Одиночка 4

Walentin Stark

Одиночка 4

Глава 1-2

Глава 1. После

Я проснулся от того, что кто-то был рядом.

Не в комнате — в мире. Я лежал на кровати в «Пьяном Драконе», смотрел в потолок с трещиной в углу и слышал: внизу скрипели половицы, за стеной кто-то ровно дышал. Не Гром — у Грома дыхание тяжёлое, как у зверя. Не Эвелина — та спала бесшумно, будто её и не было. Это было третье дыхание. Тише. Ровнее.

Я повернул голову.

Элизабет спала в кресле у окна. Свернулась неловко, подложила под голову собственный плащ, волосы разметались по лицу. На полу рядом с креслом стояла кружка — пустая, с тёмным кольцом на дне. Она просидела здесь всю ночь. Или несколько ночей. Я не знал, сколько прошло с момента, как я закрыл глаза в замке Крайса.

Alex Snow. Уровень 26.

HP: 420/680.

MP: 380/780.

SP: 140/220.

Штраф: «Слабость» — снят.

Штраф: -50% опыта — снят.

Тело всё ещё было чужим — будто выпотрошили и набили заново, неплотно. Но двигаться я мог. Я сел. Медленно, с усилием, как старик.

Кресло скрипнуло. Элизабет открыла глаза — сразу, без перехода, будто и не спала.

— Ты встал, — сказала она. Не вопрос.

— Встал.

— Рано.

— Сколько я проспал?

Она помолчала, будто считала.

— Четыре дня. Может, пять. Я сбилась.

Пять дней. Я кивнул, будто это что-то значило. Пять дней город жил без меня. Восстанавливался. Хоронил мёртвых. Считал убытки. А я лежал в комнате и не знал об этом.

— Ты всё это время была здесь?

— Не всё. — Она села ровнее, поправила плащ. — Я работала. С документами. Со списками. Тысяча вещей, которые нужно было сделать, пока ты... — Она не договорила. — Гром разбирает завалы. Эвелина ищет тех, кто прячется в руинах. Оргрим пытается быть мэром. Плохо получается, но он старается.

Я встал. Ноги держали. Плохо, но держали.

— Покажи город.

---

Теневой Порт был ранен.

Не убит — ранен. Я видел это сразу, как только вышел на улицу. Северная стена — та, куда пришёлся первый удар осадной машины, — стояла в лесах. Камни, выбитые из кладки, лежали во дворах, и люди — НПС и игроки — таскали их обратно, укладывали, скрепляли раствором. Работали молча, без ругани и шуток. Так работают после похорон.

Пахло не дымом — дым выветрился. Пахло мокрой пылью, известью и чем-то кислым, что остаётся в воздухе после большого пожара. В лужах плавали обугленные щепки. На стенах домов — тёмные полосы, следы копоти, которые смывали, но не смыли.

Мы шли через Нижний город. Здесь было хуже всего. Дома стояли вперемешку с руинами: один целый, второй — только фундамент и труба. В переулке я увидел детский башмак, один, без пары. Не стал смотреть на него дольше секунды.

— Сколько? — спросил я.

— Шесть тысяч двести, — сказала Элизабет. — По официальным спискам. Ещё около тысячи не нашли. Считают пропавшими.

— Игроки?

— И НПС. В основном НПС. Игроки возрождаются. НПС — нет.

Она произнесла это ровно, как аналитик. Но я видел, как она сжала пальцы на плаще. Незаметно, почти. Почти.

---

Гром был у северной стены.

Он стоял в куче камней по колено, держал в руках глыбу размером с сундук и передавал её двум оркам-рабочим. Рукава рубахи были закатаны, на плечах — пыль, на лице — пот. Он заметил меня не сразу.

— Ты встал, — сказал он, опуская глыбу. Тот же тон, что у Элизабет, но без её ровности: у Грома это звучало как «наконец-то».

— Встал.

— Хорошо. — Он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Поможешь?

Я посмотрел на камни. На своих руках. На шрамы.

— Я не умею строить.

— Научишься. — Он кивнул на груду щебня рядом. — Таскай. Это проще, чем убивать.

Я взял камень. Он был тяжёлым и холодным, и в нём была трещина — та самая, от удара осадной машины, я видел её на стене, когда стоял там в ночь битвы. Странно было держать в руках кусок того, что пыталось меня убить.

Мы работали молча. Гром не спрашивал, как я, не спрашивал, что было в замке. Он просто работал, и я работал рядом, и это было проще, чем любой разговор.

Через час он сказал:

— Оргрим ищет тебя. Не бегай от него.

— Я не бегаю.

— Бегаешь. — Гром поставил очередной камень. — Ты всегда бегаешь. От всех. Даже когда стоишь на месте.

Я не ответил. Он был прав, и мы оба это знали.

---

Оргрим сидел в кабинете мэра — том самом, где ещё месяц назад сидел казнённый Красс. Кабинет изменился: со стола исчезли дорогие безделушки, стены стали голыми, на полках стояли папки и карты. Оргрим был в мятой рубахе, с закатанными рукавами, с кругами под глазами.

— Ты, — сказал он, увидев меня. — Садись.

Я сел.

— Мне нужен человек, который умеет ходить в тени, — сказал Оргрим без предисловий. — У меня в Нижнем городе три банды. Пока шла война, они затаились. Теперь выползли. Грабят то, что осталось. Люди боятся выходить из домов.

— Ты не можешь послать стражу?

— Могу. — Он потёр глаза. — Стража ходит по улицам. Банды уходят в подвалы. Стража уходит — они возвращаются. Мне нужен кто-то, кто зайдёт в подвал и не выйдет оттуда с пустыми руками.

— Ты просишь меня убить их.

— Я прошу тебя сделать так, чтобы они перестали. — Оргрим посмотрел мне в глаза. — Как — не моё дело. Но если ты их убьёшь, я не заплачу. Я не плачу за убийства.

Я смотрел на него долго. Он был честным — до неудобства, до глупости. Я уважал это, хотя это меня и раздражало.

— Ладно.

— Ладно?

— Я зайду в подвал. Посмотрю. Потом решу.

Оргрим кивнул. Устало. Как человек, который слишком долго решает чужие проблемы, чтобы радоваться даже маленькой победе.

— Спасибо.

Я встал.

— Оргрим.

— Что?

— Ты хорошо справляешься. Для мэра.

Он посмотрел на меня — удивлённо. Потом усмехнулся, впервые за весь разговор.

— Иди уже. У меня дел на три жизни.

---

В подвал я зашёл ночью.

Три банды оказались одной — двадцать человек, сбившихся в старом складе под Нижним рынком. У них были ножи, двое — арбалеты, один — маг-недоучка, который умел только пугать искрами. Я мог их убить. Легко. Мог — за минуту, не вспотев.

Вместо этого я вошёл в тень, сел на балку под потолком и стал слушать.

Они спорили. О том, где взять еду. О том, что мэр — «этот орк» — не даёт им работать. О том, что раньше «Кровавый Рассвет» платил за охрану, а теперь платить некому, и они не знают, что делать. Они не были злодеями. Они были дураками, которые привыкли жить по чужим правилам и не умели жить без них.

Я спустился.

Двадцать человек, все — уровни от восьмого до двенадцатого. Я стоял перед ними без оружия в руках, и они смотрели на меня, как смотрят на привидение: тёмный эльф в чёрном плаще, с кинжалами на поясе и лицом, которое они видели на плакатах с наградой.

— Вы можете драться, — сказал я. — И тогда я вас убью. Или можете слушать. И тогда, возможно, останетесь живы.

Они слушали.

Через час я вышел из подвала с двумя вещами: списком имён — тех, кто в банде был заводилой, — и договорённостью. Они будут разбирать завалы. За это Оргрим даст им еду и крышу. Не прощение. Не амнистию. Работу. Потому что работа — это то, что делает человека человеком, даже когда всё остальное рухнуло.

Оргрим, когда я рассказал, смотрел на меня долго.

— Ты не убил их.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сказал: «Сделай так, чтобы они перестали». Они перестали.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ты изменился.

— Может быть.

— Это хорошо. — Он отвернулся к своим бумагам. — Иди спать. Завтра будет новый день.

---

Эвелина нашла меня на крыше.

Она не спрашивала, как я. Не спрашивала, что было в замке. Она села рядом, свесила ноги, посмотрела на город. Долго молчала.

Потом сказала:

— Я нашла трёх пропавших. В подвале у восточной стены. Живых. Голодных, но живых.

— Хорошо.

— Ещё двоих — мёртвых. Не успела.

— Ты не могла успеть везде.

— Знаю. — Она помолчала. — Просто иногда кажется, что могу.

Мы сидели рядом. Молчали. Это было проще, чем разговаривать.

— Ты всё ещё не доверяешь мне, — сказала она вдруг.

— Не в этом дело.

— А в чём?

Я думал, что ответить. Долго.

— В том, что я не знаю, как это делать, — сказал я. — Доверять. Я делал это раньше. И каждый раз это заканчивалось плохо.

— И поэтому ты решил не делать этого больше?

— Поэтому я решил быть осторожным.

Она усмехнулась — коротко, без веселья.

— Осторожность и одиночество — разные вещи, Алекс. Ты пока не научился их различать.

Она встала. Ушла. Не обернулась.

Я остался на крыше. Смотрел на город.

---

Элизабет ждала меня в комнате. С двумя кружками чая — одна для меня, одна для неё. Она уже не спала в кресле. Она сидела на кровати, с книгой в руках, и когда я вошёл, закрыла её.

— Ты долго, — сказала она.

— Эвелина нашла меня на крыше.

— Понятно. — Она помолчала. — Вы поговорили?

— Поговорили.

— И?

— И я, кажется, всё испортил.

Элизабет отставила книгу. Посмотрела на меня.

— Ты не испортил. Ты просто ещё не научился. Это не одно и то же.

Я сел рядом с ней. Взял кружку. Чай был горячим и пах мятой.

— Я не знаю, как это делать, — сказал я. — Быть не одним. Я привык, что всё зависит от меня. Что если я не сделаю — никто не сделает. А теперь... теперь всё иначе.

— Да, — сказала она. — Иначе.

— И это страшно.

— Да. — Она посмотрела на меня. — Но ты справляешься.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. — Она улыбнулась — слабо, но искренне. — Ты пошёл в подвал и не убил двадцать человек. Это не то, что сделал бы Алекс из книги 1. Это не то, что сделал бы Алекс из книги 2. Это сделал ты.

Я молчал. Долго. Потом сказал:

— Может быть, ты права.

— Я всегда права.

Я усмехнулся — впервые за долгое время. И это было... странно. Хорошо. Но странно.

---

Утром пришло письмо.

Его принёс гонец — молодой парень в зелёном плаще с эмблемой Авалона. Он постучал в дверь таверны, спросил Алекса Сноу и протянул запечатанный конверт. Печать была королевской: золотой лев на красном воске.

Я вскрыл конверт. Развернул письмо. Почерк был ровным, аккуратным — такой почерк бывает у людей, которые пишут много и не любят тратить время на эмоции.

«Alex Snow.

Мне нужно с вами поговорить. Лично. Не о войне — о том, что будет после неё.

Я знаю, кто вы. Знаю, что вы сделали. Знаю, что вы не любите дворцы и придворных. Поэтому не буду звать вас на приём. Приезжайте, когда сможете. Я буду ждать.

Королева Гвиневра.»

Я прочитал письмо дважды. Потом передал Элизабет.

Она прочитала. Молча. Потом вернула.

— Это не приглашение, — сказала она.

— А что?

— Это просьба. Королева просит. Это редкость.

— Что ей нужно?

— Не знаю. — Элизабет помолчала. — Но если королева Авалона просит тёмного эльфа-ассасина приехать в столицу, значит, у неё проблемы, которые она не может решить официально.

Я посмотрел на письмо ещё раз. Потом на город за окном. На руины. На людей, которые разбирали завалы. На Грома, который таскал камни. На Эвелину, которая искала живых.

— Я поеду, — сказал я.

— Я с тобой.

— Элизабет...

— Не начинай. — Она посмотрела на меня. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Что это опасно. Что ты справишься сам. Что тебе не нужна нянька. Я всё это знаю. И всё равно еду.

Я закрыл рот.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. — Я кивнул. — Едем вместе.

Она улыбнулась. Слабо. Но искренне.

---

Гром и Эвелина остались.

Гром — потому что кто-то должен был держать город, пока Оргрим учится быть мэром. Эвелина — потому что кто-то должен был искать тех, кто ещё не найден.

Мы прощались у южных ворот. Утро было серым, но сухим — впервые за много дней.

— Не умри, — сказал Гром.

— Постараюсь.

— Не старайся. Просто не умри.

Я кивнул.

Эвелина подошла. Посмотрела на меня. Долго.

— Ты всё ещё не доверяешь мне.

— Я работаю над этим.

— Работай быстрее. — Она улыбнулась — уголком губ, как всегда. — А то я начну думать, что ты просто не хочешь.

Я не ответил. Она не ждала ответа.

Мы вышли за ворота. Дорога на Авалон вилась на север — через холмы, через леса, через земли, которые я не знал.

Элизабет шла рядом. Молча. Я тоже молчал.

Но это было другое молчание. Не то, что раньше. Раньше я молчал, потому что был один. Теперь я молчал, потому что рядом был кто-то, с кем можно было молчать.

Это было... странно. Хорошо. Но странно.

Глава 1. Конец.

---

Глава 2. Письмо

Дорога на Авалон заняла четыре дня.

Мы шли через Северные Земли, потом через Центральные — по тракту, который год назад был оживлённым, а теперь опустел. Война прошла по нему, как коса по траве: деревни стояли полупустыми, на перекрёстках торчали обгоревшие остовы телег, у обочин — свежие могилы, отмеченные простыми камнями.

Элизабет шла рядом. Она оказалась хорошим попутчиком: не жаловалась на усталость, не задавала лишних вопросов, умела молчать. Иногда мы говорили — о мелочах: о еде, о погоде, о том, какие травы растут у дороги и какие из них ядовиты. Она знала много. Я — меньше, но учился.

На третий день мы остановились на ночлег в старой таверне на перекрёстке. Хозяин — НПС, старик с деревянной ногой, — налил нам похлёбки и рассказал, что «на юге опять неспокойно». Я не спрашивал, что именно. Я знал.

Ночью Элизабет сидела у окна и что-то писала в блокноте. Я крафтил — руны, болты, зелья. Руки работали, голова думала.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы остановиться? — спросила она, не отрываясь от блокнота.

— В каком смысле?

— В смысле — перестать идти. Перестать воевать. Найти дом. Жить.

Я помолчал. Потом сказал: