Второй шанс

Vu Rado

Второй шанс

Глава 1: Здравствуй старый новый мир

Он умер в своём кабинете ровно в три часа дня, когда за окнами пятидесятого этажа ползла серо-жёлтая пелена смога, а на столе остывал чай, который он не успел допить. Смерть пришла не как враг — как партнёр, которого он перехитрил в прошлой сделке, но который теперь явился за долгом. Инфаркт скрутил его за секунду до того, как пальцы коснулись клавиши «отправить» на контракте о поглощении трёх небольших сетей магазинов. Контракт, если бы он ушёл, принёс бы ему ещё девять миллионов юаней. Вместо этого он рухнул лицом в клавиатуру, и последнее, что он видел, — мигающий курсор на экране, словно насмешка: ты хотел быть быстрее, но время оказалось жаднее.

Его звали Чэнь Юй. В прошлой жизни — никто не помнит, что было до тридцати, а он помнил: босоногое детство в деревне, где рис выращивали на склонах, а единственной книгой был старый календарь. Он поднялся с нуля, раздавил конкурентов, перешагнул через друзей, женился на дочери банкира, развёлся, забрал половину, и всё это — с улыбкой. На переговорах он был обходителен, памятью держал дни рождения секретарш, жертвовал на детские дома, но внутри, в той темноте, где не светят камеры, он считал каждого: сколько стоит человек, сколько стоит слово, сколько стоит жизнь. Он был жадным, но честным перед собой. Единственная ложь, в которую он верил, — что он добрый.

И теперь, когда сознание выскользнуло из разбитого сосуда тела, он ожидал увидеть пустоту. Вместо пустоты была тьма — не простая, а плотная, как старые чернила, и в ней стоял кто-то.

Он не мог определить форму. Это было похоже на человеческий силуэт, но размытый, словно художник провёл по нему мокрой тряпкой: плечи, голова, руки — всё стекало, менялось, переливалось мерцанием, которое не было светом. От этой фигуры исходил запах старой бумаги и нагретого металла. Она не двигалась, но Чэнь Юй знал — она смотрит.

«Ты умер, — сказал силуэт голосом, который звучал одновременно изнутри и снаружи, как эхо в пустом зале. — Но ты не обычный. Я следил за тобой тридцать лет. Твоя жадность — не порок, Чэнь Юй. Это топливо. Ты сжёг себя дважды: один раз — чтобы подняться, второй — чтобы удержаться. Но ты никогда не врал себе. Только другим. Это редкое качество».

Чэнь Юй хотел спросить «кто ты», но понял, что у него нет рта, нет голоса. Он был мыслью, пучком импульсов в этой тьме. И силач ответил на незаданное:

«Я — бог этого мира. Не единственный. Есть боги демонов, зверей, драконов, деревьев и рек. Я — тот, кто отвечает за людей. За тех, кто идёт, страдает, убивает и любит. Ты, Чэнь Юй, мне интересен. Ты дважды обманул смерть — первый раз, когда родился в нищете, второй — когда построил империю из воздуха. Я хочу заключить с тобой пари».

Тьма колыхнулась, и в ней проступили очертания — что-то вроде стола, но без ножек, и свитка, который светился бледно-голубым. Чэнь Юй не мог прикоснуться к нему, но понял условия, словно они были вписаны прямо в его сознание.

«Я отправлю тебя в другой мир. Мир мурима — мира культа боевых искусств, где люди летают по деревьям, рубят горы и вскипают кровью от одной мысли о чести. Ты начнёшь с самого низа — с тела, которое только что убили. У тебя не будет ни денег, ни имени, ни учителя. Твоя задача — за одну жизнь, отпущенную тебе, подняться на вершину. Стать тем, кого будут бояться и чтить. Если ты это сделаешь — я дам тебе силу, равную моей. Ты станешь богом среди людей. Если провалишься — твоя душа рассеется в том месте, где стираются все имена. Ни перерождения, ни забвения. Просто ноль».

Чэнь Юй хотел спросить, что он получит, если уже бог, зачем ему человек. Но бог прочитал и это.

«Потому что я устал. В моём мире всё предсказуемо. А ты — двуличный. Я люблю смотреть, как такие, как ты, петляют. Это развлечение».

Силуэт протянул нечто — подобие руки. И Чэнь Юй, не колеблясь, согласился. Он всегда был игроком.

Последнее, что он запомнил в той тьме, — смех, похожий на треск пересохшего бамбука. И слова:

«Ах да, навык. В подарок. Ты любил быть разным — днём и ночью. Пусть так и будет. Я назвал его «Великая Двуличная Гончая». Днём ты — человек. Ночью — зверь. Но не просто зверь — исступлённый, голодный, расчётливый. Ты будешь видеть кровь и считать шаги до неё. Это шутка. Надеюсь, она тебе понравится».

Провал.

Он очнулся от холода. Не от того холода, когда мёрзнешь в декабре, а от того, что пронизывает до костей, когда лёд касается обнажённого нерва. Всё тело ломило, как после многодневной лихорадки. Он лежал на земле — нет, не на земле, на чём-то твёрдом, шершавом, с кислым запахом гниющих трав. Вокруг было темно, но в темноте проступали очертания: груда камней, ржавая решётка, куски ткани и битого дерева. Где-то вдалеке горел костёр, бросал длинные тени, и Чэнь Юй понял: он на свалке.

Он попытался пошевелиться. Пальцы слушались, но с трудом. Кожа — нет, не кожа, а что-то похожее на неё — была бледной, почти синей, и на тыльной стороне ладони виднелась трещина, из которой не сочилась кровь, а что-то маслянистое, сероватое. Он перевёл взгляд ниже: руки были тонкими, длинными, с непропорционально большими суставами. Ноги — такие же, с неестественно вывернутыми коленями. Он был одет в лохмотья — не то мешковину, не то остатки халата. И пахло от него не человеком — металлом и спиртом.

«Гомункул», — всплыло в голове слово, которого он раньше не знал, но которое стало знанием, вбитым богом в самую глубину. Алхимические создания. Собранные из частей, активированные ци и формулами. Они служили рабами, солдатами, экспериментами. Этого убили и выбросили. За ненадобностью.

Чэнь Юй сел, и позвоночник хрустнул, как сухой сук. Голова закружилась, но он подавил рвотный позыв — в горле не было ничего, кроме горечи. Он поднёс руку к лицу. Пальцы коснулись щёк — острых, впалых, с неестественно высокими скулами. Волосы — длинные, спутанные, цвета мокрой золы. Но главное — глаза. Он посмотрел в блестящий осколок керамики рядом и увидел: правый глаз тёмно-карий, почти чёрный, а левый — золотистый, с вертикальным зрачком, как у кошки. Две души в одном теле. Две сущности, сплавленные в одну.

Он попытался встать. Ноги дрожали, но держали. Вокруг — горы мусора: сломанные мечи, пустые фляги, куски брони, человеческие кости — настоящие, не алхимические. Это было кладбище неудачников. Он сделал шаг, второй. В груди что-то сжалось, и он понял: ци. Внутри него пульсировал слабый, едва теплящийся поток — как спичка в урагане. Это была база, уровень новорождённого младенца. Ни техник, ни ударов, ни защиты. Только тело, которое вот-вот развалится.

Он брел к свету. Костер горел недалеко, у подножия холма, и вокруг него сидели люди — четверо или пятеро. Они были в грязных стёганых куртках, с ножами у поясов. Судя по говору — бродяги, отбросы, такие же, как и он. Они заметили его, когда он вышел из тени. Один, с щербатым ртом, присвистнул:

— Гляньте, говорящий хлам. А мы думали, дохлый.

Остальные засмеялись. Но смех был насторожённый. Они не знали, кто он, но видели: это не человек, это алхимическая поделка. Они знали, что гомункулы опасны, когда сходят с ума.

— Стой, где стоишь, — сказал второй, вставая. Его рука легла на рукоять ножа. — Ты откуда взялся? Чей ты?

Чэнь Юй остановился. Он не знал языка мурима, но бог позаботился — слова лились из него сами, с лёгким гортанным акцентом, как будто он учил их всю жизнь.

— Я не знаю, — сказал он. Голос был хриплым, низким, с металлической ноткой. — Я проснулся там. Не помню, кто я.

— Нищий гомункул без хозяина, — протянул щербатый. — Значит, ничейный. А ничейный хлам можно разобрать на запчасти. У тебя глаза ценные. Золотой — пойдёт на амулет.

Чэнь Юй молчал. Внутри него что-то закипало — не гнев, а холодная, трезвая оценка. Четверо против него. Никакого оружия. Силы — как у мокрой курицы. Если они нападут — он умрёт. Но если он умрёт, его душа выйдет наружу, и тогда он сможет вселиться в другого. Однако он не знал, как это работает, и не хотел проверять, потому что эти люди, возможно, были из тех 70%, кто может убить его даже духовно. Он не чувствовал в них ци — значит, они слабаки. Но слабаки с ножами — всё ещё опасны.

— Я не хочу проблем, — сказал он, поднимая руки. — Я просто уйду.

— Нет, — усмехнулся третий, поднимаясь. — Ты просто хлам. А хлам не уходит. Хлам переплавляют.

Они двинулись к нему. Чэнь Юй отступил на шаг, но споткнулся о корень. Он упал на спину, и тут же они навалились, двое схватили за руки, третий за ноги. Они смеялись, ругались, обсуждали, кому достанется золотой глаз. Щербатый вытащил нож и приставил к его шее.

— Не дёргайся, кукла. Я вырежу тебе глаз аккуратно, потом отпущу. Если будешь молчать.

Чэнь Юй смотрел вверх. Небо было тёмное, но на горизонте, за горами, начинала разгораться алая полоса — закат. Он понял, что сейчас, в этот самый миг, солнце садится. И он почувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Это был не его гнев. Это было что-то другое — глубже, древнее, голоднее. Он дышал всё чаще, и его сердце — если у него вообще было сердце — начало биться в бешеном ритме. Зрачок золотого глаза расширился, стал почти круглым, а карий — сузился до точки. Он попытался сказать «стойте», но из горла вырвался лишь хрип, который перешёл в рычание. Запах крови — их пота, их страха — ударил в ноздри с такой силой, что у него зашумело в ушах.

Он перестал контролировать тело. Или наоборот — контроль стал абсолютным, но это был другой «он». Тот, который не думал о последствиях. Тот, который видел только цели и способы их достижения. Тот, который любил, когда кровь тёплая и липкая.

Глаза у него теперь горели — оба, карий и золотой, как угли. Он извернулся, вырвал правую руку из захвата, и его пальцы — длинные, с неестественно острыми ногтями — вонзились в горло того, кто держал его. Мужчина захрипел, отпустил его, отшатнулся, схватившись за шею, из которой хлестала чёрная венозная кровь. Чэнь Юй вскочил, и в нём уже не было ни страха, ни сомнений. Была только точность. Он ударил второго локтем в лицо — кость хрустнула, брызнула слизь из разбитого носа. Третий, щербатый, замахнулся ножом, но Чэнь Юй перехватил его руку на полпути, сжал запястье так, что тот взвизгнул, и повернул нож обратно, вонзил в плечо владельца. Четвёртый побежал, но Чэнь Юй догнал его в три шага — его тело двигалось быстрее, чем он думал, — и ударил ногой в спину. Мужчина упал лицом в костёр, заорал, запахло палёным мясом.

Всё это заняло меньше десяти ударов сердца. Чэнь Юй стоял посреди свалки, покрытый тёмной кровью, и его грудь вздымалась. Он смотрел на умирающих и чувствовал не отвращение — удовлетворение. Он знал, что это неправильно, но другая часть его, та, что рычала внутри, шептала: «Так надо. Они хотели твой глаз. Ты защищал себя. Ты — гончая».

Он подошёл к первому, тому, у кого была перерезана шея. Тот ещё дышал, хрипел. Чэнь Юй наклонился, взял его за подбородок и спросил, голосом, в котором уже не было хрипа, а была ледяная ясность:

— Где здесь ближайший город? И кто хозяин этой свалки?

Мужчина прохрипел что-то невнятное, пытаясь указать пальцем на север. Чэнь Юй кивнул. Потом, не думая, приложил ладонь к его виску — и легонько нажал. Хрип прекратился.

Он обернулся. Второй корчился на земле, зажимая разбитое лицо. Третий пытался вытащить нож из плеча. Четвёртый уже не кричал — он сгорел.

Чэнь Юй почувствовал, как внутри него утихает волна. Золотой зрачок сужался, возвращаясь к вертикальной щели. Карий глаз темнел. Тело дрожало, и он опустился на корточки, обхватив голову руками. Он не мог поверить, что только что сделал это. Но он сделал. И теперь знал: ночью он — не он. Ночью он — гончая, и гончая любит убивать. Но она не безумна. Она расчётлива. И это пугало его больше, чем сама жестокость.

Он поднял глаза к небу. Закат почти угас, и на небе загорались звёзды — другие, не такие, как на Земле. Где-то там, за чертой, бог людей смеялся. Чэнь Юй сжал кулаки. Он не знал, сколько ему придётся ползти по этому миру, но он знал одно: он начнёт с самого дна. С этой свалки, с этих трупов, с этого дрожащего тела, в котором живут две души. Он будет днём — учеником, слугой, кем угодно, лишь бы его не убили. А ночью он будет охотиться. И когда-нибудь он придёт к тому, кто создал его таким, и спросит: «Ты видел? Я поднялся. И теперь я хочу больше, чем ты можешь дать».

Он поднялся на ноги, пошатываясь. Подобрал нож щербатого, вытер его о лохмотья. На севере, за тёмными холмами, мерцали огни. Он пошёл туда. В кармане у одного из мёртвых он нашёл несколько медных монет и кусок чёрствого хлеба. Это был его первый капитал.

Вдалеке выл шакал. Или ветер. Или это был он сам, пытающийся привыкнуть к новому голосу.

Город назывался Ветвистый Ручей — так он узнает позже, когда переступит его ворота на рассвете, израненный, но живой. Ворота были из старого дерева, с железными коваными петлями, и над ними висела вывеска с иероглифами «Торговая гильдия Горячего Котла». Это было место, где алхимики покупали материалы для своих опытов. Где гомункулов продавали на рынке, как скот. Где никто не задавал вопросов, если у тебя были деньги.

У него не было денег. Было только тело, которое он ненавидел, и ночь, которая скоро должна была вернуться. Но он зашёл в город, потому что больше идти было некуда. И на пороге первой же таверны он встретил человека, который определит его судьбу на ближайшие годы.

Человек был стар, но плечи его были широки, а глаза — умны, как у лисицы. Он сидел за столиком с чашкой рисового вина, и когда Чэнь Юй вошёл, поднял бровь, заметив его разный цвет глаз.

— Ты не местный, — сказал он без вопроса. — И ты не гомункул. Ты что-то другое. Садись. Я угощаю.

Чэнь Юй сел. Он не знал, что это начало всего. Но он знал, что впервые за долгое время — за обе жизни — он был готов играть по-настоящему.

Старик оказался не просто пьяницей, сидящим в таверне с утра. Он был тем, кого в этом городе называли "Слепой Лис" — не потому что он не видел, а потому что видел слишком много и умел делать вид, что не замечает. Его звали Вэй Чан, и когда-то он был советником при дворе одного из удельных князей, пока его не обвинили в краже казны и не выгнали с выжженным клеймом на левом плече. Теперь он жил в Ветвистом Ручье, пил рисовое вино и продавал информацию тем, у кого были монеты.

Чэнь Юй не знал всей этой истории. Он знал только одно: старик не удивился его внешности, не спросил о глазах разного цвета и не потребовал платы за угощение. Это уже было необычно.

— Ты не местный, — повторил Вэй Чан, пододвигая к нему чашку с мутной жидкостью. — Не спрашиваю, откуда. Спрашиваю: что ты хочешь?

Чэнь Юй сел напротив. Тело всё ещё дрожало после ночного приступа, но он научился держать лицо. В прошлой жизни, когда на переговорах шла борьба за миллионы, он не позволял себе ни единой морщинки на лбу. Сейчас он применил тот же приём.

— Я хочу спокойно жить, — сказал он. — Я не знаю этого мира. Не знаю, кто враг, а кто друг. Не знаю, куда идти. Ты кажешься знающим. Подскажи.

Вэй Чан усмехнулся в усы. Пальцы его, покрытые старческими пигментными пятнами, крутили край глиняной чашки.

— Спокойно жить, говоришь. В муриме это смешно. Но я понимаю. Ты — гомункул, но не совсем гомункул. Ты — чужой. Тебе нужно место, где тебя не прирежут за глаза или не продадут алхимикам на запчасти. Есть четыре пути. Выбирай.

Он загнул первый палец:

— Первое: ты можешь стать наёмником. Городские гильдии берут всех, кто умеет держать меч. Платят мало, работа грязная, умирают часто. Но если ты сильный — через год-два сможешь накопить на собственную шкуру.

Загнул второй:

— Второе: раб богачей. В усадьбах купцов и мелких аристократов всегда нужны слуги. Ты будешь иметь крышу над головой и еду. Но ты — вещь. Тебя могут продать, проиграть в кости, использовать в алхимическом эксперименте. И никто не заступится.

Третий палец:

— Третье: школа боевых искусств. Их много. Хорошие — требуют деньги или талант. Плохие — берут всех, но там учат только махать палкой и умирать красиво. Если тебя примут в приличное место — у тебя будет защита. Учитель не даст тебя в обиду, потому что это позор для школы. Но конкуренция жестокая. Там тебя могут убить свои же, чтобы устранить конкурента.

Четвёртый:

— Императорский двор. Это вершина. Если ты становишься чиновником, воином императорской гвардии или придворным магом — ты неприкасаем. Император защищает своих людей, потому что они — его сила. Но туда не берут с улицы. Нужна репутация, рекомендации, подвиги. Ты должен быть известен, чтобы о тебе доложили приближённые императора.

Вэй Чан откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Я бы на твоём месте выбрал школу или императора. Всё остальное — смерть. Но император не возьмёт тебя без имени, а имя нужно заслужить. Так что логично: школа, потом — известность, потом — двор.

Чэнь Юй молчал, переваривая. В прошлой жизни он тоже начинал с нуля — но там можно было взять кредит, арендовать офис, нанять людей. Здесь не было банков и контрактов. Здесь были только мечи и ци.

— Какая школа лучше? — спросил он.

Вэй Чан улыбнулся, и в его глазах мелькнула искра старой лисы.

— Хороший вопрос. В этом городе есть три школы. Первая — "Небесный Клинок". Уважаемая, древняя, с традициями. Но туда нужно сдавать вступительный экзамен. Если провалишь — выгонят с позором. Вторая — "Красный Лотос". Она поменьше, но там сильные учителя. Платят они, правда, едой и кровом, но драться учат хорошо. Третья — "Школа Десяти Теней". Подпольная. Там учат убивать, красть, шпионить. Многие выпускники работают на разведку при дворе. Но туда нужно приходить с рекомендацией, иначе убьют прямо на пороге — проверка на прочность.

Чэнь Юй кивнул. Он уже отбросил вариант с наёмниками — слишком быстро умирают. Рабство отпадало сразу, как только он вспомнил, как в прошлой жизни никому не подчинялся. Оставались школа и императорский двор. Но император был недоступен, значит — школа.

— У меня нет денег, — сказал он. — И нет рекомендаций. Что мне делать?

Вэй Чан допил вино и поставил чашку на стол.

— В "Красном Лотосе" есть одно правило. Раз в сезон они набирают учеников без платы, если те проходят испытание. Испытание простое: пережить ночь в Забытом Лесу. Там водятся духи-лисы и дикие кабаны-мутанты. Если выживаешь до рассвета — ты ученик. Если нет — ты корм для тварей.

Чэнь Юй подумал о своей ночной форме. Если он войдёт в лес после заката — он станет гончей. Но будет ли гончая драться с духами, или она сама станет охотником? Он не знал, боялся рисковать, но выбора не было.

— Где этот лес? — спросил он.

Вэй Чан улыбнулся шире.

— К востоку от города. Полдня пешком. Испытание через три дня. Если хочешь — скажу, где найти старейшину школы. Но учти: даже если ты выживешь, тебя могут не принять из-за твоих глаз. В муриме боятся необычного.

Чэнь Юй поднялся. Он вытащил из кармана медные монеты — всё, что осталось от трупов на свалке — и положил их на стол.

— Спасибо за совет. Где живёт старейшина?

— На северной окраине, у старого колодца с резной крышкой. Скажешь, что от Лиса. Он не обрадуется, но выслушает.

Чэнь Юй кивнул и направился к выходу. Внутри него пульсировала усталость, но где-то в груди зажигался холодный огонь. Он знал: это начало. И если он выживет в этом лесу — он сделает первый шаг к тому, чтобы стать известным. И тогда император заметит его. А когда заметит — он получит доступ к верхушке. И тогда, возможно, он поймёт, какую игру затеял бог людей.

На пороге таверны он оглянулся. Вэй Чан уже наливал себе новую чашку, и его глаза хитро поблёскивали. Старик явно знал больше, чем сказал. Но Чэнь Юй не стал задавать вопросов — в этом мире слишком рано доверять тем, кто угощает тебя вином и даёт советы.

Он вышел на улицу. Город жил своей жизнью — торговцы кричали о товаре, носильщики ругались, где-то звонили колокола. Воздух пах жареным мясом, навозом и потом. Это был мир, в котором он должен был заново родиться. И он сделает это.

Чэнь Юй пошёл к северной окраине. Солнце клонилось к закату, и его тень на земле казалась чуть длиннее, чем должна быть. Или это ему просто казалось.

Старейшина школы «Красный Лотос» сидел на колоде у старого колодца с резной крышкой, изображающей цветок с семью лепестками, и чистил зубы тонкой веточкой ивы. Он был лыс, как бильярдный шар, и его руки, покрытые сеткой старых шрамов, напоминали корни старого дерева — узловатые, жилистые, готовые вцепиться в горло при первом подозрении на ложь. Когда Чэнь Юй подошёл, старейшина даже не поднял головы. Только сплюнул в траву и сказал:

— Ты опоздал на полчаса. Я уже думал, что ты передумал или сдох по дороге. — Как вы узнали..? — удивлённо возгласил Чэнь Юй.

— Это важно? — парировал вопрос.

Чэнь Юй остановился в трёх шагах, стараясь не дышать слишком громко. Тело всё ещё болело после ночи на голой земле, но он научился не показывать слабость. В прошлой жизни он вёл переговоры с температурой под сорок, когда голова раскалывалась, а в ушах шумело, и ни один из партнёров не заметил, что он болен. Сейчас он применил ту же тактику — ровное дыхание, расслабленные плечи, взгляд чуть выше уровня глаз собеседника.

— Я должен был найти дорогу, — сказал он. — Город большой, а приметы у старого колодца с резной крышкой оказались не самыми точными. Я обошёл три колодца, прежде чем нашёл этот.

Сюн Ли, наконец, поднял голову, и его маленькие хитрые глаза упёрлись в лицо Чэнь Юя. Они были цвета старого чая и двигались быстро, как у ящерицы, сканируя каждую деталь: разрез глаз, форму губ, напряжение скул, даже то, как Чэнь Юй стоял — вес на левой ноге, правая немного отставлена назад, готовая к шагу.

— Ты врёшь, — сказал Сюн Ли беззлобно, как о погоде. — Ты нашёл этот колодец с первого раза, потому что у тебя нюх на деньги. От тебя пахнет страхом, гомункул. И ещё чем-то — старым, горячим, как пепел. Ты что, сжёг кого-то?

Чэнь Юй не моргнул.

— Я никого не сжигал. Но я убил четырёх человек на свалке три дня назад. Они хотели вырезать мне глаз.

— Всего четырёх? — Сюн Ли хмыкнул и снова сплюнул. — Слабо. В прошлом месяце один парень пришёл к нам с мешком голов. Тринадцать штук. Мы его взяли, он теперь наш лучший ученик. Ты с этим не тягаешься.

— Я не собираюсь тягаться, — ответил Чэнь Юй. — Я хочу учиться.

Сюн Ли поднялся с колоды и оказался неожиданно высоким — почти под два метра, с разворотом плеч, который говорил о долгих годах работы с оружием. Он подошёл к Чэнь Юю, обошёл его со всех сторон, как торговец коня, и даже понюхал воздух у него за спиной.

— Ты пахнешь свалкой, — сказал он, вернувшись на место. — И кровью. И ещё чем-то странным. Твой левый глаз видит ци, правый — будущее. Я прав?

Чэнь Юй похолодел. Он ничего не говорил о глазах.

— Откуда вы… — начал он.

— Я старейшина «Красного Лотоса», — перебил Сюн Ли. — Я вижу то, что другие не видят. Ты — гомункул, но ты — не гомункул. Твоя душа старая, тёплая, человеческая. Твоё тело — дешёвая поделка, собранная из трёх разных доноров. Руки от одного, ноги от второго, позвоночник от третьего. Но ты стал человеком. Это интересно. Если бы мы были в имперской столице, тебя бы уже забрали на изучение алхимики, разрезали бы на куски и записали каждый нерв. Но мы — не столица. Мы — «Красный Лотос». Здесь мы либо учим, либо убиваем. Ты хочешь учиться?

Чэнь Юй кивнул, чувствуя, как под ложечкой сосёт от напряжения.

— Тогда слушай, — Сюн Ли сел обратно на колоду и сложил руки на коленях. — Испытание через три дня. Ты идёшь в Забытый Лес с другими претендентами. Там водятся духи-лисы, дикие кабаны-мутанты и иногда — медведи, которые едят людей, а не ягоды. Ты должен дойти до старой часовни в центре леса и принести оттуда что угодно: камень, цветок, кусок коры. Если выживешь — ты мой ученик. Если нет — я найду твой золотой глаз, заспиртую и продам в столице за хорошую цену. Ты понял?

Чэнь Юй сглотнул. В горле пересохло.

— Понял.

Сюн Ли махнул рукой, отпуская его, и уже в спину добавил:

— И ещё, гомункул. В лесу не доверяй никому. Даже себе. Особенно — себе. В Забытом Лесу каждый второй — это иллюзия. Ты можешь увидеть свою мать, отца, друга, даже своего бога. Не верь. Бей, если видишь. Это единственный способ выжить.

Чэнь Юй развернулся и пошёл прочь, чувствуя, как старейшина сверлит его взглядом между лопаток. Он не обернулся. В прошлой жизни он знал: когда за тобой наблюдают, нельзя оборачиваться — это признак слабости.

Три дня до испытания Чэнь Юй провёл, пытаясь подготовиться. Денег не было, но он нашёл старую циновку у городской стены и спал на ней, закутавшись в лохмотья, в которых пришёл. Каждое утро он просыпался от холода, трясся несколько минут, потом вставал и шёл к реке умываться и смотреть на своё отражение.