!

На эту его реплику я лишь ухмыльнулся. Зато Циля, катая по сиденью бутылку спирта двумя пальчиками, язвительно хихикнула:

– Вот народ эти армяне, им бы тёщу побогаче!

– А кто бы от такого отказался, – пошутил я, оглядываясь на неё.

Циля не ответила на мою реплику, начав что –то разглядывать за окном. Я вспомнил, что её родители погибли и, значит, с тёщей её муж тоже никогда не познакомится.

– Вы бы от богатой тёщи наверно тоже не отказались? – Спросил я, не знаю, зачем у шофёра.

Тот, ухмыльнувшись, мелко кивнул. Я снова обернулся, посмотрев на Цилю, но она с отсутствующим видом смотрела в окно, будто говоря этим: «И ты туда же»! Ругая себя, на чём свет стоит, я подумал: кто ж меня за язык всё время тянет!

Повисла пауза, во время которой я тоже начал смотреть в окно. Машина стояла возле большого Торгового центра, где помимо мелких магазинов располагались пивная и товарная база. Тоненькие деревья, торчавшие из чёрных земляных квадратов прямо посреди асфальтовой площади, от дожды и снега были словно лакированные. Дул ледяной ветер. Низко клубились асфальтово-сизые, нагоняющие тоску на сердце облака. Мокрый снег, оползая по стёклам, искривлял прохожих. Я подумал: не случайно, что люди у нас пьют. Как не пить при такой погоде? Всё время холодно и капает. А напившись, люди начинают оскорблять друг друга, даже драться, как иначе? Ведь если тебя оскорбляют, приходится отвечать. А ты до сих пор не умеешь драться, перешёл я привычно на себя. Хотя тебя сто раз учили. Дождёшься, кто-нибудь тебя изобьёт. Ты уже по лесу пройти не можешь, чтобы тебе веткой не дало по морде! Сама природа против тебя.

Будто в подтверждение этих мыслей из-за пелены облаков выглянула одетая, как бродяга в немыслимый балахон из грязной ветоши Луна, готовая обидеться на любого, кто заметит, что она полная. Едва глянув на светило, я отвёл глаза.

Циля всё также сидела сзади меня, время от времени прикладываясь к бутылке «Шартрёза», которую оставила ей Зоя. Я продолжил мысленно философствовать, глядя по сторонам.

Давно подмечено, что любая местность что –нибудь да значит. Плато Наска, например, олицетворяет вечно нераскрытую тайну. Британские острова – бодрствующего льва. Калифорнийская долина – триумфальное шествие Смерти.

Место, где возник наш город, я, думаю, олицетворяет собой наполненный мочевой пузырь. Так лютуют здесь затяжные дожди, так много луж, такие водянистые, обрюзгшие лица вокруг и такой болезненный, будто наполненный мочой взгляд у местных забулдыг. Может поэтому у всех людей, которые живут здесь, так быстро проявляется нетерпение. Взять Анастаса. Зачем он выскочил раньше времени из машины? Стоит теперь, раскачиваясь на холоде и глядя себе под ноги, будто думает отлить, а мог бы подождать в машине. Была бы на его месте женщина, было бы ощущение, что она ищет, где присесть. Нигде в мире я не видел такого количества глядящих себе под ноги мужчин и женщин, как в нашей подмосковной местности, честно! Но я их хорошо понимаю – тяжело всю жизнь ощущать себя паровозным котлом, у которого вот-вот сорвет клапан от избыточного давления.

Отвлёкшись от мыслей, я посмотрел на окна пивной, называемой всеми «тошниловкой». Это там я встретился однажды случайно с Ганкиным и его другом психотерапевтом Беней Лойко. Сейчас в её окнах горел желтоватый свет, и, несмотря на поздний час, продолжали мелькать размытые тени.

Наверно сейчас, ближе к закрытию, там убирают со столов розовую шелуху и собирают пустые кружки, думал я. Если бы не позднее время, можно было б вчетвером завалиться туда и накачаться пивом. Хотя нет, обстановка там не для девушек. Я представил себе бар, в который много раз ходил с друзьями.

В молодости аквариум пивняка напоминал мне морг и подводное царство одновременно. Из-под громоздких автоматов тут непрерывно струились вода, исчезая под решётками на полу. В котлах плавали креветки. На раздаче их ловили огромными шумовками русалки с усталыми лицами, чьи перехваченные резинкой хвосты были упрятаны под высокие накрахмаленные салфетки.

Пространство от люстр до пола в пивной заполнял густой туман из смеси табачного дыма и испарений. Сквозь них в резиновых сапогах и фартуке, оглядывая всех взглядом судьи, неслышно расхаживал ангел этого заведения – местная уборщица. Лавируя среди повисших в густой взвеси топоров, она осеняла едва стоящих ногах посетителей крестным знамением, глазами направляя отдельных к выходу. После этого она забирала со столов тарелки с отработанным хитином креветок и с грохотом сбрасывала их в мешок. Тут не причащались. Это была церковь наоборот. Свечи здесь если и горели, то в заднем проходе. Распятая на газете килька воцерковляла пьяных и отрешала трезвых. Кадилом были кипящие котлы. Иконостасом кружки. Местные служки-поварихи благосклонно кивали на фанатично горящие глаза и молитвенно сложенные руки алкашей. Шли и шли паломники, готовые отдать душу за пару кружек жёлтой влаги. За день службы картина жизни здесь у каждого изменялась с точностью до наоборот. Чёрное вдруг становилось белым. К белому пририсовывался рог. Ближе к вечеру, гремя испачканными столовыми ножами, по залу пивной ходил в резиновом фартуке уже не ангел, а похожая на смерть бабка-уборщица. Равнодушно оглядывая посетителей, будто мёртвых, она брала руками, облачёнными чуть ли не по локоть в чёрные резиновые перчатки тарелки с останками морских обитателей и, шаркая, несла трупы к мусорному баку.

На закате через изуверски громадные стёкла пивной, не защищённые шторами, ослепительно сияло красное солнце. Беспардонно вломившись в тело пивной, оно контрастно вычленяло из общей мешанины наиболее рельефные части; рыбий хлам на фоне локтя, замусоленный лацкан пиджака, леденцовую кружку с горкой соли на ободке, вспотевшее лицо, зашкуренные глаза, алюминиевые профили ударниц труда на стенах, профиль здоровяка, уплетающего раковую плоть…

Пивная было дном. И тут не зря давали рыбу. Любой здесь мог врать по советский образ жизни, что он лучший в мире и над этим все лишь добродушно бы посмеялись. Но если бы кто-то, выпив пиво, всерьёз бы стал говорить про преимущества коммунистического образа жизни, то ему бы запросто могли тут дать кружкой по лбу.

Весь зал пивной с его людьми был отличной иллюстрацией уровня жизни, состояния культуры, мыслей – всего. Если ты заходил сюда, то на ум сразу приходило лишь одно сравнение – тошниловка! Весь этот концерт бесчисленных рук, не отягощённых инструментами, напоминал заговор дирижёров, поклявшихся не играть музыку, эрзац хорошего настроения, люмбаго идиллии, вытащенный снизу и рухнувший на голову колосс из детских горшочков, слёзы Шурика и смех Вицина одновременно. Укол рапиры и татуировка вермутом мотылька на сердце, чьи крылья продолжали гноиться в глазах почти у всех, кто был здесь, как незаживающий шов после операции «Ы»!

Любому новичку, вроде меня, приходившему сюда впервые, местный бог веселья приказывал, как в сказке трижды уйти. Вначале на самом входе, когда в нос тебя ударял немыслимо кислый запах из смеси табака, пива, креветок и пота. Во второй раз– у сливных решёток возле пивных автоматов, в которые как после дождя сливались реки жидких отходов. И в третий – возле раздачи, на полках из нержавеющей стали которой не было ничего, кроме котлет за семь копеек, рыбных сосисок, хлебной нарезки и мелких, как саранча креветок, за которыми ещё надо было постоять.

Но если ты всё же оставался, то жёлтое море анестезии заливалось в тебя, делая речь китайской, а глаза косыми. Было ощущение, что все тут дружно вспоминают, как будет по- китайски тухлые яйца, но, так и не вспомнив, все ограничивались только первым слогом –ху.!

К столам чалились всё новые днища… Кто –то поднимал тост: «за тех, кто в море!»… От раздачи шли подносы с океаническими дарами. Готовые к всплытию, томились в кипятке сосиски рыбные. Те, кто наполнялся до отказа, плыли к туалету, чтобы бросить там конец, умыть руки и обдать лицо холодной водой. Мокрый и весёлый ты приходил в себя лишь на лестнице, где серо –голубой кафель, по цвету напоминавший милицейскую форму, словно предупреждал: снаружи поджидает патруль. Не шатайся, а то угодишь в вытрезвитель!

Словно забыв сейчас об этом предостережении, из пивняка шатко ступая, вышел некий мужик и, расстегнув ширинку начал мочиться прямо на фасад дома. Через зеркало я увидел, что Циля, увидев его, отвернулась и начала смотреть в другую сторону. Неприятно, когда в твоём городе творится такое. Мне захотелось выйти из машины, подбежать к мерзавцу и надавать ему оплеух. Но я лишь сжал кулаки и прикусил губу. Ведь я уже говорил, что не умею драться. Но даже если бы умел, связываться с пьяным -себе дороже.

Прошёл кто -то рядом с нашей машиной, залихватски пропев матерную частушку:

О- па! О-па, срослась .анда и .опа!

Этого не может быть,

Промежуток должен быть!

Я видел, как Анастас, дёрнув головой в сторону прошедшего, тут же отвернулся. Он тоже знал, что связываться с такими – себе дороже.

Порыв ветра трепанул окно, кинув мне через приоткрытую щель на колени несколько снежинок. Крикнув: "холодно, блин!", нырнул в машину Анастас и, не опуская воротника замер, глядя перед собой, будто окаменев.

– Когда она уже?..– Не обращаясь ни к кому конкретно, уныло спросила Циля.

– Скоро, – успокоил я её.

Пьяный возле бара, закончив мочиться, начал застёгивать штаны. А, застегнув, стал блевать. "Скотина", подумал я. Завыл в подворотне бездомный пёс и от этой жути стало даже как -то весело на душе. А, ладно, «пусть всё так и будет!», как спели «Битлз».

Мне ужасно захотелось загородить Цилю от всего, что она видит. Но у меня, видит Бог, для этого не было- ни идей, ни денег. Даже эту мечту – загородить, я наверно у кого –то позаимствовал. Такая беспомощность перед жизнью угнетала больше, чем писающий на улице пьяный мужчина или собачий вой в подворотне! Ну, так, «пусть всё так и будет», как спел Маккартни!

Когда у меня было такое настроение, я отдавал себя на волю Воображения. Вот и сейчас, стоило мне закрыть глаза, как оно тут же нарисовало мне другой мир, где было тепло и уютно, где из-за двух остеклённых высоток выглядывало солнце. Откуда взялась эта картина, я не знаю. Но стоило мне закрыть глаза – и вот она! Стоят две башни, между ними восходящее солнце. Где -то высоко, за одним из окон, когда тонкая тюль, колыхнувшись от ветра, открывала внутреннее убранство комнаты, я успевал рассмотреть мебель с дорогой обивкой, кровать с золотыми набалдашниками, царские пуфики с жёлтой бахромой по краям и зеркало в фигурной оправе. Может, однажды мы с Цилей будем жить там, думал я. Поэтому я это вижу? Мне хотелось верить в это, и я этому улыбнулся.

Возле домов в моей мечте по дорожкам ходили упитанные, красиво одетые люди. По небу над башнями летали белые птицы, играла где –то тихо музыка… Но что это? Некий пьяный мужчина, неизвестно как влезший в моё сознание, расстегнув штаны начал справлять свою надобность прямо на фасад одной из высоток. «Сволочь и сюда влез!», подумал я, открывая глаза.

Мир реальный, неприветливый и тёмный, сразу же бросился на меня, ударив по глазам летящими в стёкла ледяными осадками. Снежинки, плавясь от тепла, мгновенно теряли форму, оползая деструктивным потоком и оставляя в душе озноб. Эта одноообразная картина навевала сон.

Спал я и впрямь в последнее время немного, и глаза мои стали сами собой закрываться. Я опять увидел дом, а, может, их было много. Всё расплывалось. В полудрёме я услышал, как мимо машины по направлению к пивной, распевая песни, прошла троица. Я открыл глаза. Этих троих я видел уже раньше, узнал их по одежде. В народе их называли «алканавтами», потому что они, достав горючее и заправившись, улетели на свою планету. А утром снова появлялись возле пивной или магазина с протянутой рукой. Обычно день у этих троих начинался с того, что они выходили к магазину собирать подачки. Набрав нужную сумму, они брали выпивку и уходили в сквер, в заведения их не пускали, а после этого шли в жилой подъезд, чтобы уснуть на чьей-то лестничной клетке.

Зимой помимо лестниц местом их обитания становились также чердаки и подвалы. Сбор подачек у этих троих был отработан. Увидев кого –то подходящего, один из них с заискивающими глазами подбегал к добыче, смешно гуляя ногами, как ящерица, а потом возвращался с мелочью. Я уже знал, что завтра они снова будут стоять возле магазина и искать чьи -то глаза. Ко мне они тоже часто протягивали руку, словно чувствуя: этот не откажет. И впрямь, когда к тебе протягивают руку, то что –то вдруг шевельнётся в тебе, наподобие жалости, и ты сунешь им мелочь. А потом будешь идти и плеваться, потому что из -за твоей человечности они скоро начнут узнать тебя, своего благодетеля, как собака узнаёт своего хозяина, в самом неподходящем месте, к примеру, когда ты, усталый, ничего не подозревая, идёшь домой – и привязаться!

И тогда тебе придётся убегать от них, лавируя во дворах между ларьков, шарахаясь от кошачьего визга фрамуг, оскалов зарешеченных окон и совдеповских морд торговых ларьков. Для маскировки тебе возможно даже придётся затесаться даже в толпу пролетариев, и сделать вид, будто ты возвращаешься вместе с ними с работы. Но вскоре ты сбежишь и от них. Потому что эти, с виду вполне трезвые, но серьёзно обсуждающие решения очередного пленума ЦК КПСС, намного, в миллион раз страшнее тех, пьяных!

Отделавшись от всех своих преследователей, я бежал со всех ног к дому, мысленно уворачиваясь от наковален рабочих спецовок, кувалд ватников и кирпичей лиц, пока не замечал, наконец, родной козырёк подъезда с горящей лампочкой-луной наверху.

Здесь я останавливался, чтобы отдышаться и дальше уже шёл не спеша. Кем я только себя не чувствовал, пока лифт шёл наверх – крошечным мотыльком, попавшим в гиперловушку, солнечным зайчиком внутри грандиозного куба, единственным зрителем в пустом кинотеатре, где шёл никому не нужный фильм, преступником, сбежавшим от наказания и попавшим почему –то уже на свободе в изощрённо замаскированный карцер для исправления души, робинзоном…

Не знаю.

Двери лифта, где я ехал, были исписаны кем -то, пол вечно залит мочой…Не могу описать состояние, которое я испытывал! Брезгливость – самое заурядное из них. Когда лифт, наконец, останавливался, я выскакивал на общий балкон, чтобы вдохнуть кислорода. Вокруг были сплошные многоэтажки, крыши которых были соединены проводами. Хлопали от ветра подъездные двери. Полоскалось на верёвках бельё на балконах. В многочисленных квартирах горел свет. И они это называют: "спальным районом", бормотал я, глядя на всё едва ли не зло.

Здесь, правда, всё спало! Как на том архитекторском рисунке, где нет живого, а торжествует лишь схема. Вот он триумф школьной геометрии, парад углов, биссектрис и окружностей, диктатура площадей и четырёхугольников, засилье перпендикуляров и линий, победа цифры и владычество рейсфедера – периметр! Милые, хотелось мне крикнуть, где все природные линии, где радужные изгибы и аттики? Где капители, волюты и картуши? Где заурядный декор и элементарные краски, сволочи? Где всё то, что не помогает человеку не спать разумом! Мучители! Я агонизирую здесь, слышите, я умираю! Я просто ору вам: когда вы, наконец, проснётесь?! Что вы тут натворили, соотечественники мои?!

Из этого бетонного мрака хотелось вырваться, шагнув с балкона в вечность и крикнув напоследок: «да пошли вы все на х…»! Но вместо этого, я поворачивался и плёлся по коридору с отвалившейся плиткой домой, где тоже был сон разума, но где, по крайней мере, были книги! В них авторы оптимисты писали, что от жизни надо получать удовольствие. Но я не понимал, как можно получать удовольствие от того, что было вокруг? Даже лебедей на пруду возле дома и тех похоже съели! Или куда они тогда делись?

Этот мир давил снаружи и постепенно по микрону весь оказывался в тебе со всей его любовью и изъянами! Ты сам был плодом его дерева. Вкусным плодом или нет, сами решайте. И надо было либо ждать, пока тебя сорвут, либо упасть вниз, туда, где асфальт, чтобы растечься там у всех на глазах, никому не нужным соком, либо приготовиться к тому, чтобы гнить здесь до конца жизни – и не было другого выхода!

На этих моих мыслях багажник «Жигулей» вдруг открылся и туда, судя по характерному стуку, бросили, наконец, что–то полезное.

Дома, едва Зоя открыла сумку и начала выкладывать продукты, мы зааплодировали. Одна за другой на столе стали появляться банки с крабами, чёрной икрой, паштетом и сардинами, упаковки с копчёностями, финской колбасой, козьим сыром, венгерскими огурцами, сигаретами «Мальборо» и «Честерфильда», бутылки марочного коньяка, рябиновой наливки и чешского пива. В недрах спортивного баула обнаружились также красные рыба и икра, датский бекон, копчёный язык, иракские финики, кальмары, зефир в шоколаде и набор крошечных шоколадок из Австрии «Моцарт». Последней на столе оказалась фляга «Бехеровки». В Советском Союзе умели снабжать продовольственные базы, где отоваривались все коммунистические бонзы. Ура, так я согласен жить!

– Это чур мне, – предупредила Зоя, отодвигая ликёр в сторону, – напоминает о Праге. Обожаю чехов – напьются и ржут, красота! Накоплю денег, уеду туда. Одна. Или с другом. Поедешь со мной? – Вдруг спросила она Анастаса, вызвав наш общий смех.

Не ожидавший такого вопроса Анастас с довольно комичным испугом уставился вначале на меня, потом на Цилю, потом уже на Зою, вызвав этим дополнительный приступ нашего веселья.

Пока мы ждали, что он ответит, Циля весело и немного сурово буравила Зою взглядом, будто мама, которая обожает дочкины шалости, но в то же время не позволяет ей слишком распускаться.

– Ну, это, смотря в каком качестве и главное за чей счёт, – пробормотал Анастас, добавив всем ещё веселья. И вдруг, будто проснувшись, спросил:

– А где спирт, который я купил?

