Девочка (не) для босса

– Ты моя. Только моя. Забыла? Забыла, кто ты теперь? Забыла, чья эта кровать, этот вид, эта жизнь?

Она не отвечала, кусая губу до крови, чтобы не закричать, не заплакать громче. Внутри всё горело и рвалось на части. Унижение лизало её изнутри раскалённым железом. Но в самый пик боли, в тот момент, когда она думала, что сойдёт с ума, случилось нечто чудовищное. Её собственное тело, преданное и измученное, откликнулось. Волна непрошенного, постыдного удовольствия накрыла её с головой, вырывая из горла не крик отчаяния, а стон – дикий, животный, полный капитуляции.

Он услышал это. И его ритм сбился. На миг он замер, вжав её в стекло ещё сильнее, и издал звук, похожий на рык – торжествующий и яростный одновременно. Это был момент его победы. И её окончательного поражения.

Когда всё кончилось, он отпустил её, и она сползла по стеклу на пол, на холодный полированный бетон, дрожа всем телом, пытаясь прикрыть себя руками. Он стоял над ней, поправляя одежду, дыша чуть чаще обычного. Его лицо было скрыто тенью.

– Правило номер ноль, – сказал он, и голос его снова был ровным, ледяным, лишь с лёгкой хрипотцой на краю. – Все остальные правила – мои. И я меняю их, когда захочу. Запомни это.

Он развернулся и ушёл вглубь пентхауса, оставив её одну на полу перед огромным, чёрным окном.

Алина сидела, обхватив колени, глядя на отражение своего измученного, заплаканного лица в тёмном стекле. Оно смотрело на неё с упрёком и жалостью. Теперь она понимала всё. Понимала, во что ввязалась. Это не была игра во власть и подчинение на расстоянии. Это была война на уничтожение. Война, где её тело, её реакции, её самая постыдная слабость становились полем боя.

Он нарушил главное правило – не трогать подчинённых – потому что для него она больше не была подчинённой. Она была собственностью. И с собственностью можно делать всё, что угодно. Когда угодно.

Дрожь постепенно стихла, смениваясь леденящим, пустым спокойствием. Год. Триста шестьдесят пять дней. Первый из них только что закончился. Или начался?

Она поднялась на слабых ногах, пошла в указанную ей спальню – стерильную, огромную, с кроватью, похожей на алтарь. Лёгкая боль между бёдер напоминала о только что произошедшем. Она легла на край, накрылась простынёй и уставилась в потолок.

Где-то в квартире слышались его шаги. Звук наливаемого в бокал вискаря. Звук его власти. Его правила.

А у неё теперь не было даже правила «не трогать». Было только Правило №0: «Все остальные правила – мои. И я меняю их, когда захочу».

И первый, самый страшный урок этой ночи был в том, что её собственное тело могло изменить правила игры без её согласия. Это делало её не просто пленницей. Это делало её соучастницей собственного падения.

За окном город мерцал равнодушными огнями. Где-то там была её старая, бедная, но честная жизнь. Она умерла сегодня. Вместе с последними остатками её гордости. Здесь, на вершине мира, под холодными, методичными руками человека, который теперь был её боссом, хозяином и судьей.

Первая ночь закончилась. Счётчик тикал.

ГЛАВА 4. ДВЕ ЖИЗНИ

Решение вернуться в офис было её собственным, отчаянным и наивным бунтом. На следующее утро после той ночи, когда он ушёл рано, не оставив инструкций, Алина проснулась с четкой мыслью: она не может просто исчезнуть. Это будет означать окончательную капитуляцию. Она найдёт способ разделить себя. Днём – Алина Маркелова, бывший аналитик, пытающийся восстановить репутацию. Ночью – та, кем она стала по контракту. Иллюзия контроля над частью своей жизни.

Она надела самый строгий, почти аскетичный костюм из гардероба, который Клара молча наполнила вещами её размера, но безумной стоимости. Без косметики, волосы в тугой пучок. Броня. В восемь утра она уже была в «Векторе», за своим старым, уже занятым кем-то другим рабочим местом. Заметив её, новый аналитик, молодой парень, смущённо заёрзал.

– Эм… вам что-то нужно?

– Я здесь работаю, – твёрдо сказала Алина, хотя внутри всё дрожало.

– Но… мне сказали, вы уволились. По собственному.

В этот момент к ним подошла Наталья Петровна, начальница отдела кадров, женщина с лицом, высеченным из гранита.

– Маркелова, со мной, пожалуйста.

В кабинете отдела кадров царил запах дезинфекции и бумажной пыли.

– Ваш трудовой договор расторгнут с выходным пособием в трёхкратном размере, – сухо сообщила Наталья Петровна, не глядя на неё. – Вы больше не сотрудник «Вектора».

– Я хочу восстановиться, – выдавила Алина. – Или устроиться заново. На любую позицию.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что так решил директор.

Алина почувствовала, как её броня даёт трещину.

– Я поговорю с ним сама.

– Не советую, – в голосе кадровички прозвучало что-то вроде жалости, но настолько бледной, что её можно было не заметить. – Он оставил для вас позицию. Ассистента. В его личном секретариате. Если откажетесь – двери компании для вас закрыты навсегда.

Это была ловушка. Или милость? Снова эта двойственность. Она могла отказаться и потерять последний островок видимой нормальности. Или согласиться и оказаться в самом сердце змеиного гнезда, под его непосредственным, круглосуточным наблюдением.

– Я согласна, – прошептала она.

Час спустя она сидела за новым, крошечным столом в открытом пространстве рядом с дверью в его кабинет. Это была не работа, а ритуальное унижение. Ей принесли стопку бумаг для сканирования и архивного уничтожения – монотонная, бессмысленная работа, которую обычно поручали стажёрам или штрафникам. Её коллегами стали две ледяные красавицы из основного секретариата – Лика и Вика. Они наблюдали за ней через зеркальные экраны мониторов, не скрывая презрения.

Сплетни распространялись со скоростью вируса. Алина слышала обрывки, доносящиеся из кухни, когда шла за водой.

«…вызвали на ковёр, а наутро уже ассистенткой у него…»

«…конечно, не справилась, но видно, нашла другой способ удержаться…»

«…смотри, как одета, всё равно что табличку повесила «купленная» …»

Её игнорировали на совещаниях, куда она должна была приносить кофе. Её предложения «перенести встречу» или «уточнить у бухгалтерии» встречали вежливые, но холодные улыбки. Она была призраком, неприкасаемой. И всё же она цеплялась за этот статус. Потому что здесь, в офисе, он был другим.

Первая встреча с ним на рабочем месте стала для неё шоком. Он вышел из кабинета, отдавая распоряжения Лике, и его взгляд скользнул по Алине, как по предмету мебели. Абсолютно пустой, без признака того безумия, что было в его глазах ночью. Он был Холмовым – директором, титаном, недосягаемой величиной.

– Маркелова, отчет по архиву к трем, – бросил он, не останавливаясь.

– Да, господин Холмов, – автоматически ответила она, и её голос прозвучал чуждо.

Он даже не кивнул, уже разговаривая по телефону.

Эта публичная холодность была почти спасением. Почти. Потому что она знала, что это – маска. И снятие её было лишь вопросом времени.

Время пришло ближе к концу дня. Когда офис опустел, на её телефоне загорелся внутренний номер – 001. Сердце ёкнуло.

– Зайдите, – коротко прозвучало в трубке.

Она вошла, ожидая увидеть того же ледяного начальника. Но он сидел за столом, сняв пиджак, и смотрел на неё тем пронзительным, изучающим взглядом, который она боялась больше всего.

– Закрой дверь.

Как только щёлкнул замок, атмосфера изменилась. Воздух стал гуще, заряженным приватностью.

– Ты решила играть в две жизни? – спросил он, откинувшись в кресле. В его голосе не было гнева. Было любопытство хищника, наблюдающего за трюками своей добычи.

– Я… я хочу работать.

– Ты и так работаешь. На меня. Всё остальное – декорации. – Он провёл рукой по подбородку. – Но раз уж ты здесь… подойди сюда.

Это не был приказ босса. Это был тон хозяина. Она медленно подошла к столу.

– Ближе.

Она сделала ещё шаг. Он внезапно протянул руку и, взяв её за запястье, резко притянул к себе, усадив на край стола прямо перед собой. Она вскрикнула от неожиданности.

– Ты думаешь, этот костюм и пучок что-то меняют? – он провёл пальцем по воротнику её блузки, потом коснулся мочки уха. – Я помню, где и как ты дрожишь. Какие звуки издаёшь. Никакая работа это не скроет.

Её лицо пылало. Она пыталась отстраниться, но его руки легли на её бёдра, прижимая к столу.

– Здесь офис… – попыталась она протестовать.

– А ты – моя, – закончил он за неё. Его руки скользнули под юбку, и она замерла, парализованная ужасом и чем-то ещё. – И мне решать, где и когда напоминать тебе об этом.

Это не было сексом. Это был акт маркировки территории. Быстро, жёстко, почти по-деловому, прямо на его рабочем столе, среди бумаг и холодного стекла мониторов. Он зажал ей рот ладонью, заглушая стоны, а сам смотрел на дверь, как бы бросая вызов всему миру за ней. Он доказывал ей, что её «две жизни» – иллюзия. Есть только одна. Его жизнь, в которую она вписана на его условиях.

Когда он отпустил её, она сползла со стола, едва держась на ногах, поправляя разорванные колготки.

– Отчёт к трём, – повторил он спокойно, как ни в чём не, бывало, поправляя манжеты. – И в следующий раз, когда захочешь поиграть в независимость… не надевай под юбку то, что так легко рвётся.

Она выбежала из кабинета, чувствуя на себе взгляды Лики и Вики, которые, казалось, всё знали, даже сквозь закрытую дверь. Унижение было полным. Он не просто нарушил границу между её «жизнями». Он стёр её с лица земли, показав, что любое её пространство – будь то офис или пентхаус – становится его владением по первому требованию.

Весь вечер она чувствовала на себе колющие, полные намёков взгляды. Шёпот за спиной стал громче. Она была не просто «купленной». Теперь она была «той, которую вызывают в кабинет среди бела дня». Её попытка сохранить лицо обернулась ещё большим позором.

Возвращаясь в пентхаус на такси, она смотрела на свой бледный образ в отражении окна. Две жизни? Какие две жизни? Была одна – жизнь «девочки для босса». Днём и ночью. На людях и наедине. С коллегами, которые её презирали, и с хозяином, который её… что? Использовал? Определённо. Но в его взгляде, когда он прижимал её к столу, было не только желание. Было что-то вроде ярости. Ярости на её попытку разделиться. На её стремление остаться хоть чем-то, что ему не принадлежит.

Клара встретила её у двери тем же бесстрастным лицом.

– Ужин подан. Господин Холмов будет поздно.

Алина прошла мимо накрытого стола к своему – нет, его – окну. Она положила лоб на холодное стекло.

Она пыталась носить две маски. Он сломал обе одним движением, показав, что под ними нет ничего, кроме его собственности. Теперь вопрос был не в том, как разделить жизнь. А в том, сможет ли она вообще выжить в этой одной-единственной, чудовищно двойственной реальности, где публичная холодность была лишь антрактом перед приватной, требовательной жестокостью.

Завтра снова придётся идти в офис. Надевать броню. Ловить колющие взгляды. И ждать, когда загорится номер 001, стирая все границы, которые она так отчаянно пыталась выстроить.

ГЛАВА 5. КРАСНАЯ ЛИНИЯ

Границей оказался кот. Старый, толстый, рыжий Барсик, спасение которого когда-то ввергло её в эту историю. Он был последней нитью, связывавшей Алину с её прежней, человеческой жизнью. С любовью, не требующей ничего взамен. Когда Холмов приказал Кларе «избавиться от этого животного в приюте, оно портит воздух», Алина впервые не замерла, не опустила глаза. В ней что-то щёлкнуло.

– Нет, – сказала она тихо, но так, что экономка, уже взявшая переноску, остановилась. Они стояли в стерильной гостиной пентхауса, и Барсик жалобно мяукал в переноске.

– Простите? – Клара подняла бровь, не веря своим ушам.

– Я сказала нет. Он остаётся со мной.

Это было не просто неповиновение. Это было вторжение в его правила на её, единственной доступной ей, территории. В её сердце.

Вечером Холмов вернулся рано. Он вошёл, и первое, что он увидел, – это Алину, сидящую на полу в гостиной, с котом на коленях. Она гладила его дрожащей рукой, но её подбородок был упрямо поднят. Клара, стоявшая поодаль, молчанием дала понять, что произошло.

Он снял пальто, медленно, и повесил его на стойку. Его движения были плавными, но в воздухе запахло грозой.

– Выходи, – бросил он Кларе, даже не глядя на неё. Та исчезла бесшумно.

Он подошёл и остановился перед Алиной, смотря сверху вниз. Барсик зашипел, почуяв опасность.

– Повтори, что ты сказала днём, – потребовал Холмов. Голос был ровным, но в нём вибрировала сталь.

– Он остаётся, – повторила Алина, глядя куда-то в район его колен. Голос дрожал, но слова были чёткими. – Это не вещь. Его нельзя «избавиться». Он мой.

– Ты забыла, что значит «моё» в этих стенах? – он присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо было опасно близко. – Всё, что сюда привозят, всё, что ты здесь имеешь – моё. По контракту. Включая тебя. И твоего кота.

– Тогда выбрось нас обоих, – выпалила она, и слёзы, наконец, выступили на глазах. От страха, от ярости, от беспомощности. – Отправь меня обратно в долги, выгони на улицу. Но я с ним не расстанусь. Это… это красная линия.

Последние слова повисли в воздухе. «Красная линия». Словосочетание из мира переговоров, из его мира. Она применила его к себе. К коту.

Холмов замер. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и в его ледяных глазах что-то происходило. Не гнев, а скорее… изумление. Интерес. Как будто он впервые увидел не свою купленную игрушку, а противника. Слабого, дрожащего, но имеющего принцип.

– Красная линия? – он повторил медленно, как бы пробуя на вкус. – У тебя. Интересно.

Он выпрямился и сделал шаг назад.

– Хорошо. Он остаётся. Но, – он поднял палец, когда она хотела выдохнуть с облегчением, – за каждое твое «нет» всегда следует цена. Ты это знаешь.

Он повернулся и ушёл в кабинет. Алина осталась сидеть на полу, прижимая к себе Барсика, не понимая, победила она или проиграла. Цена. Эти слова звучали зловеще.

Цена пришла ночью. Он вошёл в её спальню без стука. Она вскочила с кровати, кота рядом уже не было – он убежал при звуке шагов. Холмов был в халате, с бокалом виски в руке. Его лицо было непроницаемым.

– Твоё «нет» относительно кота я принял к сведению, – начал он тихо. – Теперь мы обсудим твоё «нет» как таковое. Ты нарушила порядок. Бросила вызов. В моём мире за это всегда следует наказание. Чтобы неповадно было.

– Что вы собираетесь сделать? – прошептала она, отступая к стене.

– Я не буду бить тебя. Это банально и неэффективно, – он сделал глоток, изучая её. – Наказание должно быть соразмерным проступку. Ты отстояла своё право на привязанность. Значит, сегодня ты будешь лишена её. Полностью.