Читать книгу Вампитеры, фома и гранфаллоны (Курт Воннегут) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
bannerbanner
Вампитеры, фома и гранфаллоны
Вампитеры, фома и гранфаллоны
Оценить:
Вампитеры, фома и гранфаллоны

3

Полная версия:

Вампитеры, фома и гранфаллоны

– Махариши, – произнес один из репортеров, – не чувствуете ли вы обеспокоенность ужасным положением дел в мире? Не кажется ли вам, что на мир слишком быстро надвигается темнота?

– Нельзя назвать комнату по-настоящему темной, – ответил Его Святейшество, – если вы знаете, где выключатель и как его можно повернуть.

– Вы говорите, что сознание по природе своей постоянно находится в поисках счастья. Какие свидетельства в пользу этого вы можете представить?

– Если человек сидит между двумя радиоприемниками, по которым идут разные программы, то он, естественно, отдаст предпочтение той программе, которая ему более приятна.

– Что вы думаете по поводу гражданских прав человека?

– А что это такое?

Проблему гражданских прав Его Святейшеству объяснили на примере темнокожих людей, которые – только потому, что у них темный цвет кожи, – не могут получить хорошее образование или приличную работу.

Махариши ответил, что любой угнетаемый способен избавиться от угнетения и подняться, если будет практиковать трансцендентальную медитацию. Он станет лучше выполнять свою работу, будет получать за нее больше и сможет купить все, что пожелает. И больше он уже не будет угнетенным. Иными словами, ему следует прекратить нытье, взяться за медитацию, подхватить себя за подтяжки и выдвинуться на ведущую позицию на рынке, где все сделки – честные.

Я широко открыл глаза и пристально посмотрел на Махариши. Нет, ему не удалось унести меня в Индию. Он отбросил меня назад в Скенектади, штат Нью-Йорк, где много лет назад я работал агентом по связям с общественностью. Именно там другие люди, но в такой же эйфории, говорили мне о положении человека в обществе в терминах радио, выключателей и честных рыночных сделок. Они тоже считали, что только нелепые глупцы могут чувствовать себя несчастными, когда в мире существует столько способов улучшить свое положение. У этих людей, кстати, тоже были степени бакалавра точных наук. Получалось, что Махариши проделал весь этот путь из Индии лишь для того, чтобы говорить с американцами, как инженер компании «Дженерал электрик».

Журналисты поинтересовались мнением Махариши об Иисусе Христе. У Его Святейшества оно было. Свой ответ он начал с придаточного предложения:

– Из того, что люди мне о Нем рассказывали…

Передо мной сидел человек, который совершенно бескорыстно провел годы своей жизни в американских и европейских отелях, уча христиан, как им спасти мир. А между тем в большинстве из номеров, где он жил, лежит Библия христианской ассоциации «Гедеон». Он даже не открывал ее, чтобы узнать, чему все-таки учил Иисус.

Вот уж, поистине ищущий ум!

Махариши предположил, что Иисус, вероятно, практиковал нечто подобное трансцендентальной медитации, но его учение было искажено учениками и утрачено. Затем он заявил, что Иисус и ранние христиане совершали ошибку, позволяя своему сознанию рассредоточиваться.

– Нужно постоянно держать себя под контролем, – заявил Махариши.

Блуждающие умы Иисуса и святых привели к формированию того, что Махариши считал абсурдом, – акцента на вере.

– Вера в лучшем случае, – провозгласил он, – позволяет человеку жить и умереть с надеждой. Церкви водят человека в сторону от истинного пути, потому что это все, что они могут предложить.

И мы вновь вернулись на рынок: церкви предлагают верующим сахарные пилюли, а Махариши – не требующее особого рецепта лекарство с потенциалом осадной гаубицы.

Что предпочтете вы?


Я вышел из отеля, и Иисус стал мне более симпатичен, чем до встречи с Его Святейшеством. Мне захотелось подойти к кресту распятия и сказать:

– Ты знаешь, почему там висишь? Ты совершил ошибку: тебе нужно было заниматься трансцендентальной медитацией, что так же просто, как дышать. Кроме того, ты был бы и гораздо лучшим плотником.

И здесь я столкнулся со знакомым мне деканом из Гарварда. Я знал только одного гарвардского декана, и именно с ним столкнулся. Накануне вечером Махариши битком набил студентами театр Сандерса, а потому я спросил декана, не станет ли трансцендентальная медитация очередным поветрием среди студентов.

– Многие студенты сразу ушли, как вы могли заметить, – ответил он.

– Это совершенно вывело из себя моих жену и дочь, – покачал я головой.

– Студенты, с которыми я говорил о Махариши, считают, что его учение не для них – слишком простое, – продолжил декан. – По-настоящему все это интересно только народу из «Бостонского чаепития».

«Бостонское чаепитие» – «ритм-энд-блюз» клуб в одной из краснокирпичных церквей южного Бостона. Посетители клуба и музыканты – преимущественно белые студенты. Клуб является домом движения «Звуки Босс-тауна», «Ньюсуик» назвал его движением «против хиппи и наркотиков».

– Похоже, – произнес я, – это очень хорошая религия для людей, которые не хотят проблем в трудные времена.

– В Гарварде есть прыгун с шестом, он утверждает, что благодаря Махариши с каждым разом прыгает все выше и выше.

– А болельщики кричат громче и громче.


Моя дочь, которая всегда была приличной художницей, заявила, что теперь она гораздо лучше как художник, и благодарить за это нужно Его Святейшество.

Жена же моя, которая в колледже хорошо писала, решила вновь заняться этим делом. Мне они сказали, что и я сочинял бы гораздо лучше, если бы дважды в день нырял в глубины собственного сознания. К тому же жизнь моя стала бы более радостной.

Единственное, что удерживает меня от занятий медитацией, – это лень. Надо выйти из дома, поехать в Бостон и провести там несколько дней. Кроме того, я сомневаюсь, что у меня хватит отваги (и вряд ли мне удастся победить свое чувство юмора) появиться возле чьей-либо двери с фруктами, цветами, чистым носовым платком и семьюдесятью пятью долларами в качестве подарка.

Потому я говорю своей жене всякие гнусности типа:

– Что это за святой, который говорит об экономике как разъездной секретарь Национальной ассоциации производителей?

– Это люди заставляют его говорить об экономике, – отвечает жена. – Сам он не хочет, это не его сфера деятельности.

– Как Махариши умудрился провалиться в Индии, на родине искусства медитации, но достичь такого успеха у представителей среднего класса Скандинавии, Западной Германии, Англии и Америки?

– На то есть, конечно, множество причин.

– Может, потому что он говорит об экономике как разъездной секретарь Национальной ассоциации производителей?

– Думай что хочешь, – говорит жена, и в ее голосе звучит любовь. Она улыбается.

– Если его религия приносит столько добра, почему он не идет прямо в трущобы, где люди страдают по-настоящему?

– Он хочет распространить свое учение как можно быстрее, а потому начал с влиятельных людей.

– Таких как «Битлз»?

– Да, среди прочих.

– Я знаю, почему влиятельным людям Махариши нравится больше, чем Иисус. Если бы «Битлз» и Миа Фэрроу пошли вслед за Иисусом, тот бы велел им отказаться от своих денег.

И моя жена улыбается.

Стойкость

Время действия: настоящее.

Место действия: северная часть штата Нью-Йорк, большая комната, наполненная пульсирующими, извивающимися, дышащими механизмами, которые исполняют функции различных органов человеческого тела – сердца, легких, печени и так далее. Разноцветные трубки и провода поднимаются от механизмов вверх, переплетаются и исчезают в отверстии на потолке. Сбоку – чрезвычайно сложная консоль управления.


ДОКТОРА ЭЛБЕРТА ЛИТТЛА, милого, привлекательного молодого врача общей практики знакомит с содержимым комнаты и сутью проекта его создатель и руководитель ДОКТОР НОРБЕРТ ФРАНКЕНШТЕЙН.

ФРАНКЕНШТЕЙНУ 65 лет, он – бесчувственный гений от медицины. У консоли, с наушниками на голове, сидит и наблюдает за измерительными приборами и мигающими огнями

ДОКТОР ТОМ СВИФТ, увлеченный работой первый помощник ФРАНКЕНШТЕЙНА.


ЛИТТЛ: О господи! О господи!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Да, это почки. А вот там – печень. Здесь же – поджелудочная железа.

ЛИТТЛ: Удивительно! Доктор Франкенштейн! После того что увидел, я начинаю сомневаться, действительно ли я занимался медициной. И был ли я в медицинской школе – тоже вопрос. (Показывает на один из механизмов.) А это ее сердце?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сердце от «Вестингауза». Если вам нужно сердце, они делают их чертовски хорошо. А вот к их почкам я и на пушечный выстрел не подойду.

ЛИТТЛ: Это сердце, наверное, стоит столько, сколько весь город, где я работал.

ФРАНКЕНШТЕЙН: А поджелудочная – весь ваш штат. Это Вермонт?

ЛИТТЛ: Да, Вермонт.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сколько мы заплатили за поджелудочную железу… Да, на эти деньги запросто можно купить весь Вермонт. Раньше никто не изготавливал поджелудочную, а нам она нужна была в течение десяти дней, а то бы мы потеряли больную. Мы обратились ко всем производителям органов: «Парни! Даешь аккордно-премиальную программу по изготовлению поджелудочной! Нам плевать, сколько это будет стоить, но к следующему вторнику нам нужен продукт».

ЛИТТЛ: И у них все получилось!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Больная еще жива. И уверяю вас, это ливер недешевый.

ЛИТТЛ: Но ведь пациент может себе позволить такое, верно?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Да уж, расплачивается не страховкой от «Голубого Креста».

ЛИТТЛ: Сколько операций она вынесла? И за сколько лет?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Первую большую операцию я сделал ей тридцать пять лет назад. А всего с тех пор – семьдесят восемь операций.

ЛИТТЛ: Сколько же ей?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Сто лет.

ЛИТТЛ: Ну и нервы у дамы!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вы как раз на них и смотрите.

ЛИТТЛ: Я имел в виду – какая отвага! Какая стойкость!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Мы каждый раз ее вырубаем. Без анестезии не оперируем.

ЛИТТЛ: Да даже и так…


ФРАНКЕНШТЕЙН хлопает СВИФТА по плечу. СВИФТ снимает наушник с одного уха, распределяя внимание между консолью и присутствующими.


ФРАНКЕНШТЕЙН: Доктор Том Свифт. Это – доктор Элберт Литтл. Том – мой помощник.

СВИФТ: Здрассте!

ФРАНКЕНШТЕЙН: У доктора Литтла врачебная практика в Вермонте. Он оказался в наших краях и попросил об экскурсии.

ЛИТТЛ: Что вы слышите в наушниках?

СВИФТ: Все, что происходит в палате пациента. (Предлагает Литтлу послушать.) Прошу вас.

ЛИТТЛ (слушает): Ничего не слышно.

СВИФТ: Даму сейчас причесывают. Там ее косметолог. Она всегда ведет себя тихо, когда ее причесывают. (Забирает наушники.)

ФРАНКЕНШТЕЙН (СВИФТУ): Нам следует поздравить нашего юного гостя.

СВИФТ: С чем?

ЛИТТЛ: Хороший вопрос. С чем?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Мне известно о той славе, что выпала на вашу долю.

ЛИТТЛ: Какой славе? Мне ничего не известно.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вы ведь тот самый доктор Литтл, которого «Домашний женский журнал» в прошлом месяце назвал «Семейным врачом года», не так ли?

ЛИТТЛ: А, это? Да, правильно. Даже не знаю, как им это пришло в голову. Но что меня поражает гораздо больше, так это то, что человек вашего масштаба знает об этом.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Я каждый месяц читаю «Домашний женский журнал» от корки до корки.

ЛИТТЛ: Неужели?

ФРАНКЕНШТЕЙН: У меня только одна пациентка, миссис Лавджой. А миссис Лавджой читает «Домашний женский журнал». Поэтому и я его читаю. Об этом мы с ней и говорим – о том, что там пишут. Мы и о вас там прочитали в номере за прошлый месяц. И теперь миссис Лавджой повторяет: «Какой это, должно быть, милый молодой человек! Такой понимающий!»

ЛИТТЛ: Вот как?

ФРАНКЕНШТЕЙН: И вот вы здесь, что называется, во плоти. Она же написала вам письмо.

ЛИТТЛ: Да, помню.

ФРАНКЕНШТЕЙН: В год миссис Лавджой пишет тысячу писем. И получает тысячу писем в ответ. Неутомимый корреспондент.

ЛИТТЛ: А как у нее настроение? Радостное?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Если бы это было не так, то в этом была бы наша вина. Ее настроение зависит от того, как работают эти механизмы. Месяц назад ее охватила грусть, а причиной было то, что здесь, на консоли, полетел транзистор. (ФРАНКЕНШТЕЙН протянул руку к консоли и одним движением рычажка переустановил какие-то параметры. Механизмы в комнате скорректировали свою работу.) Вот. Теперь пару минут у нее будет легкая депрессия. (Он снова изменил параметры.) А теперь она будет счастливее, чем прежде. Будет петь как птичка.


ЛИТТЛ с трудом скрывает ужас.


СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Палата пациентки, полная цветов, коробок с конфетами и книг. Пациентка – СИЛЬВИЯ ЛАВДЖОЙ, вдова миллиардера. От СИЛЬВИИ осталась только голова, подсоединенная к трубкам и проводам, уходящим в пол, что становится очевидным не сразу. Первый кадр: ГЛОРИЯ, роскошного вида косметолог СИЛЬВИИ, стоит позади нее. СИЛЬВИЯ – красивая, преклонных лет дама, когда-то известная красавица. Она плачет.


СИЛЬВИЯ: Глория…

ГЛОРИЯ: Да, мадам?

СИЛЬВИЯ: Утри эти слезы, пока кто-нибудь не вошел и не увидел.

ГЛОРИЯ (едва не плачет сама): Да, мадам. (Вытирает СИЛЬВИИ слезы «Клинексом», рассматривает салфетку). Ну вот. Вытерла.

СИЛЬВИЯ: Не знаю, что на меня нашло. Внезапно такая печаль накатила…

ГЛОРИЯ: Каждый должен иногда поплакать.

СИЛЬВИЯ: Ну вот, все проходит. Заметно, что я плакала?

ГЛОРИЯ: Нет, нет, что вы!


Она не может совладать с собственными слезами. Отходит к окну, чтобы СИЛЬВИЯ не видела, как она плачет. КАМЕРА ОТЪЕЗЖАЕТ ОТ НЕЕ и показывает жуткую, аккуратно прибранную, с подключенными трубками и проводами, голову. Голова расположена на треножнике. Под головой, там, где у человека располагается грудь, висит черный ящик с мигающими разноцветными огоньками. Оттуда, откуда у человека обычно растут руки, из ящика торчат две механические руки. В пределах достижимости – стол, где лежат ручка, бумага, частично собранный пазл и громоздкая сумка для рукоделия, из которой высовываются спицы и незаконченный свитер. Над головой СИЛЬВИИ, на кронштейне, закреплен микрофон.


СИЛЬВИЯ (вздыхая): Ты, наверное, думаешь: какая глупая женщина! (ГЛОРИЯ качает головой, но молчит, не будучи в силах ответить.) Глория! Ты еще здесь?

ГЛОРИЯ: Да, я здесь.

СИЛЬВИЯ: Что-нибудь не так?

ГЛОРИЯ: Все хорошо.

СИЛЬВИЯ: Ты хорошая подруга, Глория. Я хочу, чтобы ты знала – я это чувствую всем сердцем.

ГЛОРИЯ: Я вас тоже очень люблю.

СИЛЬВИЯ: Если у тебя возникнут какие-нибудь проблемы, я помогу тебе. Ты только скажи.

ГЛОРИЯ: Обязательно скажу.

ГОВАРД ДЕРБИ, клерк, отвечающий в больнице за доставку почты, входит, пританцовывая, с пачкой писем – старый глупый бодрячок.


ДЕРБИ: Как сегодня наша пациентка?

СИЛЬВИЯ: Минуту назад была очень опечалена. Но теперь, увидев вас, я готова петь как птичка.

ДЕРБИ: Сегодня вам пятьдесят три письма. Одно даже из Ленинграда.

СИЛЬВИЯ: В Ленинграде живет одна слепая женщина. Бедняжка!

ДЕРБИ (сделав из пачки писем подобие веера, читает обратные адреса): Западная Виргиния, Гонолулу, Брисбен, Австралия.


СИЛЬВИЯ наугад выбирает конверт.


СИЛЬВИЯ: Уилинг, Западная Виргиния. Итак, кого мы знаем в Уилинге? (Она умело открывает конверт механическими руками, читает.) «Дорогая миссис Лавджой! Вы не знаете меня, но я только что прочитала о вас в «Ридерс дайджест» и теперь сижу и не могу унять слез». «Ридерс дайджест»? Господи! Да той статье уже четырнадцать лет! А она только что прочитала ее?

ДЕРБИ: Старый «Ридерс дайджест» никогда не умрет. У меня у самого дома есть подшивка, а ей уже лет десять. Я всегда его читаю, когда нужно немного взбодриться.

СИЛЬВИЯ (продолжает читать): «Теперь, если со мной что-нибудь случится, я никогда не стану жаловаться. Я думала, что я самая несчастная женщина на свете, после того как мой муж шесть месяцев назад застрелил свою любовницу и застрелился сам, оставив меня с семью детьми и неоплаченным «Бьюиком Роудмастером», у которого проколоты три колеса из четырех и полетела трансмиссия. Прочитав вашу историю, я теперь сижу и благодарю Господа за то, что он мне дал». Милое письмо!

ДЕРБИ: Еще бы!

СИЛЬВИЯ: Там постскриптум: «Поскорее выздоравливайте!» (Она кладет письмо на стол.) А письма из Вермонта нет?

ДЕРБИ: Вермонта?

СИЛЬВИЯ: В прошлом месяце, когда у меня было плохое настроение, я написала, как теперь понимаю, глупое, полное эгоизма и жалости к самой себе письмо молодому врачу, о котором прочитала в «Домашнем женском журнале». Мне стыдно! Я живу в постоянном страхе, меня просто трясет от мысли, что он может написать мне в ответ – если вообще напишет!

ГЛОРИЯ: Да что он сможет вам написать?

СИЛЬВИЯ: Про то, что мир полон реальных страданий, многие люди не знают, что они будут сегодня есть, и существуют сотни тысяч бедняков, которые никогда за всю свою жизнь не посещали врача. А у меня есть все – и нежная забота, и последние чудеса науки и медицины!


СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Коридор перед палатой СИЛЬВИИ. На двери табличка: «ВХОДИТЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО С УЛЫБКОЙ!» ФРАНКЕНШТЕЙН и ЛИТТЛ готовятся войти.


ЛИТТЛ: Она здесь?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Все, что не внизу, все здесь.

ЛИТТЛ: И все, полагаю, слушаются того, что здесь написано.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Это компонент терапии. Тут мы лечим не один конкретный орган, а всего пациента.

ГЛОРИЯ выходит из палаты и, плотно закрыв дверь, начинает громко плакать.


ФРАНКЕНШТЕЙН (ГЛОРИИ, раздраженно): Плакать? И так громко? В чем дело?

ГЛОРИЯ: Дайте ей умереть, доктор Франкенштейн. Ради бога, дайте ей умереть!

ЛИТТЛ: Это ее медсестра?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Чтобы работать медсестрой, у нее не хватает мозгов. Это паршивый косметолог. За сотню долларов в неделю она занимается лицом и прической нашей пациентки. (ГЛОРИИ) Вы перешли все границы, красота. Вы уволены.

ГЛОРИЯ: Что?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Забирайте свой чек и проваливайте!

ГЛОРИЯ: Но я ее ближайший друг!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Ничего себе друг! Вы же только что попросили меня ее вырубить.

ГЛОРИЯ: Во имя милосердия!

ФРАНКЕНШТЕЙН: Вы уверены в существовании рая? Хотите отправить ее туда, где она сразу же получит крылья и арфу?

ГЛОРИЯ: Про рай ничего не знаю. Но ад есть. Он там, в этой палате, и вы – его изобретатель.

ФРАНКЕНШТЕЙН (уязвленный, медлит несколько мгновений перед тем, как ответить): Боже! Какие вещи способны говорить некоторые люди!

ГЛОРИЯ: Пора тем, кто любит, усилить наконец свой голос.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Любит. Любовь…

ГЛОРИЯ: Вы даже не знаете, что это такое.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Любовь. (Обращаясь скорее к самому себе, чем к ней.) Есть у меня жена? Нет. Любовница? Тоже нет. В своей жизни я любил только двух женщин – мать и женщину, которая лежит там, в палате. Я только что окончил медицинскую школу, а моя мать умирала от рака всех органов. «Отлично, умник, – сказал я себе, – ты такой крутой доктор из Гейдельберга. Посмотрим, как ты спасешь от смерти свою мать». Но все мне говорили, что я ничего не смогу для нее сделать, и тогда я ответил: «Пошли к черту. Я сделаю все, что нужно». А они решили, будто я чокнутый, и на время поместили меня в психушку. Когда я вышел оттуда, она уже умерла – как и пророчили те умники. Но они не знали, на какие чудеса способна техника. Я, правда, тоже не знал, но решил выяснить. Отправился в Массачусетский технологический институт, где начал изучать механику, электротехнику и химию – долгих шесть лет! Жил на чердаке, ел черствый хлеб и сыр, который обычно кладут в мышеловку. Когда я закончил МТИ, я сказал себе: «Отлично, парень! Вероятно, ты – единственный на земле человек, достаточно образованный, чтобы заниматься медициной двадцатого века». И я стал работать на клинику Керли в Бостоне. Туда привезли женщину – настоящую красавицу снаружи и полный хаос внутри. Она была точь-в-точь как моя мать. Вдова миллиардера, оставившего ей полмиллиарда долларов. И никаких родственников. А умники опять заявили: «Эта женщина умрет». А я ответил: «Заткнитесь и слушайте! И я объясню вам, что мы будем делать».


Молчание.


ЛИТТЛ: Да, неплохая история.

ФРАНКЕНШТЕЙН: Это история о любви (ГЛОРИИ). Эта история любви началась задолго до того, как вы родились, крупный специалист по любви. И она все еще продолжается.

ГЛОРИЯ: В прошлом месяце она попросила меня принести ей пистолет. Хотела застрелиться.

ФРАНКЕНШТЕЙН: И вы думаете, мне об этом не известно? (Показывает пальцем на ЛИТТЛА). Примерно тогда же наша пациентка написала мистеру Литтлу письмо, где попросила его: «Привезите мне цианид, доктор, если у вас есть сердце».

ЛИТТЛ (неприятно удивленный): Вы знали про это? Вы… читаете ее почту?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Именно так мы можем выяснить, что́ она действительно чувствует. Порой она пытается нас одурачить – притворяется счастливой. Я ведь говорил вам про сломавшийся транзистор? Это было в прошлом месяце. Мы, может, и не узнали бы про поломку, если бы не читали ее почту и не слушали, что она говорит таким недоумкам, как наш бывший косметолог. (Воодушевившись.) Слушайте! Идите туда, к ней! Можете оставаться там, сколько хотите, и задавать любые вопросы. А потом, когда вернетесь, расскажете правду: она счастливая женщина или же живет в аду?

ЛИТТЛ (раздираемый сомнениями): Я…

ФРАНКЕНШТЕЙН: Идите! А я должен кое-что еще сказать этой юной леди – этой Мисс Убийство-из-жалости года. Я хочу показать ей тело, пару лет пролежавшее в гробу. Пусть посмотрит, как привлекательна смерть. Она ведь смерти хочет для своей подруги!


ЛИТТЛ отчаянно ищет, что сказать; наконец, мимикой дает понять, что хочет быть честным и справедливым до конца, и отправляется в палату.


СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Палата. СИЛЬВИЯ одна, лицом отвернувшись от двери.


СИЛЬВИЯ: Кто там?

ЛИТТЛ: Друг. Вы написали мне письмо.

СИЛЬВИЯ: Я многим писала. Могу я на вас посмотреть? (ЛИТТЛ подходит.) (СИЛЬВИЯ смотрит на него с растущей симпатией.) Вы – доктор Литтл, семейный врач из Вермонта.

ЛИТТЛ (вежливо поклонившись): Миссис Лавджой! Как вы себя чувствуете?

СИЛЬВИЯ: Вы принесли мне цианид?

ЛИТТЛ: Нет.

СИЛЬВИЯ: Я бы сегодня все равно не стала принимать яд. Такой чудесный день! Хочется им насладиться. Завтрашним, кстати, тоже. Вы приехали на белоснежном коне?

ЛИТТЛ: В голубом «Олдсмобиле».

СИЛЬВИЯ: А как же ваши пациенты, которые любят вас и кому вы так нужны?

ЛИТТЛ: Другой врач заменяет меня, а я взял отпуск на неделю.

СИЛЬВИЯ: Не ради меня?

ЛИТТЛ: Нет.

СИЛЬВИЯ: У меня ведь все в порядке. Вы же знаете, в каких я умелых руках.

ЛИТТЛ: О, да!

СИЛЬВИЯ: В общем, другой врач мне не нужен.

ЛИТТЛ: Вы совершенно правы.


Пауза.


СИЛЬВИЯ: Хотя мне очень хотелось бы поговорить с кем-нибудь о смерти. Вы ведь часто с ней встречаетесь, полагаю?

ЛИТТЛ: Иногда.

СИЛЬВИЯ: И для тех, кто умирает, – это ведь благо?

ЛИТТЛ: Я слышал, так говорят.

СИЛЬВИЯ: А сами вы так говорите?

ЛИТТЛ: Врач не должен это обсуждать. Это непрофессионально, миссис Лавджой.

СИЛЬВИЯ: Почему же другие люди считают, что смерть есть благо?

ЛИТТЛ: Иногда пациент испытывает боль, его нельзя вылечить ни за какие деньги. А бывает, пациент превращается в овощ, и разум ему уже не вернуть.

СИЛЬВИЯ: Ни за какие деньги?

ЛИТТЛ: Насколько мне известно, сейчас есть возможность использовать искусственное сознание. Можно его выпросить, занять, а то и украсть. Если бы я спросил об этом у доктора Франкенштейна, он, наверное, рассказал бы мне.

Пауза.


СИЛЬВИЯ: Искусственное сознание – реальность.

ЛИТТЛ: Это он вам сказал?

СИЛЬВИЯ: Вчера я спросила у доктора Франкенштейна, что произойдет, если мой мозг начнет сдавать. Он был откровенен. Сказал, что мне не следует забивать этой проблемой свою маленькую хорошенькую головку. «Мы перейдем этот мост, когда настанет время». Так и сказал. (Пауза.) О господи! Сколько же мостов я перешла!


СЛЕДУЮЩАЯ СЦЕНА

Комната с искусственными органами – та же самая. СВИФТ у консоли. Входят ФРАНКЕНШТЕЙН и ЛИТТЛ.


ФРАНКЕНШТЕЙН: Ну вот, вы совершили грандиозную экскурсию, и теперь мы вернулись к ее началу.

ЛИТТЛ: И я по-прежнему говорю то, что говорил в начале: «О господи! О господи!»

ФРАНКЕНШТЕЙН: Трудновато будет вернуться к аспиринам и слабительным после того, что вы здесь увидели, верно?

ЛИТТЛ: Да. (После паузы.) Какая из вещей здесь самая дешевая?

ФРАНКЕНШТЕЙН: Та, что проще всего. Вот этот чертов насос. Он заменяет сердце.

bannerbanner