Как увядает букет

Масляный голос Феррейры звучал тепло и плавно. Вместе с тем в нём чувствовалось равнодушие. Вероятно, за годы службы майор повидал виды, а преступление без выстрелов и крови вызывало у него интерес не больший, чем посещение туалета.

– Живу на Морро де Малуф роуд, рядом с пляжем Малуф…

– Ох, весёлое местечко! – прервал Феррейра. – Слышал, несколько лет назад этот безлюдный пляж посещала голая девка. Сам не видел, но говорили, что купается нагишом и показывает язык прохожим. Думал задержать, но узнал, что она подросток. Решил не возиться. Так, ладно. Давайте дальше.

Мануэле вновь стало неловко. И почему он вспомнил эту историю? Узнал ли её в том подростке или просто применил «смолток»?

– Да, тоже слышала про эту девушку… – румянец заливал щёки. – Видимо, тинэйджер просто хвасталась телом. Могу её понять. Живу в домике около этого пляжа. «Весёлого местечка», как вы выразились, сеньор. Но ситуация не из весёлых. Ночь на двенадцатое августа. Что-то около трёх часов. Услышала шаги внизу, потом… Он вошёл в комнату и начал душить… Затем разделся, раздел меня и… Это было отвратительно!

Произнося последние фразы, Мануэла смотрела на каменный пол под ногами. Эмоции нахлынули, и каждое слово приходилось буквально выдавливать. Однако, подняв голову, заметила, что полицейский пялится на её грудь. Взгляд майора пустовал. А слушал ли он вообще?

– Сеньор! – прокричала со стальными нотками в голосе. Накрывшая в холле злость вернулась.

– Да-да, не повышайте голос… – перестав изучать груди, он посмотрел в лицо. – Я всё слышал. В начале вы что-то говорили про босса, верно?

– Да! Его зовут Мигель Алмейда, и он мой руководитель. Шеф-повар и владелец «Собримезы». Хам редкостный, постоянно оскорблял меня и коллег по цеху…

Феррейра наклонился и открыл ящичек стола. Вооружившись блокнотом с ручкой, начиркал что-то нечленораздельное. Вновь глянув на собеседницу, спросил:

– Подозреваемый оставил что-либо после себя? Может, телесные повреждения?

– Нет, не думаю. Он душил меня, но следов не видно. Залепил пощёчину, но не сильную. Во время акта пользовался презервативом. Утром в комнате пахло… Он – вонючка… но, думаю, сейчас запахи выветрились.

Теперь майор изучал бёдра. Судя по всему, они нравились гораздо больше. Гоняя слюни во рту, задумчиво кивал во время речи Мануэлы, но та догадалась, что полицейский витает в жарких фантазиях.

– Сеньор, вы даже не спросили, как меня зовут! – гаркнула, решив задеть блюстителя порядка. – Разве для дела не важна личность потерпевшей? Не сочтите за грубость, но мне кажется, будто вы совсем меня не слушаете!

– Мне и без того известно ваше имя, милочка… – протянул Феррейра, пронзив собеседницу презрительным взглядом. Ещё секунда и проткнул бы насквозь. – Мануэла Вивейрос, так? И почему же вы такая нетерпеливая?

– Поскольку хочется больше внимания с вашей стороны, сеньор! – подавшись вперёд, ответно пробуравила майора глазами. – Я вижу, как пялитесь на моё тело, вам не стыдно?!

– А вам не было стыдно купаться голой и трясти попой перед посетителями пляжа, а? – краешки губ полицейского устремились вверх. Видимо, это означало улыбку. – На пляже отдыхали и дети, и старики. Да, большую часть времени он пустовал, но зайти туда могли все от мала до велика. Так что…

– Хватит! – на смену стыду пришла ярость, а Феррейра стал по-настоящему неприятен. – Это было несколько лет назад! Подумаешь! Я пальцем никого не трогала, ясно?! А меня… меня… меня отодрали, как козу в огороде! Накажите мерзавца!

Истерики уже давно не трогали майора. Он относился к числу людей, способных охарактеризовать катастрофу с разбившимся вдребезги самолётом как немного жёсткую, но управляемую посадку.

– Прекращай вопить, принцесса! – Феррейра подался вперёд и, если бы не выпиравший на метр живот, уткнулся бы носом в Мануэлу. – Может, ты просто пое****сь всласть, а теперь хочешь встряхнуть деньжат? Очень уж похоже, учитывая, что работаешь официантом в кафе. Или поваром? Или посудомойкой? Не важно! Следов нет, а выглядишь как после чудно проведённого отпуска! Внизу, в холле, есть зеркало – глупцов можешь искать в нём. Ты ошиблась, зайдя в этот кабинет: я мгновенно считываю меркантильных женщин, и ты очень уж похожа на такую. Не дуй губы, пусечка! Я потолкую с сеньором Алмейдой, имя записал. Но не питай иллюзий на этот счёт. Девушки не должны зарабатывать подобными обвинениями.

На секунду Мануэла впала в ступор, но уже в следующее мгновение дыхание перехватило от наплыва волны неистового гнева. Неудержимой животной злости.

– Не должны зарабатывать вы, конченный дон Педро! Поймали лоха с травой, сшили дело, а в остальное время сидите и разглаживаете складки на пузе! Посмотрите только, какое оно у вас отросло! Грязная жирная свинья! Бесполезное создание! Ты должен защищать меня – жертву насилия – а не обвинять в меркантильности… Гад! Сволочь! Подонок!

Воздуха не хватало. Привстав со стула, размахивала руками перед лицом Феррейры, а вновь опустившись на металлическое сиденье и даже стукнувшись копчиком, тяжело задышала.

– Вот это тебя бомбануло, дорогуша! – рассмеялся майор. – Какая экспрессия, какая подача! Браво! В тебе умирает талант актрисы театра и кино. Знаешь что? Если вдруг прогуляешься по «Аллее славы» Голливуда и не найдёшь там звезды с позолоченными буквами «Вивейрос» – возвращайся ко мне. В таком случае, приму заявление, ведь лишать такую актрису звезды «Аллеи славы» – настоящее преступление!

Полицейский не переставал смеяться, а Мануэла приходила в себя. Её словно накрыло снежной лавиной.

– Так, ладно. Это начинает мне надоедать. Если сдриснешь прямо сейчас, то прощу тебе оскорбление представителя власти. В ином случае рискуешь загреметь на неделю исправительных работ.

Мануэла продолжала глубоко дышать. Угроза не пугала. Собравшись с мыслями, в последний раз посмотрела в глаза Феррейре и прошептала:

– Чтобы с твоей дочерью сделали то же самое!

Вскочив со стула, скрылась в коридоре. Майор просидел неподвижно около минуты. Вспоминал дочь. Она уехала в Европу и уже три года проживала во Франции. Феррейра не воспринимал всерьёз ни одно из слов, но последняя реплика задела его за живое. По-прежнему считая потерпевшую выдумщицей, решил, что с Мигелем Алмейдой всё же пообщается.

***

Мануэла опомнилась лишь в центральном парке «Жардим Идиал». Три километра до него шла пешком, но сорокаминутная прогулка пролетела незаметно. Сейчас, сидя на лавочке напротив фонтана, пускавшего мощные струи воды, брызги которых падали всего в шаге от скамейки, плакала. Эмоции взяли верх. «Холод» толстого майора стал куда более ожидаемым, но полицейский, в отличие от родителей, имел реальную власть и мог помочь.

Вытерев слёзы руками и не придумав ничего остроумнее, подошла к фонтану и умылась оттуда. Сложно представить, чтобы вытворяла подобное в других ситуациях, но сейчас было наплевать. Оставался один человек, способный понять и поддержать. И он-то точно не пошлёт на небо за звёздочкой. Предстояло вновь пройти не один километр пешком, поскольку автобусы туда не ходили, а на такси денег не осталось.

Приблизившись к окраине города и увидев широкую тропу, почувствовала облегчение. Когда-то ненавидела эту дорогу, но времена изменились. С высоченными пальмами теснились гевеи, цедрелы, копафейры и ещё множество неизвестных деревьев с кустами. Пели птицы. Их голоса заполняли пространство настоящей какофонией, но подобный хаос вовсе не раздражал. Наоборот, трель рыжебородого дрозда, перемешавшаяся с пронзительными криками одноусого звонаря, поднимала настроение. Отсутствие кукушек радовало, ведь расшатанные нервы точно приказали бы мозгу считать количество кукований. Мануэла не верила в приметы, но, если бы лесная птица утомилась после одного-двух, тревога мгновенно дала б о себе знать.

Деревянная ограда выглянула сквозь листву. Совсем быстро. Прогулка вернула силы, а плаксивость испарилась. Остановилась у ворот, высокие входные двери которых не закрывали даже ночью. На одной из них выгравировали крест, на другой – лик Христа-Искупителя. На территории возвышался белокаменный храм, а рядом расположились ветхие землянки.

– Тор! Тор! Ну-ка, выходи!

Верный друг услышал голос и ринулся к гостье. Пёс, хоть и служил сторожевым, Мануэлу знал со щенячьих дней. Огромная дворняга с квадратной мордой, мощными лапами и добрыми глазами выпрыгнула из будки и побежала навстречу. Поравнявшись, Тор встал на задние лапы, намереваясь облизнуть лицо давней знакомой. Мануэла хохотала. Потеряв равновесие, упала на землю. Битву за «лизь» лица пёс выиграл.

Шум привлёк хозяйку монастыря. На вид Берте было немногим больше семидесяти. За добрый взгляд широких карих глаз аббатису прозвали «бабушкой каждого в Гуаруже». Красное лицо, нос-картофель и седые волосы – неказистая внешность не мешала выполнять основную миссию: творить добро. Вот уже пять лет Берта управляла женским монастырём святого Хуана. Однако прихожанами далеко не всегда становились женщины. Во-первых, настоятельница читала еженедельные лекции «О доброте душевной да помощи ближним». Вход на проповеди значился свободным. Приди хоть чёрт в ступе – впустила бы. Во-вторых, много раз помогала бездомным: оставляла в землянках, кормила, выдавала чистые вещи. Статистика – вещь упрямая, и спорить с ней сложно: львиную долю маргиналов Гуаружи составляли мужчины. Аббатиса предоставляла кров и хлеб каждому алкоголику, тунеядцу, наркоману – исключений не делала. Сама жила бедно. Всё же популярность «второй матери Терезы» – так негласно величали Берту – распространилась далеко за пределы прибрежного города. Её знал даже мэр Сан-Паулу. Вороватый политик, у которого совести не больше, чем мозгов у флюгера на ветру, разок заехал в монастырь святого Хуана. Восхитившись, пообещал финансирование. Берта не поверила и рассмеялась мэру в лицо: военное правительство настоятельница не признавала. Градоначальник, тем не менее, слово сдержал и ежемесячно перечислял около тысячи крузейро. Попросил лишь не заниматься политикой на территории монастыря. Прихожане также не оставались в долгу, жертвуя аббатству столько, сколько могли.

– Тор, оставь мою девочку! – смеясь, прокричала Берта. – Слышишь, эй! Беги в будку да кость грызи. Мануэла, здравствуй!

– Добрый вечер, тётушка! – Мануэла схватила Тора за передние лапы, опрокинула и принялась щекотать живот. Пёс задёргался и, вырвавшись, подбежал к хозяйке. Та погладила его по голове и указала рукой в сторону будки. Виляя хвостом и густо лая, друг человека поковылял в свой домик.

– Испачкал тебя наш охранник…

– Нет, тётушка, я сама упала. Так хотелось повозиться с Тором, ведь давно не виделись!

– И со мной давно не виделась, моя ненаглядная. Соскучилась али по делу зашла?

Мануэла поднялась и отряхнула платье. Настоятельница выглядела уставшей. Неудивительно, ведь в преклонном возрасте продолжала упорно трудиться: сажала и пожинала урожай, ремонтировала храм, вела проповеди. С ремонтом иногда помогали прихожане, но большую часть делала сама.

– По делу… Небольшому… Видишь ли, тётушка, хотела бы поговорить про герундий и инфинитив.

Лицо аббатисы расплылось в улыбке. Ухищрение распознала мгновенно: Мануэлу знала лучше себя.

– Подумать только! Мы же с тобой изучали глаголы много лет назад. Помню, как удивляла меня отличными результатами… – поправив рясу и коснувшись апостольника на голове, шагнула вперёд. – Говори правду, дочь моя. Тебе нечего от меня скрывать.

Беззаботное настроение перешло в тревогу. Несмотря на отсутствие малейших сомнений в том, что в монастыре выслушают и помогут советом, заговорить о ночном кошмаре всё равно было сложно.

– Да, прости… Я… Это… – закрыв лицо руками, заплакала. Как бы ни пыталась сдержать всхлипывания, те один за другим вырывались наружу.

Мудрая Берта уже догадалась, что не пробелы в знаниях грамматики привели ученицу сюда. Теперь в серьёзности дела не осталось и малейших сомнений. Схватив гостью под руку, затолкала в храм. Провела в свою келью и усадила на кровать. Обычно принимала прихожан в другой комнате, но этот случай стал исключением. Минутой позже перед носом Мануэлы стояли стаканы с колой и гуараной. Гуарана считался энергетическим напитком, но добавленный сок бразильского ореха превращал его в успокоительное. Вот так магия народных рецептов!

Белые стены с плавными изгибами, старая кровать, столик с лампадами и множество икон вокруг привели в чувства. Каких-то пять секунд потребовалось на то, чтобы осушить стакан с гуараной. Колу не любила. Берта стояла у кровати, не смотря на гостью. Разбираясь в струнах человеческой души получше любого психолога, понимала, что беспокоить расспросами раньше времени не стоит.

– Спасибо, тётушка…

– Рада, что тебе лучше. Молчи. Молчи до тех пор, пока не будешь готова. Я выслушаю, ты же знаешь. Ежели не найдёшь сил, возвращайся домой и приходи завтра. Для тебя двери открыты.

Мануэле полегчало. Закрыв глаза и глубоко вдохнув, рассказала всё. От ночного надругательства до отвержения дома и в полицейском участке. Разомкнула веки лишь по окончании речи.

– Людям свойственно грешить, пользуясь слабостью человеческой… – настоятельница села рядом и обняла. – Людская природа не без греха, а запретный плод сладок.

– Что… что же будет дальше?

Они просидели в тишине несколько минут. Берта знала ответ, но не спешила. Жизненный опыт, мудрость и интуиция превращали настоятельницу в ходячую энциклопедию.

– Прости недруга. Справишься – не тронет. Будешь обиду таить – аукнется.

– Зачем мне прощать этого негодяя, тётушка? – Мануэла вырвалась из объятий. – А как же наказание? Справедливость? Не собираюсь…

– Чшшш, дочь моя! – аббатиса приставила указательный палец к губам прихожанки. – Земными законами рассуждаешь. Понимаю. Готова беседовать с тобой до того момента, пока не излечим душу. Однако первое домашнее задание получишь уже сейчас: попытайся простить насильника. Будет непросто. Задушишь в себе обиду на грешника – появится в твоей жизни, но пальцем не тронет. Иди домой, уже поздно. Я помолюсь за тебя… – осторожно подойдя к столу и чиркнув спичкой, зажгла лампаду. – Пока горит огонь, тебя никто не обидит. Господь сбережёт. Ступай, а завтра приходи в любое время.

Попытки протестовать Берта пресекла одним лишь укоризненным взглядом. «Простить? Чего? Да я лучше в выгребной яме переночую, чем прощу такого му***а!» – с этими мыслями Мануэла и покинула храм. Даже не попрощалась с настоятельницей. Не со зла: просто чувство непонимания затмило сознание.

Шла, не прекращая размышлять над услышанным. «Простить… Хм… Может, забыть? Тётушка имела в виду выбросить из головы? А что значит, что он явится, когда прощу? В жёны позовёт? Что за ребусы?!».

Лесная тропа осталась позади. Ни на красоту деревьев, ни на пение пернатых внимания не обращала. Пятикилометровый путь домой стал лёгким препятствием. Покоя не давали лишь мысли.

Солнце уже село, а сумерки вовсю окутывали город. Оставалось преодолеть пару кварталов. И вот на пустом перекрёстке дорог «Буэнос-Айрес» и «Куинтино-Букаюви» – самых незаселённых улиц Гуаружи – ожидал белый «Пума». Отвлечённая загадками Берты, Мануэла даже не заметила автомобиля. Но дверь открылась, стоило только поравняться с крылом машины. Из салона вышел Мигель.

Оба застыли. Она смотрела с ужасом, он – с презрением. Панический страх захватил разум. Ноги подкашивались, а сердце стремилось вырваться из груди.

– Привет, мышка! – ухмыльнулся босс, засунув руки в карманы. – Не трону, только в обморок не падай. Мне тут дядя в погонах сообщил, что к нему заходила одна цыпочка…

Мануэла чувствовала озноб от одного лишь взгляда собеседника. Чёрные глаза, казалось, убивали на расстоянии. Слова доносились нечётко. Голова кружилась, и единственным желанием оставалось телепортироваться в любую точку планеты. В Антарктиду или на Северный полюс – только бы покинуть компанию насильника.

– Я предупреждал, кажется, – шеф успел закурить папиросу, а едкий дым напомнил удушающий газ, – что у тебя будут проблемы, если это произойдёт. Так?

Стрекотание сверчков заполнило паузу. Мануэла не отвечала.

– Жалкая дура! – оскалившись, Мигель достал из кармана конверт и протянул собеседнице. Та отпрянула, будто превратилась в красную тряпку перед быком. Нож или пистолет – вот чего ожидала от этого человека. – Эй, полегче! Здесь пять тысяч. Пусть этого хватит. Договоримся так: с дядей в погонах больше не общаешься, по рукам? На смену можешь приходить, теперь ты мне неинтересна. Использованный материал! Впрочем, если решишь уволиться – плакать не буду.

Дрожавшая Мануэла с мертвецки-бледным лицом, стучавшими друг о друга зубами и сгорбленной спиной походила на загнанного в ловушку зверя. Вот только напасть, в отличие от раненного хищника, не могла.

– Ты задрала, чувырла! – насильник сделал шаг и запихнул конверт в ладонь. Пелена окутала глаза, а опомниться смогла лишь когда «Пума» уехала, пустив вонючий выхлопной газ из трубы.

«Теперь, значит, я должна простить его? – мысли сочились медленно, подобно тягучему мёду. – Откупился, сукин сын! Как бы не так! Не нужны твои грязные деньги!».

Замахнувшись, хотела кинуть конверт в кусты. Однако в последний момент осенило: если выражаться максимально грубо, словно пытаясь учиться каллиграфии с использованием пенопласта и стекла в качестве инструментов, то получила деньги за… секс! Отвратительнейшее сравнение тянуло на первую строчку хит-парада самых идиотских аналогий двадцатого века. Но пять тысяч крузейро, как ни крути, достались за проникновение одного полового органа в другой.

Ковыляя до дома, собирала разрозненный пазл из образов и мыслей. О речах тётушки Берты больше не думала. В голове, как заевшая ломанная пластинка, звучала фраза Мигеля. Та, которую он бросил на прощание перед уходом из спальни. В злополучную ночь мерзавец сказал: «С такой внешностью могла бы зарабатывать на порядок больше стряпухи моего ресторана!..».

Глава 5

Пронзительный гудок символизировал отправление пригородного поезда «Гуаружа – Сан-Паулу». Вокзальные часы показывали «08:03» – состав двинулся аккурат с расписанием.

Несмотря на покупку билета в последнюю минуту, Мануэле повезло сесть в полупустой вагон. Видимо, утренний час-пик прошёл, а горожане, спешившие на работу к девяти часам, уехали предыдущей электричкой. Одетая в простые серые тренировочные и схожую по цвету майку-топ, сидела у окна. Рядом стоял потрёпанный коричневый чемодан. Любуясь чистым небом и природой через запылённое стекло, прокручивала в голове свежие воспоминания сегодняшнего утра.

Проснулась в пять часов. Лязг будильника прервал сладкие сны, и пришлось собрать все моральные и волевые качества для того, чтобы покинуть уютную постель. Приняла душ. Сложила вещи. Взяла только самое необходимое, ведь с трудом верила в то, что старый чемодан выдержит весь путь: он являлся ровесником бабушки! Сборы затянулись, и из дома выходила в половине восьмого. Как бы не старалась, но чуткий сон мамы всё-таки нарушила. Они встретились в гостиной.

– Доченька, Христа ради, куда намылилась в такую рань? Зачем чемодан? – заспанную физиономию перекосило удивление.

– Хочу пожить одна. Уезжаю в Сан-Паулу. Нашла более высокооплачиваемую работу.

Отвечала сухо, а лицо не выражало эмоций. Карие глаза оставались спокойными. Ни злости, ни обиды по отношению к матери не было. Наоборот, чувствовала благодарность судьбе. Не первый день ощущала себя чужой в этом доме. Реакция мамы на невообразимое преступление значила многое. Ранее сбежать не могла, поскольку подобное сулило голодную смерть. Однако сейчас деньги появились.

– Какой-такой Сан-Паулу? Не простудилась ли, моя хорошая? И почему не слышала о твоих собеседованиях? На работу в наше время нанимают только так…

– Потому, что тебе наплевать!

– Что ты такое болтаешь… Да мы с бабушкой души в тебе не чаем… – мать протянула руки, но Мануэла отступила на шаг.

– Не надо, мам! – в голосе появились металлические нотки. – Я всё решила. Вернусь, когда посчитаю нужным.

Изумлённая мать не верила глазам. Простояв несколько секунд, подобно фарфоровой статуэтке, посмотрела на лестницу.

– Не кричи. Только не кричи, дочурка… Разбудишь бабушку… Ох, как объяснять-то ей буду…

В тот момент Мануэла и осознала первую перемену. Ранее испытывала к родителям смесь чувств любви, покорности и страха. Но сейчас было фиолетово. Переживания мамы или больное сердце бабушки больше не беспокоили. У них своя жизнь, у неё – своя. Девятнадцать лет, проведённые в нищете обветшалого дома – лучшее доказательство, что пути эти отнюдь не схожи.

– Ой, и что же будет? – Мануэла бросила злобный взгляд. – Высечет розгами? Провалитесь! Я взрослая и сама знаю, как мне жить! До встречи!

Схватив чемодан и толкнув мать плечом, покинула родительский дом.

Поезд плавно набирал скорость и вскоре достиг предельных ста пятидесяти километров в час. Столь же плавно мысли переключились с воспоминаний отъезда на раздумья о ближайшем будущем. Разумеется, никакую работу в Сан-Паулу не искала. Вместе с тем весь вечер не могла отделаться от слов Мигеля. Фраза с намёком на привлекательную внешность плотно засела в голове, и выгнать её было непросто. Мануэла знала человека, способного помочь заработать этой внешностью. Пять тысяч крузейро давали возможность снимать хорошее жильё, вкусно питаться и отключить режим непрерывной экономии. Пусть даже на считанные недели.

Зелёные насаждения деревьев, кустарников и трав мелькали перед глазами. Вдали возвышались вершины гор. Голубое небо пересекал клин птиц. Вот они поравнялись с ярко-жёлтым солнечным диском, и их узорчатое оперение начало переливаться цветами радуги. Красота! Природа создала такие произведения искусства, что ни превзойти, ни просто повторить, увы, не под силу никому.

Лицо растянулось в улыбке. Впервые после приснопамятной ночи Мануэла чувствовала спокойствие. «Я покорю этот мир! Дорогу сеньорите Вивейрос!» – сидя на твёрдом пластиковом сиденье, продолжала наслаждаться изяществами окружающего мира, а поезд, стуча по стыкам рельс, вёз навстречу переменам.

***

Путь от железнодорожной станции «Либердади» до гостиницы «Акиле-Рено» – первого апарт-отеля в Бразилии – занял километр. На улицу Агиара де Барроса добралась ближе к десяти. Вспотела. Солнце пекло, а катить отживший свой век чемодан оказалось так же неудобно, как толкать валун на вершину горы. Старые колёса почти не крутились, и приходилось буквально тащить его за собой. Утомлённая и проклинавшая весь белый свет, даже не смогла толком оценить Сан-Паулу. Отметила лишь, что последний, в отличие от Гуаружи, больше походил на город, поскольку каменных строений здесь насчитывалось больше, а шум машин слышался громче.

Пройдя значительную часть пути, вспомнила про такси. Выругавшись, продолжила идти, так как в паре сотен метров уже виднелось здание отеля: двадцатиэтажная бетонная постройка с белыми стенами, усыпанными множеством окон и балконов.

В буквальном смысле ввалившись в холл, доковыляла до жёлтого диванчика и плюхнулась на него. Переводя дух, осмотрелась. Голубая плитка пола, не видевшая ведра со шваброй минимум несколько дней, совсем не сочеталась с блестящими красными стенами. Деревянная стойка регистрации казалась не шибко новой, но вазы с цветами и флаг Бразилии, подвешенный на стене за ресепшеном, по-видимому, намеривались придать престижа.

– Добрый день! Чем могу помочь? – Мануэла сама не заметила, как перед ней возникла молодая девушка с короткой стрижкой, одетая в ослепительно-белые брюки и блузку.

– А, здравствуйте… – подняв голову, попыталась улыбнуться сотруднице отеля. – Хотела бы снять номер. Ну, арендовать… Это… Как бы жить здесь…

Никогда ранее в отелях не останавливалась. Не считая, конечно, дешёвых хостелов, куда заваливалась со школьным другом. Более того, вообще не выбиралась за пределы родного города. Миллионы людей ежегодно путешествуют по миру. Большинство делают это в отпуске, отправляясь в «тёплые края». Солнце, море, белый песок пляжа – это так тянет туристов, ведь далеко не все живут на побережье курортного городка. Однако Мануэла жила. Купалась и загорала с ранних лет, а родители раз за разом твердили, что единственный приемлемый жизненный путь – выйти замуж, родить детей и воспитывать их, оберегая домашний очаг. Низкий доход не угнетал маму с бабушкой, поскольку религия научила их «пути скромности»: аскетичному образу жизни, за который «воздастся на том свете». Но Мануэла в «тот свет» не верила и стремилась жить здесь и сейчас, пользуясь доступным набором благ с привилегиями. Именно это объясняло и подростковый бунт, и раннее начало сексуальной жизни: просто хотелось делать то, что нравится, а не жить по заранее написанному примитивному сценарию.