Пушкин и мiр с царями. Книга первая

11

опор его существования, а если источники богатства такого человека откровенно неправедны, то он просто обязан отказаться как минимум от пополнения своих доходов антидуховным способом. Много ли найдётся на белом свете людей, готовых поменять хорошо устроенный материальный быт на абстрактные моральные достижения?

Любая личность, совершающая любые поступки, нуждается в их оправдании. Не очень моральный человек, совершающий не вполне моральные деяния, нуждается в их оправдании вдвойне, и простого самооправдания ему будет мало. Значительная часть русского дворянского общества с великим удовольствием восприняла европейские культурные ценности, и преобладающая часть этих ценностей во второй половине девятнадцатого века поступила в Россию во французском варианте их исполнения. Вместе с французским языком в русские дворянские дома пришли и французские книги. Вольтер, Лакло, Кребийон, Парни и многие другие авторы привлекли к себе внимание читающей публики, которой было, может быть, и не так уж много в количественном выражении, но которая определяла главные приоритеты общественных вкусов. Люди с противоположными приоритетами в обществе тоже были, и были в немалом количестве, но организованно сопротивляться новым тенденциям эти люди не могли – по разным причинам, в том числе и потому, что это было как-то неудобно. Так примерно бывает во дворе, где два-три хулиганистых мальчишки определяют стиль поведения и оценок, а остальные, более спокойные и воспитанные, не могут проявить свои позитивные наклонности, не рискуя быть при этом осмеянными.

Французская литература была сильнейшим проводником французских нравов и пропагандировала галантное отношение мужчин к женщинам, обходительность в общении, красоту отношений – это с одной стороны, а с другой стороны она была сильнейшим проповедником распущенности нравов – под маской юмора, утончённых психологических ходов и внешней элегантности поступков героев литературных произведений. Книги французских авторов будили воображение читателей и всячески направляли его в сторону чувственных удовольствий. Довольно часто эти, весьма фривольные по содержанию книги, заканчивались какими-то морализаторскими рассуждениями, но читатель чувствовал, что мораль эта приплетена к основному содержанию книги из неких подцензурных причин, что не будь в книге этой пристёгнутой к ней морали, книгу могли бы просто не выпустить в свет – Франция того времени всё-таки не была исчадием ада, и там тоже работали механизмы соблюдения общественной нравственности, с которыми самые свободные тамошние писатели обязаны были считаться.

Французская литература заменила русскому дворянству духовное чтение и её чувственный и материальный дух серьёзнейшим образом сказался на мировоззрении нашего привилегированного сообщества. Из французских книг русские дворяне получили лёгкое и приятное обоснование принципов своей комфортной жизни, Французские писатели рассказали русским читателям о многочисленных нестыковках в Библии и о нереальности многих описываемых там событий. В тех же книгах много говорилось о жадных аббатах, с удовольствием обманывающих доверчивую публику насчёт существования Христа, и наживающих на этом немалые состояния. Просвещённому русскому читателю в этом случае ничего не стоило перенести образ французского аббата на образ русского протоиерея, а лучше – игумена, и довершить таким образом в своей голове нехитрое умственное действие. Оказывалось, что Бога-то, возможно, и нету! Оказывалось, что Бог-то, возможно, придуман хитрыми людьми для извлечения материальной выгоды и для управления другими людьми!

И вот тут перед человеком мыслящим вставали серьёзные вопросы. Если Бог

12

выдуман – значит веровать в него совершенно не обязательно и можно устраивать свою личную жизнь не на принципах, которые проповедуются в церкви, а на каких-то других принципах – на принципах личной выгоды, на принципах личного достоинства, может быть, на принципах совести, общественной этики или чего-либо другого. Но как в таком случае быть с обществом, не с дворянским обществом, а с обществом в целом, с крестьянами, ремесленниками, мещанами, купцами и купчишками, солдатами и матросами? На каких основаниях тогда организовывать их мировоззрение, чтобы они при этом оставались управляемыми добропорядочными гражданами?

Получается, что без религии в этом случае обойтись всё-таки было никак нельзя! Только религия идеально позволяет удержать людей в подчинении высшим властям, проповедуя с одной стороны идеи необходимости и неизбежности подчинения одних людей другим, а с другой стороны – обещая угнетённым и страдающим от этого людям полное благоденствие в ином светлом мире, и к тому же – в относительно недалёком будущем. При этом все религиозные обещания идеально оформлены для восприятия в любом возрасте и в любом социальном положении. Может ли правящий класс отказаться от такого могущественного, тысячелетиями проверенного механизма управления? Никогда! По этой причине русское просвещённое дворянство, как, впрочем, и любой другой правящий класс, не собиралось отказываться от внешней религиозной атрибутики.

Если говорить более конкретно, барин для более удобного управления своими крестьянами просто обязан был иметь либо суровый. то есть, справедливый, или человеколюбивый вид. И справедливость, и человеколюбие удобней всего было увязывать с какой-то церковной личиной, с какими-то доступными простым людям понятиями, а для этого и сам барин должен был уметь правильно перекреститься, и правильно в церковь войти, и правильное слово, к православной вере привязанное, сказать. Знание церковных и общехристианских основ в этих условиях продолжало оставаться важнейшим элементом управления людьми, а большинство дворян были помещиками, то есть, природными профессиональными управленцами, и азы церковной науки при любом личном к ней отношении становились залогом сохранения их общественного положения.

Таким образом, значимая часть просвещённого дворянства под влиянием своего образа жизни и привнесённых в него европейских воззрений усомнилась, если не сказать больше, в принципах христианского вероучения, но при этом сочла необходимым и далее пропагандировать это вероучение в подчинённом ему народе для сохранения выгод своего состояния.

Что же из этого следует? Из этого следует то, что подобным отношением к духовным приоритетам весомая часть русского дворянства ввела себя в состояние двойной морали, при котором одним можно то, чего другим нельзя. Но человек не может безнаказанно существовать в атмосфере двойной морали, она неминуемо приводит его к циничному восприятию реальности, и если одна отдельно взятая личность ещё может как-то болтаться в циничной системе координат, и даже вызывать при этом какие-то симпатии, то цинизм, распространившийся на немалую часть человеческого сообщества порождает в его молодом поколении реакцию отторжения лицемерно провозглашаемых моральных ценностей.

Люди моего возраста хорошо помнят как мы, школьники конца семидесятых, равнодушно и насмешливо относились к идеям коммунизма, о которых бездушно и лицемерно говорилось и писалось тогда на каждом шагу. Тогдашнее советское

13

общество тоже существовало в атмосфере двойной морали. Печальный результат известен – гибель государства с неизбежными катастрофическими последствиями. Что-то похожее могло произойти и тогда, но не произошло – не произошло по причине наличия политической воли со стороны тогдашнего правительства, и, самое главное, по причине сохранности глубинных сил русского общества – на тот исторический момент времени. Основная масса русского крестьянства, мещанского сословия, купечества, русского воинства, священников, клириков и монахов Русской православной церкви сохраняли глубокую приверженность христианскому православному мировосприятию и вероисповеданию. Дворянство тоже было неоднородно в своей массе и большое количество провинциальных дворян и в эпоху Просвещения оставались истинно верующими православными людьми. Ярким подтверждением этих слов будет тот факт, что на протяжении восемнадцатого-девятнадцатого веков сонм русских православных святых пополнился многочисленными выходцами абсолютно из всех общественных сословий тогдашней России, что позволяет нам уверенно говорить о ещё не подорванном духовном здоровье тогдашнего русского народа.

У всякого явления есть своя инертность. Инертность русского общества девятнадцатого века мешала ему быстро двигаться в позитивном прогрессистском направлении и она же удерживала его от негативных прогрессистско-либеральных тенденций, которые – и тут мы вернёмся к нашей исходной точке – были ощутимее видны в верхних слоях тогдашнего дворянского общества, к которому относились и Пушкины.

Совсем не по-европейски властный и даже весьма жестокий Лев Александрович Пушкин чутко уловил ветер перемен в обществе, и желая устроить в нём своих детей наилучшим образом, дал своим сыновьям от второго брака Сергею, и его старшему на четыре года брату Василию, образование на европейский манер. Оба брата в совершенстве владели английским, немецким, итальянским и латинским языками, и совершенно блестяще – французским языком, на котором они даже могли писать стихи. Они перечитали почти все более-менее известные произведения знаменитых французских литераторов того времени, начиная с Вольтера и Руссо, и заканчивая Парни и ему подобными авторами. Особенно в этом преуспел Сергей Львович. Ему легко давались не сильно глубокие французские философские книги (глубоких философских книг французы не написали), но с гораздо большим интересом он читал драматические, лирические и, конечно же, эротические произведения. В конечном итоге, французская литература в сочетании с природной живостью и подвижностью ума и сформировали его характер.

В трёхлетнем возрасте по обычаю того времени Сергей Львович был записан своим отцом в армию, а с пяти лет – переписан в гвардию, в её Измайловский полк. Так со своими детьми поступали многие знатные дворяне того времени. Это делалось для того, чтобы ко времени совершеннолетия молодой человек номинально уже прошёл все ступени воинской службы до первого офицерского чина. Воинский устав той поры, введённый ещё Петром Первым, в обязательном порядке предполагал начало воинской службы в должности рядового солдата. Возрастные детали службы в уставе прописаны не были и уставную норму почти сразу после смерти Петра дворяне научились обходить нехитрым способом: они записывали своих детей в избранный полк едва ли не сразу после рождения. Понятно, что всё время своей псевдосолдатской службы дворянские отпрыски проводили в отцовских домах и усадьбах, а не в армейской казарме. Второй причиной ранней записи на воинскую службу было положение Манифеста о

14

вольности дворянства, гласившее о том, что если дворянин не дослужился до офицерского чина, он был всё-таки обязан провести на государственной службе не менее двенадцати лет. Ранняя запись в солдатскую службу автоматически снимала и эту проблему – молодые дворяне в семнадцати-восемнадцатилетнем возрасте не только становились офицерами, но и имели по двенадцать-четырнадцать лет выслуги, позволявших им дальше вообще нигде не служить.

В 1777 году в семилетнем возрасте Сергей Львович вместе с братом был произведён в сержанты Измайловского полка, и до смерти отца в 1790 году братья Пушкины оставались дома, преимущественно в Москве, где у Льва Александровича на Божедомке была большая усадьба. В 1791 году Сергей Львович получил первый офицерский чин – чин прапорщика. С этого времени он находился на службе в своём полку, где он прослужил в егерском батальоне до сентября 1797 года, и откуда уволился в чине капитан-поручика (по другим сведениям – в чине майора).

Основной причиной увольнения Сергея Львовича из гвардии была женитьба. За год до увольнения, в сентябре 1796 года он женился на Надежде Осиповне Ганнибал, единственной дочери своих родителей. Я уже говорил о том, что Надежда Осиповна была элегантна, образована, отлично владела французским языком и почиталась в свете красавицей. Сергей Львович в неё влюбился, сумел вызвать в девушке ответные чувства, и женился на ней, преодолев при этом некоторое противодействие со стороны своих родственников, считавших Надежду Осиповну бесприданницей – как впоследствии выяснилось – напрасно, потому что она оказалась наследной владелицей села Михайловское в Псковской губернии, а сам Сергей Львович был владельцем сёл Болдино и Кистенёво в Нижегородской губернии.

Молодые должны были определиться с местом будущего жительства, и они выбрали Москву. Сергей Львович родился в Санкт-Петербурге, но большая часть его жизни проходила в Москве, там был круг его основных знакомых, и они уехали туда. Конечно, была ещё возможность отъезда на жительство в нижегородские имения, но этот вариант Пушкины серьёзно даже не рассматривали. При том, что у Сергея Львовича было во владении больше семи тысяч десятин земли и около тысячи крестьян, он абсолютно не интересовался хозяйственными вопросами. Деньги его, конечно, привлекали, но заниматься рачительным приумножением конкретных материальных прибылей он не желал. Вместо многомесячного напряжённого сидения на деревенской ниве отставной капитан-поручик выбрал гораздо более простой и приятный путь извлечения доходов: он, по примеру многих друзей и приятелей, в своих деревнях назначил приказчиков, которые обязаны были к назначенному времени доставлять ему оброк. В приказчики по традиции обычно выбивались жадные, вороватые и жестокосердные люди, которые умели и барину неплохо угодить, и себе насобирать на безбедную жизнь.

Сергей Львович практически никогда не появлялся в своих поместьях, довольствуясь эпизодическим общением с приказчиками и пользуясь доставляемыми ими средствами. Несчастные крестьяне, безбожно притесняемые барскими назначенцами, несколько раз пытались обратиться к своему господину, один раз даже прислали к нему на квартиру целую депутацию жалобщиков, но он их даже не выслушал и отправил домой восвояси. Слабым оправданием Сергею Львовичу может быть лишь тот факт, что подобным образом поступал не он один.

Надежда Осиповна по вполне понятным причинам полностью разделяла стремление мужа жить в одной из двух столиц, и действительно: если её супруг не собирался ради семейного благополучия вникать в проблемы посева ячменя, то почему она, молодая, красивая, абсолютно светская женщина должна была

15

хоронить себя в старом помещичьем доме где-то в нижегородских лесах?

У Сергея Львовича было ещё одно оправдание для жизни в столичном городе, о котором пушкинские биографы говорят почему-то вскользь, а иногда даже с оттенком осуждения: у него был талант, и даже не один талант, а несколько. Он был даровитым актёром и с успехом играл разные роли в многочисленных домашних спектаклях, причём домашними эти спектакли можно было называть с большой долей условности, поскольку разыгрывались они в больших московских усадьбах перед немалым количеством зрителей.

Если бы отец Пушкина жил в наше время, он легко мог бы оказаться на ведущих ролях в каком-нибудь крупном московском театре, но в те времена амплуа профессионального актёра ничего положительного к общественному имиджу человека не добавляло, скорее даже наоборот, дискредитировало его, а вот яркое любительское исполнение театральных ролей, умение поставить и разыграть пьесу на домашних подмостках делало Сергея Львовича незаменимым человеком в подобного рода делах.

Сергей Львович был необычайно находчив. Сочетание этого свойства с ярким чувством юмора позволяло ему в светских беседах отпускать такие каламбуры, которые после этого в качестве свежайших анекдотов расходились по всей Москве. Эти же качества в соединении с глубоким интересом к литературе и отличном знании почти всех достижений современной ему французской словесности развили в нём талант литературного импровизатора – он легко писал весьма неплохие стихи на французском и русском языках, при чём лучше – на французском, да так, что многие московские дамы стремились заполучить его стихи в свои альбомы.

А теперь скажите, положа руку на сердце: в талантах Пушкина-сына, таких, какими мы их знаем, не видны ли таланты Пушкина-отца? Не Пушкин ли отец осознанно или неосознанно привил Пушкину-сыну многое из того, что впоследствии стало основой для немалого числа любимых нами литературных произведений? Мы ведь любим Пушкина и за характер, и за печать лёгкой и свободной личности на его стихах… А откуда взялся этот характер и откуда взялась печать этой личности? Да, мы видим в Сергее Львовиче недостатки, которые унаследовал и развил в себе его сын, но признавая недостатки отца, давайте же отметим и его достоинства!

Говоря о положительном влиянии Пушкина-отца на Пушкина-сына укажем ещё и на то, что Сергей Львович был не только в курсе всех значимых заграничных литературных новинок того времени, которые при первой возможности оседали в его богатой личной библиотеке, но и современная ему русская литература также была в круге его постоянных интересов. Почти все мало-мальски известные московские литераторы были его добрыми приятелями, а рядом с некоторыми (И.И. Козлов, брат Василий Львович Пушкин, И.И. Дмитриев) он ещё и жил. Короче говоря, дом Пушкиных благодаря его хозяину дышал творческой атмосферой вообще, и атмосферой литературной – в частности. Если в такой среде вдруг появится одарённый ребёнок, будет ли что-то удивительное, если он разовьётся в выдающегося поэта или писателя?

Отцовская усадьба на Божедомке в руки Сергею Львовичу не попала – у отца хватало наследников и без него. Жильё в Москве надо было снимать. Доходов же, присылаемых из нижегородских поместий на московскую жизнь никак не хватало, и Сергей Львович должен был поэтому пойти на государственную службу в комисариатский штат. Комиссариатским штатом или депо называлось полувоенное учреждение, ведавшее материальным и денежным снабжением

16

войск, расквартированных в конкретной местности.

Предвзятому человеку это может показаться странным, но легковесный на первый взгляд Сергей Львович весьма успешно справлялся с возложенными на него служебными комиссарскими обязанностями, что, кстати, ещё раз говорит о многогранности его способностей. Комиссарское поприще он начал чиновником 9 ранга, но за шесть лет «по рачительному исполнении должности» поднялся до звания военного советника 6-го ранга. Немного забегая вперёд, скажем о том, что за свою деятельность в 1811 году он был награждён орденом святого Владимира 4-й степени, а в 1817 году уволился от службы с чином 5-го класса.

Сергей Львович был прижимист как в отношении государственных денег, так и в отношении своих собственных, банкротом он не был никогда, а вот обвинения в скупости довольно регулярно выслушивал, в первую очередь – от своих собственных детей. Не будем искать в этих обвинениях правых и виноватых, а лучше обратим своё внимание на тот несомненный факт, что Лев Александрович Пушкин, воспитывая своих детей в европейском просвещенческом духе, сумел при этом привить потомкам и довольно прочные житейские качества, позволявшие им удерживаться на плаву в непростых бытовых обстоятельствах.

Мы уже говорили с Вами о том, что Пушкин в раннем детстве был полноватым ленивым, немного вяловатым и немного пугливым русоголовым мальчиком. Он не был аккуратен, и всё время терял носовые платки. Надежда Осиповна не могла спокойно этого перенести, прикалывала ему носовые платки к курточке и заставляла в таком виде выходить к гостям. Маленький Саша стеснялся этого и замыкался в себе.

Живым, светским и бойким в общении Сергею Львовичу и Надежде Осиповне было трудно привыкнуть к мысли, что у них в доме живёт тихий, рассеянный и не очень контактный ребёнок – от наследника они ожидали совсем другого поведения. Маленький Саша не оправдывал их лучших ожиданий, и родители не то чтобы отвернулись от него – ну кто же может полностью отвернуться от собственного ребёнка? Нет! Родители стали к нему как бы немножко холодноваты, а может быть, это он сам подсознательно установил между ними и собой некоторую комфортную для себя дистанцию, а родители, тоже подсознательно, не стали эту дистанцию пересекать.

Однако «не пересекать дистанцию» не значит – не проявлять никаких эмоций по отношению к собственному ребёнку, когда он в очередной раз совершает что-то такое, чего просто нельзя выдержать. Преступление должно быть наказано, и оно время от времени наказывалось, но что же было делать преступнику в ожидании возможного наказания? Он должен был спасаться бегством, и на счастье маленького Саши Пушкина ему было куда бежать от праведного или неправедного родительского гнева.

С некоторого времени в Москве, в доме Пушкиных стала жить мать Надежды Осиповны, Мария Алексеевна. Она поселилась в семействе дочери для того, чтобы облегчить молодым господам жизнь, дать им возможность свободно проводить время в светском обществе. Для этого она взяла на себя обязанности домашней хозяйки, экономки и няньки. Понятно, что для черновой работы в доме существовала прислуга, но Мария Алексеевна стала той самой направляющей силой, без которой колёсики и шестеренки пушкинского дома могли бы проворачиваться вхолостую, а так, несмотря ни на какие обстоятельства, в доме всегда было тепло, светло и уютно. Сергей Львович, кстати, тёщу любил и по

17

достоинству оценивал её заслуги.

Любили Марию Алексеевну и все внуки, но особенно – Саша. Именно к бабушке он всегда и убегал, спасаясь от материнского гнева. В бабушкиной комнате у её ног стояла корзина с шерстью для рукоделия. Опасаясь материнского наказания, в эту-то корзину испуганный малыш каждый раз и залезал, чувствуя, что бабушка оттуда его никому на расправу не отдаст. Так всегда и случалось.

Кроме уроков истинной любви маленький Пушкин получал от своей бабушки первые уроки русского языка. Родители Пушкины говорили между собой и со своими детьми только по-французски, а Мария Алексеевна великолепно владела русским языком, и красивую русскую речь будущий поэт начал впитывать в себя именно от неё. Мария Алексеевна была его первым учителем русской грамоты, от неё он услышал немало замечательных русских сказок. Да-да, не только знаменитая и всем известная Арина Родионовна, деревенская нянька поэта рассказывала ему его первые русские сказки, но и родная бабушка тоже!

А что же Арина Родионовна? Заслуги Марии Алексеевны в воспитании будущего светила русской поэзии никак не принижают заслуг его деревенской няньки в том же направлении. У истинной любви есть удивительное свойство – она не стремится занять чьё-то место в человеческой душе, в душе того, на кого она направлена – она просто создаёт в этой душе ещё один очаг тепла и света. Именно такой была любовь сорокалетней тогда Арины Родионовны (кстати, матери четверых детей) к своему маленькому питомцу. Сорок лет – неплохой возраст для женщины. В эти годы она может быть ещё и красива поздней женской красотой, физически крепка, под влиянием немалого жизненного опыта уже может быть достаточно мудра и уже может быть не по-матерински, а по-бабушкински терпелива и мягка с маленькими детьми.

Природная доброта крепостной крестьянки Арины к её сорока годам глубоко сочеталась со всеми этими качествами, что было по достоинству сначала оценено хозяйкой Арины Марией Алексеевной, а потом и всеми остальными Пушкиными. Перед тем, как любовно начать нянчить маленького Сашу, Арина Родионовна с такой же любовью сначала нянчила его старшую сестру Ольгу, и та впоследствии отплатила своей старой воспитательнице тем же светлым чувством, что и её средний брат – именно в доме Ольги Сергеевны в Петербурге на покое окончила свои дни семидесятилетняя пушкинская няня.

Если от Марии Алексеевны маленький Пушкин получал, так сказать, высокие уроки русской словесности, то от Арины Родионовны он впитывал глубинную простоту и ясность родного языка, живые обороты народной наблюдательности, отлитые в сочных пословицах и поговорках, которых пушкинская няня знала без числа. Красивые и таинственные сказки Марии Алексеевны чередовались в сознании Саши Пушкина с простыми весёлыми и добрыми историями Арины Родионовны. Впечатлительная детская душа приняла всё это с восхищением и благодарностью, а мы с Вами можем считать бабушку поэта и его няньку некими тайными соавторами его замечательных сказок.

У Арины Родионовны в жизни Пушкина была ещё одна интересная и в некотором роде таинственная роль. Давайте на минуту зададимся вопросом: что же такого особенного мог от неё получить маленький дворянский мальчик кроме, в первую и главную очередь – любви, а следом – проникновения в глубину чистой простонародной русской речи и слушания удивительных сказок? Я отвечу: веру, но не ту, о которой мы обычно говорим. Арина Родионовна была крестьянкой. Крестьяне в ту пору были практически поголовно неграмотны, и их православность шла от домашнего воспитания, от церковной проповеди (весьма,

18

впрочем, ограниченной – о причинах этого мы уже говорили), от посещения церковных служб, которые худо-бедно вносили в крестьянские головы определённую христианскую системность и от пересказов духовных историй более сведущими людьми менее сведущим. От этого многие жития святых и некоторые библейские истории становились похожими на сказки, что, кстати, не умаляло их достоинств в глазах слушателей.