
Полная версия:
Неугасающая надежда
– Только о тебе думала. Больше ни о ком. Да и нет у меня совершенно никого. И когда мы шли сюда тоже только на тебя смотрела. Мне больше никто не нужен. Вообще никто и никогда. Я в этом уверена, очень-очень. Я никогда не была так ни в чём уверена.
Парень, вздохнув, отрицательно покачал головой и через силу выдавил:
– Нет. Я против. Не могу так.
Ком отчаяния подступил к горлу Алёны. Тяжело дыша, перед её взором стало темнеть и она по-другому посмотрела на юношу. До неё дошло: он отверг её чистые и цветущие чувства. И ей, возможно, не хватит сил оправиться после этого.
Буквально задыхаясь от невероятно разросшейся досады, она ощутила на своих щеках холодные струйки горьковатых слёзы.
«Как он мог?» – думала она, пытаясь унять дрожь колен.
Девочка, приблизившись к парню, резким движением схватилась за ручку ножа, изъяла его из ножен и как могла с силой ударила того в брюшную полость, оттолкнув от себя.
Почувствовав на руках тёплую и липкую кровь, она опомнилась и словно бы только сейчас пришла в себя.
– О нет… – только и промолвила она, отступая назад.
Но Алёна наткнулась на другого паренька, который ошарашенно глядел на Вадима, безмолвно зажимавшего рану.
Она до конца не поняла, что сделала, не сознавала всю скверность поступка и того, что человек ударил человека, и не в отместку за что-то крайнее, а за отказ в осуществлении первой любви, за отказ признания значимости чувств другого. И, что более жестоко, за отвергнутое доверие.
Правда, думала она, когда сбегала со школы и не обращая внимание на призыв остановиться, парень был непростительно упрям и поначалу ей казалось, что она в чём-то поступила верно, что это будет ему уроком. Вот только уже потом она с ужасом сообразила, когда отпихнула клевавшего носом сторожа Спиридона и выбежала на улицу, что своим действием не только смертельно ранила его, но и, возможно, даже убила.
Сейчас, не давая ногам покоя, она и сама не знала, куда бежала.
Над её головой нависло пепельное небо, в рваных прорезях которого редкие алмазы звёзд маняще блестели. Но девочке, завернувшей в замеченный до этого дворик, было не до этого.
Небосвод опечалился, вторя настроению девочки.
Она заставили себя добрести на изнурённых ногах под навес подъезда, скрывшись под дождём. Более не сдерживая себя и понимая, что нет никаких сил терпеть бьющую в голову тревогу, она навзрыд заплакала, проклиная весь этот свет и особенно Вадима Дюжина.
– П-п-очем-м-у? – молвила она дрожащей челюстью.
В неё одну задувал свистящий ветер, холодя тело и пробирая до костей. Казалось, само мироздание и все люди на свете отвернулись от неё.
– ЗА ЧТО?! – выкрикнула она, стиснув зубы.
Но девочка, терзаемая своими мрачными думами, совсем позабыла о благоразумии. Она не подозревала, что сзади неё, из подъезда, кралось нечто серое и морщинистое, да и к тому же сгорбившееся, ступающее на руки и ноги тихой и осмотрительной поступью.
Приблизившись к Алёне, подмяв её под себя, бешеный неистово завопил:
– А-В-В-У-У-АР-Р-Р!!!
И словно бы все чувства девочки вмиг обострились, встали на её сторону, оберегая. Неизвестно откуда объявилась сила, моментально перевоплотившаяся из ужаса в гнев, и она, пнув заражённого в промежность, дала лихого маху куда глаза глядят.
4
Взаимоотношения.
За окном школы весело щебетали птицы, а на втором этаже, в одном из классов, женщины занимались приготовлением пищи. Временами им приносили добычу, за которую они тут же принимались, разделывая и варя. Желанная пища получалась сытной, а с голоду так и вовсе вкусной, не смотря на отсутствие специй и приправ.
«С животом не поспоришь, – думала Ксения, разделывая куру, – против него не попрёшь».
Этим утром охотники, а точнее добытчики (они никогда не приходили с пустыми руками), отправились загород и принесли женщинам белоснежных несушек, некоторых из них тут же пустили на мясо, а остальным же предусмотрительно соорудили подобие насестов. Правда, теперь задачей мужчин было раздобыть корм птицам, но Ксения верила, что они уж и с этим как-нибудь ухитрятся справиться.
– Тёплая яичница… – промолвила она, пытаясь прогнать соблазнительную картину скворчащих яиц. – С мясистыми помидорами и свежим зелёным лучком…
– М-м-м, понимаю, о чём ты, – пробормотала рядом стоящая бабка Виктория в красноватом платке поверх головы, – А если бы ещё с хлебом да маслом.
– И на сале! – воскликнула какая-то длинно-темноволосая женщина. – И с перчиком!
Женщины, не сдержавшись, охнули, отрицательно качая головой, сглатывая подступившую слюну и облизываясь с улыбками.
На долю мгновение им удалось отвлечься от поварской рутины и даже посмеяться над своим положением, над тем, что они не могут выйти погулять в родной Красноярск, что им приходится дышать спёртым воздухом и не бывать на живительном солнце. Они уж и позабыли, каково это, нежиться телом от касания светила. Их глаза уж давно не видели яркого света, и из их памяти мало-помалу стали улетучиваться прелести свободной жизни.
«Погулять… – вспомнила приятное слово Ксения. – Ага, размечталась».
Женщина оглянула бывший школьный класс с тоской. На партах громоздились допотопные примусы и горелки, имелись и спиральные плиты и громоздящиеся на них тёмные кастрюли с варевом, и сковородками со вмятинами, в которых что-то дымилось.
– Дымится! – выкрикнула отвлёкшаяся женщина, быстро сняв с огня приспособление.
– У тебя так и сковорода пригорит! – огрызнулась Виктория. – Не летай в облаках!
– Вы посмотрите, пригорело! – остервенело отозвалась другая белобрысая женщина. – Негодная, еду загубила!
– Вот пускай сама теперь и ест, – подытожила самая возрастная из шайки.
– А точно, точно!
– Будет ей уроком!
– И съем, – надавила Ксения. – И носом не поведу. А вы не рубите с плеча, будто сами в жизни ошибок не делали. Дуры.
Женщины, не ожидавшие отпора и притихнув, отошли подобру-поздорову.
В класс вошёл мужчина в форме и с погонами и двумя звёздочками, на лице которого читалась обеспокоенность. Как по команде, девушки натянули глуповато-невинные улыбки, женщины поправили причёски, старухи перестали болезненно и будто бы умышленно кашлять, словом, как могли на скорою руку прихорошились не перед абы кем, а перед подполковником. Он, заглядывая каждой из них в глаза, сказал:
– Случилась неприязнь. Где Ксения?
– Тута она, уважаемый.
– Вот она! – указала низкорослая девушка.
– Виктор Есаулов, да вот же она стоит, – промямлила старуха.
– Я здесь, что такое?
– Ваш сын ранен. Пройдёмте за мной.
– Что?! Вы так шутить вздумали?.. – глаза Ксении полезли на лоб, и она обожгла палец, прошипев: – Чёрт!
– Я похож на клоуна? – мужчина посуровел, да так, что она не выдержала силу его взгляда.
– Извините. Бегу.
Спустившись на первый этаж, Ксения чуть было не поскользнулась на чём-то тёмном, на что не обратила внимание и что уже принялись соскабливать мокрыми тряпками.
Когда женщина и полковник дошли до койки Вадима Дюжина, мать поднесла ко рту руку и её пронял морозящий озноб. Она увидела, что сын был без верхней одежды и что его уже перевязали. Белоснежные бинты успели обагриться, а ноги матери подкосились, и она, чуть не упав, кое-как присела на кровать и промолвила:
– Воды… Пожалуйста…
Ей принесли воды, и она, жадно отпив до капельки, протяжённо выдохнула, устремив пылкий взгляд на подполковника.
Для мужчины были понятны чувства женщины, и он нашёлся что сказать:
– Ему поставили противостолбняковую сыворотку и как могли зашили рану.
– Ранение глубокое, – сказал человек в белом халате. – Но он потерял немного крови, и потому как молод должен быстро выкарабкаться.
Ксения признательно закивала, в уме соображая, что такая сыворотка в нынешние времена, наверное, на вес золота.
– А кто его так и за что? – спросила она, смахнув крупицы слез под ресницами.
– Да девка это была, какая-то из шустрых! – затараторил кусающий губы юноша. – Он с ней малёха поболтал, а она и хвать его за нож, и вдарила! Я тогда прям вообще, (половина непечатного слова)… афи… очумел. Да к тому же она ещё и оттолкнула его от себя, словно бы с ненавистью, и концы в воду.
– Девка? – повторила Ксения, предчувствуя нехорошее. – А ты сам-то кем будешь?
– А мы с Вадимом вместе в ночь ходили. И весьма удачно. Я Семён Бугай. – подмигнул он.
– А она случайно не была в сером платье и с косичками?
– М-м-м, вроде бы да.
Ксения, смотря на сына, на лбу которого образовались испарины, почувствовала невероятно-щемящую боль в сердце и большую досаду. Сейчас Вадиму нужен покой. А она же никогда не простит себе опрометчивого поступка и… ни в жизни не довериться другому человеку.
«Как она могла? – мычала она себе под нос. – Что вообще на неё нашло?»
– Никак обезумила, – сказал кто-то. – Нельзя так, бить и ранить своих.
– Думаешь, лучше всех всё знаешь? – спросила Василиса.
«Нет, – думала Ксения, – наверное это какая-то ошибка. И вообще всё это сон. Не могла Алёна, ну никак не могла ударить ножом Вадима. У неё глаза светлые, не злые. Она не могла.
– Мам… – промолвил сын поморщившись.
Ксения шмыгнула носом и, склонившись над ухом раненого услышала:
– Алёна не виновата. Я виноват.
Гладя его по щеке, то и дело вытирая свои слёзы и сдерживая внутреннюю муку, мать спросила:
– Но что же произошло?
– Нелепость, – только и ответил он, сомкнув глаза.
Мать пронял озноб ужаса, а человек в белом, прислушавшись к его мерно вздымающейся и опускающейся груди, обнадёжил:
– Уснул. Дайте ему отдохнуть. Разойдитесь.
Люди нехотя расступились (как-никак хоть какое-то зрелище), шепчась и качая головами.
Семён, кивнув Ксении, позвал в сторонку.
Матери потерпевшего изначально не понравился простоватый, и, будем честны, блатноватый говор паренька, словно бы он застрял в девяностых, или же излишне покрутился в подворотнях, набравшись оттуда чего ни попадя, что особенно врезается в слух.
– Чё, сынок ваш? Ну оно и видно, оба красивые. Так чё, это, мстить будем?
– Что? – Ксения ошарашенно оглядела его.
– Ну там зуб за зуб, знаете такое?
– Мы совсем не знаем, что произошло.
– А что тут непонятного? Девке чё-та не понравилось, она борзанула, пырнула его и дала маху. Теперь поминай как знали. Нельзя это оставлять безнаказанным, понимаете? Ксения, да? Красивое имя, однако.
– Так, успокойся. Вот дождёмся, когда Вадим очнётся, тогда и узнаем, что к чему.
– И тогда…
– И тогда решим, как поступить.
– Ну лады. Если чё там – зовите.
Семён оживлённо закивал, подмигнул и удалился на свою раскладушку, рядом с которой находился еле слышно болезненно мычащий Вадим. Увы, хоть парень и хотел почитать и скоротать время, да что-то сверлом пилило его, что-то не давало покоя и мешало уйти в книгу, скрывшись от реалий. То ли люди, сновавшие в коридоре были тому причиной, а может их неумолкаемые ропоты и какие-то двусмысленно-брошенные взгляды на него, но перевести дух ему не удалось.
– Да что ж такое-то, – промолвил он.
Не находящий себе место парень убрал часть своих вещей с подоконника, залез на него и, чуть оттянув в сторону ткань, не дающую рассмотреть что происходит в здании, разочарованно вздохнул.
«Такой вечер, такая погода, а полковник никуда не назначил», – думал он, отрицательно качая головой.
Рядом с ним послышалось более различимое мычание. Сеня вскочил с подоконника, перепрыгнул через него в проход коридора и, склонившись над Вадимом, спросил:
– Чё, как ты, болезненный?
Раненый, прокашлявшись, прошептал:
– Вообще. Боль. Во всём теле. И в черепе. И в животе. Дай воды.
– Да по тебе и видно, что ты еле держишься. Держи. Да не торопись ты пить, не отниму!
– Где мой нож?
– Как девка тебя ударила, так сразу и с эдакой противной миной откинул его. Ну а я не из гордых и подобрал.
– Верни.
– Так чё, тебя боль распирает? А может опробуем новокаин?
– А вдруг он пропал?
– Ну хуже всё равно не должно быть… Так, крышечку долой. Угу, иголочки имеется. Дай-ка руку.
Вадим повиновался. Он дышал через силу, и свободной рукой уже в который раз смахнул испарину со лба. И вдруг почувствовал укус комара, и то, как по телу пробежался лихой холодок.
Прошло минут десять. Семён без конца тараторил, воздвигал теории о том, почему девушка пырнула парня, а сам же он молчал, не подавая виду, что боль начала отступать.
Мимо проходил подполковник. Он пару раз бросил заинтересованный взгляд на парней, что-то промычал себе под нос и возгласил, хлопая в ладоши:
– О-о-тб-о-ой! Ничего не знаю и слышать не хочу. Отбой!
Люди разочарованно повздыхали. Кто-то отправился на второй и третий этаж, иные вернулись на свои койки в коридоре, третьи же пожаловали в спортзал; им предстояла бессонная ночь трудов.
Откинувшийся Семён прекрасно знал, выживший вещатель Никанор и близкий друг подполковника радист Игорь без передыху трудились, пытались наладить контакты с выжившими и ухватиться за лучик надежды, где и недолго рукой подать до помощи. Научные сотрудники тоже дурака не валяли: они проводили опыты над бешеными, которые со стороны могли сойти за крайности и нечто уж совсем нетипичное даже со стороны своих менее неосведомлённых с вирусом коллег.
Вадим же, не смыкая глаз, смотрел в кирпичную стену школьного коридора, в кладке которой чернели углублённые отверстия от пуль. Он попытался просунуть туда мизинец и не смог: тот был больше.
Слыша лишь безмолвие и воющую в уши тишину, он нашёл в себе силы тихо приподняться. К счастью боль наполовину отступила, но вот ненастная слабость не пропала. Его раскладушка не издала ни единого звука, когда он поднялся с неё, стараясь ступать тихой, как бы вороватой поступью.
Юноша прошмыгнул мимо сопящих мужчин и более взрослых парней, нежели он сам, проверил наличие ножа и добрёл до прихожей, по правую сторону которой расположилась зарешечённая с одной стороны раздевалка. Старик Спиридон посапывал, свистя то ли через отсутствующие зубы, то ли через губы, мёртвой хваткой вцепившись в автомат «Калашникова», держа указательный палец на спусковом крючке.
«Ох, только бы тебе не приснился кошмар», – подумал Вадим, поднял скрипнувшую затворку и замер.
Омерзительный и непростительный скрежет так и остался в его ушах, как отголосок огромной ошибки. Но то ли Спиридон крепко спал, окунувшись в иные миры, то ли удача смилостивилась и была на стороне парня, и всё же никто не выдвинулся в его сторону.
Этой ночью Вадим вышел из здания школы на улицу один, полностью полагаясь на себя. Его слабостью клонило ко сну, чему он старался противиться, приблизительно припоминая, куда Алёна могла заглянуть.
– Я помню, ты задержалась у одного двора… Я иду.
5
Алёна.
Ни одно мирское животное, какое бы крупное, проворное и голодное оно не было, ну никак не может похвастаться той воспитанной в себе целеустремлённостью, какой вправе гордиться большинство из нас, людей. Мы жертвуем своим здоровьем, мы ставим на карту последнее, мы бросаемся из крайности в крайность и после погони за устремлением приободряемся тогда, когда добиваемся своего через невероятные, а порой и умопомрачительные трудности. Это и значит быть человеком, то есть вопреки всему добиваться своего.
Вадим Дюжин одеревенелыми ногами пробирался сквозь чёрные и колючие кустарники во дворе около центра Красноярска, на себе чувствовал всю опасность ночи и с горечью понимал свой безрассудный поступок. Он покинул обжитое убежище, где было тепло, где у него было своё место, еда, дружная компания и защита от бешеных. Что на него нашло? Зачем доверять настойчивому голосу разума, если он твердит ослушаться инстинкта самосохранения? И ради чего?
«Ради неё», – думал он, перебарывая себя и ступая дальше.
Зайдя в другой двор, припомнил, что около него Алёна задержалась, пустив долгий взгляд на детскую площадку, чьи тёмные силуэты лишь отпугивали, так как парень знал, что заражённые могли притаиться где угодно.
Чтобы не попасться, а то и хуже наступить на сонного бешеного в этих потёмках, он после каждых трёх шагов останавливался и прислушивался. Сейчас он находился далеко не в лучшей своей форме и потому не имел возможности спастись бегством если начнётся заварушка. Но при себе он имел фонарик, который можно было направить на неприятеля, ослепив и пустив в ход боевой нож.
И всё же он надеялся, что до этого не дойдёт.
Вадиму Дюжину не стоило больших усилий обогнуть скромных размеров ларёк, потом неприметные гаражи, позади которых слышалось утробное рычание. Должно быть, думал Вадим, то были собаки, и что-то ему подсказывало, что инфекция могла и на них повлиять не лучшим образом.
В этом дворе со множеством крашеных цветастых скамеек, на которых никто не сидел и не сплетничал, в центре громоздился серебрящийся и зарешечённый газовый комплекс, вокруг него высились три отталкивающего серенькие хрущёвки. Ни в одном из домов не горел свет, и во дворе не было слышно ничего, за исключением еле слышного щебета птиц и подвывания бешеных, рыскающих во тьме и натыкались друг на друга.
Притаившемуся у иномарки парню удалось разглядеть невероятное: одного из проворного бешеного так измучил голод, что он ухитрился не просто залезть на дерево, а в несколько заскоков забраться на ветку и в последний миг поймать птицу, когда та уже поднялась в воздух. Это была жуткая картина. Заражённый сразу же свернул голову птице, грубыми движениями принялся не ощипывать, а вырывать перья, а после же с жадностью накинулся на добычу, громко чавкая.
Парень вздрогнул, перевёл дыхание и ему удалось крадучись осмотреть первый подъезд ближайшего дома, за тем и другие. В первом доме он не нашёл ни единой души, во втором наткнулся на бешеного, но тот был спиной к нему и парню удалось незаметно попятиться и скрыться.
– Вадим? – послышался знакомый шёпот.
Парень обернулся, увидел под картоном от телевизора вжавшуюся в угол подъезда девочку, чьи зубы отбивали дробь.
– Ох, это и вправду ты… Я… поступила ужасно, да. Не знаю, что на меня нашло. Мне нет прощения.
– Почему?
– Не знаю… Наверное, злость взяла верх, а я слаба. И… ничтожна, потому что ударила исподтишка.
Он присел рядом, сказав:
– Я мог погибнуть.
– Знаю, и понимаю. Меня грызёт совесть и мне кажется, что теперь моя жизнь больше никогда не будет прежней.
Вадим помолчал, терзаясь противоречиями, а Алёна нашлась:
– Прости меня ради Бога. Пожалуйста. Молю тебя, пожалуйста. Одна я не выживу. Чувствую, что мне нет места в этом мире. Я не знаю, куда идти и где найти приют, не говоря уже о еде и спасения от бешеных.
– Они встормошились.
– Я от них кое-как спаслась, накрылась и вот, уже очень долго здесь лежу.
– Назад будет сложно отступать.
– Назад? – промолвила она, закусив губу. – Но мне там нет места. Теперь люди от меня могут ожидать чего угодно. Наверное только плохого.
– Любой человек заслуживает второго шанса.
– Ты меня прощаешь?
Он кивнул:
– Да. Но я не знаю, как остальные будут к тебе относиться. Я тебя не люблю, нет. Но чувствую и вижу, что твоя жизнь сейчас зависит только от меня.
– Тебе больно?
– Это не важно. Бежать я не могу, и нам придётся держаться тьмы. Не знаю, сколько осталось до рассвета, так что, давай, вставай и пошли.
Парень протянул девочку руку, и та уже во второй раз приняла её и понадеялась на него.
На пути обратно, вслушиваясь в ночную тишь и еле различимое щебетанье птенцов стрижей, что жили в щелях под балконами высящихся зданий, они прошли незамеченными. Но это было ровно до тех пор, пока не прекратилось действие новокаина.
Вадим Дюжин чувствовал, что по его лбу на брови скатываются крупицы пота, и пилящая боль в животе всё нарастала, и он, мыча, понимал, что каждый шаг даётся ему с большим трудом.
– Нет, стоп, – промолвил он, неуклюже сев на землю.
Девочка, закусив губу, присела рядом с ним, вопросительно посмотрев в глаза.
– Сейчас, отвинчу от ножа… Вот. Обезболивающее. У меня руки трясутся, давай ты.
– Но я никак не могу… сделать тебе больно второй раз.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