– Оставили мы твой спирт водителю, – успокоила его Циля. – Он тоже человек, ему тоже надо выпить после работы.

– А, ну, это пусть, – согласился Анастас. Советских людей учили не быть жадными.

– Ладно, с этим парнишей мне всё ясно, – сказала Зоя, махнув на Анастаса рукой. –А ты поедешь со мной?

Спросила она вдруг меня.

– Порежу на ветошь, Зойк, – замерев с приподнятым кухонным ножом, которым она резала салями, посмотрела на неё Циля.

– Ой, чего вы все жадные такие? – Надулась сразу Вогель, – я же вот с вами делюсь!

Она сделала обеими рукам пасс над разложенными продуктами. Циля, покосившись на неё, снова потрясла опять ножом, сказав с расстановкой:

– Зой-ка… – и покачала головой.

– Ладно уж,– сделала вид, что обиделась Зоя, отводя от подруги глаза, – пользуйтесь моей добротой бесплатно…

– Вот именно, – кое –как дорезав колбасу, метнула нож в кухонную раковину Сесилия.

– Ты хочешь сказать, – нарушил общее молчание Анастас, рассматривая богатства на столе, – что на всё это я могу рассчитывать, зайдя в пивной бар?

– Рассчитывать можешь, получить – нет, – отрезала Зоя, вызвав наш дружный смех.

Сам не зная почему, я прямо залюбовался ей в этом момент. Правда, в том, как она шутила, как вела себя, было много позитива! Она была полной противоволожностью мне или Цили, вечно рефлексирующим. Заметив на себе мой взгляд, Зоя тут же поцеловала меня глазами, а потом стала делать вид, что занята сортировкой продуктов, которые принесла. Подталкивая к каждому еду, она принялась командовать: это поджарить, это можно так съесть, это просто отварить надо, в общем, разберётесь…

После этого она начала вставать.

– А ты что уходишь? – Спросил испуганно Стасик.

– Вот ещё, схожу просто руки помыть.

Ах, какое же это чудесное дело готовить дружной компанией! Девушки чистят картошку, ребята советуются, как вкуснее поджарить грудинку. Горит голубой цветок газа. На чёрной сковороде фырчит сало. Стол потихоньку наполняется тарелками с едой. Раскладывается веером колбаса и сыр, заправляются салаты, намазываются икрой бутерброды, в центр ставится ваза с финиками и фруктами. С гармоничным интервалом, не близко друг к другу, ставятся бутылки со спиртным. Рюмки на съёмной квартире разнокалиберные и это единственное, что портит картину. Зато в разноцветных красках, которыми отливает накрытый стол, поистине есть что –то от картин Матисса, Сезанна и Ван Гога. Весь процесс готовки к тому же сопровождается шутками и смехом. Ах, как я люблю советские посиделки!

Когда всё было готово, мы, наконец, уселись пировать.

– Великолепно, – с набитым ртом выдохнул Анастас, когда мы выпили по первой и принялись закусывать. – Обожаю ходить в гости, здесь всё намного вкуснее!

– Что ж я, дура, хрен не взяла…– оглядев по очереди всех, спохватилась Зоя.

– Ничего. Зато ты взяла до хрена! – Успокоил её Анастас.

Его слова потонули в хохоте. Зоя поощрительно кивнула своему армянскому визави, лобызнув попутно глазами и меня.

– А, ладно, – махнула рукой Циля, – так хоть языки, может, с беконом уцелеют.

Но языки не уцелели. Ими пришлось молоть до утра. Что касается консериврованных, то утром их поджарили с яичницей. К финалу последней бутылки свинцовые тучи общего настроения рассеялись, окрасив хмурое вчера в радужные голубые тона.

Зоя, я и Циля начали вдруг спорить об искусстве. Это вполне нормально для русских, когда они, выпив, начинают спорить о том, о чём понятия не имеют.

Анастас, в отличие от меня, благоразумно молчал, лишь изредка поддакивая тому, что слышал: «Коринфский стиль, Ренессанс, Готика, потом Барокко и Рококо, дальше ничего нет. Всё, закат Европы!», говорила регулярно читавшая Освальда Шпенглера Зоя. «Нам бы такой закат, ага», кивал Анастас. «Вот именно», поддакивала Циля. «Ты бы у нас в Торжке побывал, узнал бы, что такое закат. Без Европы». Но Зоя стояла на своём: «да у нас всё впереди, как вы не понимаете? Здесь скоро начнётся такое, что мама не горюй!». «А мне, кстати, нравится этот фильм «Не горюй», перевёл вдруг Анастас разговор в кинематографическое русло. «Какой –то он оптимистичный»!

Теперь заговорили о любимых актрисах, актёрах, режиссёрах, съёмках, подходах к выбору натуры и искусстве в целом. Досталось Италии и Пазолини, вспомнили про Андрея Рублёва и Третьяковскую галерею. В конце разговора даже треснувшая голубая плитка советского производства над раковиной и та стала казаться патиной. Циля вдруг начала декламировать «Шаганэ» Есенина. Анастас, послушав её, зааплодировал, потом сказал задумчиво:

– Шаганэ – армянское имя. Значит, «добрая». Вы все очень добрые. Можно, я вашим туалетом на минутку воспользуюсь?

Суета с укладыванием всех на сон напомнила мне затихание концертного зала перед началом первого действия. Хлопали дверцы шкафа, скрипели пружины раздвигаемого дивана, шуршали простыни. Неожиданно выдал руладу забывшийся в туалете Анастас, спевший громко: "Течёт река Волга!". А потом из кабинки донёсся его голос:

– Слушайте, дайте мне ключ разводной что-ли, я хоть воду тут перекрою!"

– Зачем? – Подбежав к туалету, спросила в щелку Циля.

– Дак вода течёт всё время и не останавливается! – Сказал Анастас, выглянув к ней.

– Ну, и что? Если ты её перекроешь, её же вообще не будет. Пусть течёт, на то она и Волга! – Засмеялась она.

В советское время за каждый литр воды не надо было платить, течёт и ладно!

– И то верно, – заметил Анастас.

– Водопроводчик сказал, надо кран новый ставить, – пояснил я Анастасу, когда он, помыв руки, вернулся на кухню.

– Ну, ладно тогда, – согласно кивнул он. – Слушай, мы уже всё выпили или у нас ещё чуть чуть есть?

Чуть-чуть как раз было. Мы выпили по последней, а затем пошли спать. Анастас с Зоей после долгих переговоров легли на полу. Мы с Цилей- на диване. Ночью я проснулся от громкого шёпота. Зоя смеялась, шлёпая Анастаса по голому телу:

– Ну, прекрати, я сказала: хватит! Разбудишь всех…

Какое -то время было тихо, потом опять раздался шёпот Анастаса:

– Один разок всего, ну?..

– Ты мне в глаз сейчас заехал пальцем своим… – прошептала Зоя.

Послышалось кудахтанье, означавшее, что они смеются, уткнувшись в подушку.

– Блин, ну, и ржач, – отчётливо произнесла Зоя.

– Один разок, ну, пожалуйста…– стал совсем, как ему казалось, тихо канючить Анастас, впрочем, нам с Цилей его было отлично слышно.

– Что ты заладил? Разок -разок…– бубнила в ответ Зоя. – Я же сказала – нет, что ты мне его суёшь?

– Ну, чтобы ты взяла.

– Я не могу, у меня руки заняты.

– А ты отпусти трусы.

– Нет уж, я подержу лучше.

Опять раздалось весёлое кудахтанье, затем шёпот:

– Убери руку. Блин, "Анастас" – что за имя такое? А ласково тебя как, Настя что –ли?

Возникла пауза, во время которой они кудахтали так долго, что я почти уснул. Затем опять возник шёпот, из которого я разобрал: