Книга вторая: Протокол присутствия

Внизу, за дверью магазина, кто-то громко спросил:

— У вас тут ловит сеть? У меня опять индекс пропал!

Утро продолжалось.

И, кажется, теперь оно уже окончательно было не прежним.

Глава 2. Дом присутствия

К девяти утра город уже успел придумать, что не видел собственных цифр.

Это чувствовалось во всём. Не в официальных заявлениях — официальные заявления всегда приходят позже, когда у лжи появляется пресс-служба и нужный набор прилагательных. Чувствовалось в людях. В том, как они держали телефоны — уже не как продолжение руки, а как что-то, способное внезапно укусить. В том, как задерживались у витрин, будто стекло лучше любого экрана умело не сообщать о тебе лишнего. В том, как спрашивали друг друга не “что случилось?”, а сразу “у тебя сколько?”, и тут же жалели о слишком прямом вопросе, потому что если у собеседника окажется число ниже твоего, значит, тебе уже придётся что-то чувствовать, а если выше — то тоже.

Мы ехали на Сокол в “Ниве” Виктора Палыча, и Москва за окном выглядела так, будто её застали за чем-то не совсем приличным. Свет был серый, влажный, ещё не дневной. Улицы жили, но без обычной утренней наглости. На остановках люди стояли чуть дальше друг от друга, чем принято между незнакомыми. У кофеен уже образовались очереди, но в них никто не разговаривал так легко, как разговаривают в обычное утро. Даже курьеры, обычно похожие на отдельную быструю расу, на светофорах чаще смотрели не вперёд, а в экраны.

Один раз мы встали на красный рядом с парнем лет двадцати, в тонкой куртке, с коробом доставки за спиной. Он смотрел в телефон так, словно в нём лежала не цифра, а диагноз. Потом заметил, что я смотрю, резко убрал экран в карман и поднял голову с тем выражением, которое я слишком хорошо знал по работе: человек ещё не решил, стыдно ему, страшно или он уже начинает злиться на того, кто увидел.

— Ничего себе утро, — сказал Виктор Палыч, не оборачиваясь. — Раньше люди хоть по лицам врали. Теперь ещё и по числам будут.

Лера сидела впереди, прижав к коленям мою папку с распечатками, и молчала так сосредоточенно, будто внутри себя уже разбирала новую архитектуру мира. Иногда она смотрела не в окно, а в телефон, где открывала не новости, а ленту скриншотов — кто-то уже сливал экраны турникетов, уведомления, таблицы, чужие индексы с неловко закрашенными именами.

— Они быстро перехватили язык, — сказала она наконец.

— Кто? — спросила Ася.

Она сидела рядом со мной сзади, повернувшись к окну, и я видел её отражение в стекле — усталое, но странно собранное. После ночи, когда тебя перестают пускать домой, ты или рассыпаешься, или начинаешь держаться за каждую мелочь так, будто они и есть последняя мебель твоей жизни.

— Все, — сказала Лера. — Люди. Медиа. Комментаторы. Официальные лица. Уже не спорят, был ли индекс. Уже спорят, что значит “низкий” и должен ли кто-то иметь право не показывать его в отношениях, при найме, при кредите, в школе. Это очень быстро. Быстрее, чем я надеялась.

— А ты надеялась медленнее? — спросил я.

— Я надеялась на хаос, — ответила она. — А пошла стандартизация. Хаос хотя бы честный. Стандартизация сразу начинает строить новые формы унижения.

Виктор Палыч свернул с проспекта, не включая поворотник. На пустой утренней улице это не выглядело нарушением. Скорее старой привычкой человека, который слишком долго жил без советчиков на приборной панели.

— А что ты хотела? — сказал он. — Если человеку дать число, он сначала испугается, потом сравнит, а потом начнёт думать, что из него можно сделать. Так все и живут. Просто раньше число прятали под красивым словом.

Я сидел сзади и, глядя на серый город за окном, всё время ловил себя на одной и той же мысли: удивительно, как быстро мир привыкает к новой степени неприличия. Ещё ночью скрытый индекс доверия был тайной, способной расколоть город. Утром он уже становился социальным фактом, с которым будут спорить, торговаться, прятаться, требовать доступ, просить исключения и строить новую моральную иерархию. И на этом фоне уведомление о Маше, лежавшее у меня в кармане как маленькая чёрная дыра, казалось ещё опаснее. Когда число перестаёт работать как тайна, системе нужен новый способ входить в человека. Более мягкий. Более интимный. Более труднооспоримый.

— Объясни мне ещё раз, — сказала Ася, не поворачиваясь. — Только без ваших кладбищенских слов. Что такое Дом присутствия?

Я ответил не сразу.

Не потому, что не знал. Потому, что язык всё время пытался свернуть на привычную служебную дорожку: отложенный контур, постмемориальная модель, восстановление коммуникативного профиля. Всё это звучало так, как и должно звучать у людей, превращающих горе в сервис.

— Это место, — сказал я наконец, — где город хранит не людей, а то, чем они ещё могут быть полезны после смерти.

Ася медленно повернула голову.

— Уже лучше.

— И хуже, — тихо сказала Лера.

Она смотрела в телефон. На экране мелькнул ролик: женщина в офисной одежде стояла на платформе метро и почти кричала в камеру, что её индекс — временная ошибка, а у мужа шестьдесят девять и он всё равно “тот ещё подлец”. Кто-то за кадром смеялся слишком нервно.

Лера выключила звук.

— Если протокол присутствия действительно подняли после ночи, — сказала она, — значит, они ищут новый слой доверия. После цифр людям нужен голос. После публичной оценки — что-то, что снова можно будет назвать утешением.

Я посмотрел в окно.

На пересечении улиц висел новый цифровой щит. Ночью на нём шла реклама безопасного выбора, утром — городской экстренный баннер:

Временное отображение диагностических параметров не требует самостоятельной интерпретации.

Для психологической поддержки доступна линия непрерывного сопровождения.

Под текстом был нейтральный синий значок с силуэтом человека и тонкой линией, повторяющей его контур. Я увидел этот значок и понял: они уже запустили брендинг.

— Быстро, — сказал я.

— Они готовились, — ответила Лера.

— К индексу?

— К провалу индекса.

Это было сказано без пафоса. Почти устало. Как о неприглядной, но давно ожидаемой аварии.

Виктор Палыч притормозил у длинного забора, за которым виднелись корпуса старой больницы. Сокол в эти часы был ещё сонным, хотя не спал. Тут пахло по-другому — влажной листвой, древним кирпичом, дизелем от редких скорых и тем особым больничным воздухом, который всегда немного похож на обещание, данное чужой болью.

Здание, которое нам было нужно, стояло не в центре комплекса и не на краю, а как-то неловко сбоку, будто долго не могло решить, чем ему быть: старым моргом, техническим корпусом или новой административной пристройкой. Центральный объём был ещё довоенный — тяжёлый, жёлто-серый, с узкими окнами и высоким цоколем. К нему прилепили современный стеклянный вход, слишком светлый и вежливый для этого места. Над ним висела табличка:

Центр непрерывности № 3

семейные и мемориальные контуры

Я почувствовал, как у меня внутри что-то неприятно скользнуло вниз.

Мемориальные контуры.

Даже смерть у них теперь была не смертью, а аккуратной формой доступа.

У входа стояли люди.

Не толпа — несколько человек, и именно это казалось страшнее. Если бы там был штурм, плач, протест, журналисты, камеры — всё было бы проще. Но люди стояли так, как стоят в любых местах, где обещают помощь без необходимости придумывать для неё красивое оправдание. Мужчина лет сорока с папкой в руке. Пожилая женщина в пальто, слишком тонком для такого утра, с аккуратно застёгнутой сумкой и лицом, на котором уже давно никто не путал горе с истерикой. Молодая мать, держащая за руку мальчика лет девяти. Мальчик смотрел не на дверь, а на телефон у себя в ладони.

— Он тоже? — спросила Ася очень тихо.

— Возможно, — сказал я.

— Не возможно, — сухо поправила Лера. — Скорее всего. После такого запуска они будут тянуть сюда всех, у кого горе пересекается с доверием.

— Звучит так, будто это рынок, — сказала Ася.

— А что ты думаешь они строят? — отозвалась Лера.

Мы вышли из машины.

Воздух оказался холоднее, чем казался сквозь стекло. Небо висело низко и серо. На ступенях у входа мокрый гранит блестел так, будто его только что вымыли. Всё вокруг было слишком чисто. Настолько чисто, что становилось ясно: здесь страшное уже давно перевели в обслуживаемое.

— Я остаюсь снаружи, — сказал Виктор Палыч. — На случай если вам понадобится старый человек, который умеет громко удивляться и ещё громче говорить, что ему всё не нравится.

— Это обнадёживает, — сказал я.

— Не должно. Просто полезно.

Он закурил, отошёл к ограде и мгновенно стал похож на родственника, приехавшего ждать новостей о ком-то в реанимации. Старые люди умеют становиться мебелью общественных мест, не теряя при этом ни слуха, ни достоинства.

Мы вошли.

Внутри пахло не моргом и не больницей. Это как раз настораживало сильнее всего. Пахло новым пластиком, хорошим кофе из автомата, нейтральным мылом и чем-то очень слабым, едва различимым — как в бизнес-залах аэропортов, где всё устроено так, чтобы человек не запомнил ни одной неприятной детали, даже если его мир в этот момент треснул по живому.

Холл был светлый, почти ласковый. Белые стены, приглушённый свет, живые растения в тёмных кашпо, мягкие кресла, стойка регистрации из светлого дерева. На стене — большой экран с медленным анимационным контуром человеческой фигуры и фразой:

ПРИСУТСТВИЕ НЕ ЗАМЕНЯЕТ УТРАТУ

ОНО ПОМОГАЕТ ДОГОВОРИТЬ

Я остановился.

Слова были сформулированы слишком хорошо. Как и всё по-настоящему опасное.

— Боги маркетинга, — пробормотала Лера. — Им бы ядерную катастрофу доверили, они бы назвали её “переходом к новой температурной этике”.

За стойкой сидела женщина лет тридцати пяти с идеально нейтральным лицом. Не красивая, не неприятная, не усталая, не бодрая. Такое лицо можно часами тренировать перед камерой, а можно просто выработать на работе, где каждый день встречаешь горе и не должен ни разу по-настоящему его показать.

Она подняла глаза на нас.

— Доброе утро. Первичное обращение или повторная активация?

Я ещё не успел открыть рот, как Лера шагнула вперёд.

— Повторная. Аварийное завершение сеанса. Протокол 2553. Нужен журнал доступа и корректировка семейного контура.

Женщина слегка наклонила голову, будто внутренне сверялась не с информацией, а с тем, как много имеет права спросить.

— У вас есть уведомление?

Лера протянула ей мой телефон.

Женщина быстро посмотрела на экран. Никакого удивления. Никакой паузы. Видимо, после ночного индекса люди с такими лицами уже видели сегодня достаточно, чтобы даже мёртвая жена в уведомлении не казалась чем-то выходящим за регламент.

— Да, — сказала она. — Вижу. Протокол присутствия 2553, семейный контур, срочное уточнение. Вам нужен сектор серого крыла. Сейчас вызову куратора.

Мне не понравились сразу три слова: “семейный”, “срочное” и “куратор”. Но особенно — то, что женщина сказала это так буднично, как будто речь шла о неверно начисленном налоге или потерянном чемодане.

— Подождите, — сказала Ася.

Женщина перевела взгляд на неё.

— Да?

— Если это семейный контур, почему на уведомление пришли мы, а не… — она запнулась, — не какой-нибудь ваш сотрудник?

Женщина ответила почти с теплом.

— Потому что система сначала всегда ищет живую близость. Только потом — внешнее сопровождение.

Я почувствовал, как у меня внутри всё неприятно сжалось. Очень точная фраза. И очень грязная.

— Конечно, — тихо сказала Лера. — Сначала горе, потом сервис.

Женщина не отреагировала.

Она нажала что-то на экране, и из пола рядом со стойкой поднялась тонкая белая стойка с цифрой 7. На ней мигнул номер.

— Вас примут в сером крыле. Подождите немного. Если потребуется дополнительная стабилизация, вам предложат чай, воду или мягкий контур сопровождения.

— Мягкий контур сопровождения, — повторила Ася, будто пробовала на вкус новое мерзкое словосочетание.

— Да, — сказала женщина. — Иногда после первого контакта с присутствием людям сложно вернуться в обычный ритм. Это нормально.

Нормально.

У них всё всегда было нормально, если ложилось в план.

Мы отошли от стойки к зоне ожидания.

Холл был сделан с такой тщательностью, что становилось стыдно за собственное недоверие. Мягкие кресла, столики, вода в графинах, бумажные салфетки, приглушённая музыка без мелодии, только ритм. Здесь не хотелось плакать. Здесь хотелось стать аккуратным случаем чужой заботы.

Справа от холла шёл коридор с матовыми дверями. На каждой — скромная табличка: контактная, семейный сеанс, индивидуальная стабилизация, правовое сопровождение. Всё было названо так, чтобы не напугать ни одним грубым словом. Никаких “посмертных моделей”, “цифровых двойников”, “эксплуатации памяти”. Только сопровождение, контакт, стабилизация.

Из одной комнаты вышел мужчина лет пятидесяти.

Обычный. Серая куртка, шарф, рюкзак в руке. Но шёл он так, будто внутри него временно отключили одну из самых важных опор. Не шатаясь. Наоборот — слишком ровно. Как люди после наркоза, когда сознание уже вернулось, а смысл ещё нет.

За ним вышла девушка-куратор. Молодая, в светлом костюме, с планшетом. Она говорила мягко, но на таком расстоянии слышны были не слова, а интонация — именно та, которой разговаривают с человеком, которого не хотят ни отпускать слишком быстро, ни удерживать грубо.

— …это нормально, что вам сейчас кажется знакомым не всё…

— …не торопитесь принимать решения в первые три часа после сеанса…

— …если возникнет желание повторного контакта, просто отметьте это в приложении…

Мужчина кивнул так, будто движения у него были не от желания согласиться, а от остаточного алгоритма вежливости. В руке он сжимал распечатанный лист с печатью центра.

У окна сидел мальчик, тот самый, с улицы. Рядом — его мать. Она что-то шептала ему, а он смотрел не на неё, а на дверь контактной. На коленях у него лежали большие беспроводные наушники.

Я отвёл глаза.

Потому что некоторые картины и без подробностей становятся приговором.

— Нам надо вниз, — тихо сказала Лера. — Пока нас не забрали в это ваше серое крыло.

— Ты знаешь как? — спросил я.

— Понятия не имею. Но место такого типа всегда одинаковое. Если наверху у тебя утешение, юридический язык и правильный свет, то всё настоящее либо в подвале, либо за архивом. Никуда дальше архитектура ещё не дошла.

— Мы не можем просто пойти наугад, — сказал я.

— Можем. Нам и так уже поздно вести себя как приличные посетители.

Ася смотрела в коридор с матовыми дверями.

— Я туда не хочу, — сказала она.

— Никто не хочет, — ответила Лера. — Именно поэтому там и делают такой хороший кофе.

В этот момент из динамика над стойкой раздался мягкий сигнал, и спокойный женский голос произнёс:

— Протокол 2553. Серое крыло. Куратор ожидает.

Лера мгновенно поднялась.

— Ну вот. Теперь у нас есть маршрут. Осталось только не прийти туда, куда нас зовут.

Она пошла первой, мы — за ней.

Серое крыло оказалось за тем самым коридором с матовыми дверями. Чем дальше мы шли, тем меньше место было похоже на клиентскую зону и больше — на хорошо вымытый административный компромисс. Свет стал холоднее. Стены — не белыми, а сероватыми. На дверях появились не названия, а коды: С-4, С-6, С-8. В полу чуть усилилась вибрация — где-то глубже работали старые коммуникации.

На повороте нас уже ждала женщина в тёмно-синем костюме. Старше той на ресепшене, с короткими волосами и лицом человека, который профессионально умеет быть для других то матерью, то психологом, то нотариусом, то контролёром — в зависимости от того, что быстрее даст нужный результат.

— Кирилл Андреевич? Анастасия? — спросила она. — Меня зовут Ольга. Я…

— Простите, — перебила её Лера с почти виноватой поспешностью. — Нам бы сначала туалет. Очень нужно. И воды.

Ольга слегка удивилась, но только слегка.

— Конечно. Вниз по коридору, вторая дверь слева. Я подожду.

— Спасибо, — сказала Лера.

Мы свернули.

Туалет действительно был слева. Но Лера прошла мимо. За туалетом шла дверь без таблички, потом ещё одна, потом лестница вниз с надписью:

служебный доступ / посторонним не входить

— Вот, — сказала Лера. — Наконец-то человеческий текст.

— И что, опять взлом? — тихо спросила Ася.

— Нет. Иногда полезно начать с наглости.

Лера нажала ручку.

Дверь оказалась открыта.

Мы быстро вошли, и я тихо прикрыл её за собой. Сердце тут же застучало быстрее. Это всегда так работает: пока ты ещё в роли посетителя, мир кажется плотным и почти законным. Стоит сделать первый по-настоящему чужой шаг — и всё вокруг сразу обретает остроту. Свет становится резче, звук шагов громче, воздух суше.

Лестница была узкой, бетонной, с металлическими перилами. Здесь уже пахло не кофе и не нейтральным мылом. Здесь пахло тем, что любит жить под больницами: влажным бетоном, старыми трубами, дезинфекцией и очень далёкой, почти исчезнувшей, но упрямой памятью о морге. Не запахом смерти — её в жизни гораздо меньше, чем думают живые. Скорее запахом помещений, где люди слишком часто пытались сделать смерть административной задачей.

— Господи, — тихо сказала Ася. — Оно и правда под больницей.

— Я же говорил, — ответил я.

Мы спустились на два пролёта.

Внизу был длинный коридор, в котором время двигалось медленнее, чем наверху. Старые двери с новыми электронными замками. Стёкла, за которыми видны были не люди, а только свет и тени. На одной двери табличка: архив мемориальных сеансов. На другой: правовой контур. На третьей, почти в конце, полустёртая, будто давно меняли и так и не договорились, как правильно назвать помещение:

журнал допуска / непрерывность

Вот туда я и посмотрел.

Лера тоже заметила.

— Туда.

Рядом никого не было.

Слишком тихо. Слишком просто. Именно в такие минуты всегда ждёшь сирены, руку на плече, вопрос “вы кто?”. Но мир часто даёт тебе коридор не потому, что ты ловкий, а потому что считает тебя частью собственной процедуры.

Я подошёл к двери журнала.

Замок был электронный, но старого образца — с картой и резервным кодом. Я уже почти достал из кошелька старую карточку, когда дверь сама щёлкнула и приоткрылась изнутри.

На пороге стояла девушка лет двадцати пяти в медицинской форме. Очень уставшая. С бумажным стаканчиком. Увидела нас, моргнула и автоматически сказала:

— Извините, это служеб…

Тут её взгляд скользнул по мне, по Асе, по дождевику, по моему телефону в руке, на экране которого всё ещё висел номер 2553.

И что-то в ней решило, что спорить с этим невыгодно.

— Вы по срочному? — спросила она.

— Да, — ответила Лера моментально. — Повторная активация. Журнал сеанса. Ольга уже в курсе.

Девушка чуть помедлила. Потом кивнула той короткой неуверенной вежливостью, с которой младший персонал соглашается на чужую решительность, если она звучит достаточно официально.

— Тогда быстро. Мне ещё журнал ночной смены закрывать.

Она вышла, держа стаканчик обеими руками, и ушла по коридору, даже не оглянувшись. Через секунду за углом щёлкнула дверь персонала.

— Быстро, — повторила Лера. — Пока мир нас не догнал.

Журнальная была маленькой и очень старой. Не красиво старой — скучно старой. Металлические шкафы, картотека, стол, компьютер, принтер, стопки папок, часы на стене, показывающие время с той особой скучной точностью, какой обладают только дешёвые офисные часы. Никакой мистики. Именно здесь обычно и прячется самое страшное — в комнатах, где ничего не пытается выглядеть как судьба.

Компьютер был включён. На экране — список сеансов.

Лера мгновенно закрыла дверь.

А я сел за стол.

Список был разбит по номерам протоколов, времени, статусу, форме активации и допуску к журналу. Я быстро нашёл 2553.

Строка была короткая. Слишком короткая.

2553 / Ермакова Мария С. / отложенный семейный контур / повторная активация / доступ ограничен

Я открыл.

Появилось новое окно.

первая активация: архивно

вторая активация: пользовательская

журнал первой активации закрыт

доступ по дополнительному коду

— Чёрт, — сказал я.

— Что? — спросила Ася.

— Первый запуск закрыт отдельно.

— Значит, там и есть то, что нам нужно, — сказала Лера. — Ломай.

Я ввёл пару старых служебных обходов.

Ничего.

Попробовал поднять журнал через связанный семейный контур.

Система подумала дольше и неожиданно предложила выбрать основание доступа:

супруг

потомок

оператор

Ася увидела это одновременно со мной.

— Потомок, — сказала она.

Я посмотрел на неё.

— Это может оставить след.

— Всё уже след, пап.

Она сама нажала кнопку.

Система открыла дополнительное окно.

На секунду показалось, что сейчас опять будет отказ, запрос нового кода, блокировка. Но вместо этого на экране возник чёрно-белый скан старого бумажного документа. Настоящего. С печатью, датой и тремя подписями.

Я узнал бланк раньше, чем успел прочитать заголовок.

Больничный расширенный допуск.

Один из тех документов, которые дают родственнику после смерти, когда он уже почти не способен различать ни формулировки, ни смысл, и потому подписывает всё, что выглядит как “это поможет быстрее оформить”.

Вверху стояло:

РАЗРЕШЕНИЕ НА ПОСМЕРТНОЕ СОХРАНЕНИЕ КОММУНИКАТИВНОГО СЛЕДА

в рамках аварийного семейного допуска

Я почувствовал, как горло сжалось раньше разума.

А внизу, в графе “инициатор первичной активации”, было написано:

Ермаков Кирилл Андреевич

Подпись — моя.

Не похожая.

Не “будто моя”.

Моя.

Косая, ломаная, торопливая — именно такая, как бывает у человека, который подписывает бумаги не рукой, а шоком.

— Пап, — очень тихо сказала Ася.

Я не ответил.

Потому что внизу было ещё хуже.

Мелким шрифтом, который в обычной жизни никто никогда не читает, шла служебная приписка:

при отсутствии отказа со стороны супруга допускается первичная инициация мемориального контура без дополнительного уведомления семьи

То есть они действительно сделали это моими руками.

Через мою подпись. Через бумагу. Через тот самый момент, когда человек ещё не успел понять, что его горе уже кому-то полезно.

— Ты знал? — спросила Ася.

Я смотрел на свою подпись.

На то, как фамилия срывается в конце вниз, потому что рука уже не держит линию.

И вдруг очень ясно вспомнил тот день.

Не целиком. Обрывком. Комнату под жёлтым больничным светом. Стол. Папки. Женщину с ровным голосом, объясняющую, что “в аварийных случаях расширенный семейный контур помогает сохранить возможность последующего уточнения”. Я тогда думал, что речь о расследовании. О доступе к данным поездки. О страховой. О том, чтобы не потерять маршрут, время, технику. Я подписал, потому что хотел знать, как именно она умерла.

И, видимо, заодно подписал разрешение оставить от неё больше, чем смерть.

— Нет, — сказал я. — Не знал.

Это была правда.

И не оправдание.

Лера очень тихо, почти беззвучно выдохнула.

— Вот оно, — сказала она. — Первый активатор — ты. Формально. А фактически — система, использовавшая твоё состояние как пустой коридор.

Ася стояла рядом, положив пальцы на край стола.

Пальцы побелели.

Но голос был ровный.

— То есть мама была права. Они активировали её первыми. Просто твоей подписью.

Я кивнул.

Ничего больше не оставалось.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как в бумажном стаканчике, который забыла девушка из журнала, оседает пена у крышки.

И именно в этой тишине за дверью прозвучал женский голос:

— Ольга, вы уже…?

Не громко.

Не резко.

Но достаточно близко, чтобы понять: коридор догнал нас.

Глава 3. Подпись

— Ольга, вы уже…?

Голос за дверью был близко. Настолько близко, что деревянная коробка журнала, компьютер, бумажный стаканчик на краю стола и даже мои пальцы на клавиатуре вдруг обрели неприличную отчётливость, как бывает в секунду перед тем, как реальность решает, что конспирация была красивой, но недолгой.

Никто из нас не шевельнулся сразу.

Потом Лера среагировала первой — конечно. Её рука метнулась к цифровику, висевшему на шее. Щелчка почти не было слышно, но я заметил, как стекло дисплея на секунду отразило белый свет монитора. Снимок. Потом ещё один. Потом она уже почти беззвучно убрала камеру в карман. Всё это заняло не больше двух секунд. Достаточно, чтобы унести часть правды из комнаты, если самих нас сейчас отсюда вынесут без особой вежливости.

Снаружи коротко ответил женский голос: