Кузя с крыш

– Олежек, а Олежек, – говорила тетя Надя, заправляя локон за ухо, – у меня лампочка перегорела. Приходи, починишь. А потом и плюшками тебя побалую. – И подмигивала.

Но дедуля, еще в тридцать пять потерявший любимую жену при третьих родах, оставался верен своей ненаглядной. Ее фотография в золотистой рамочке всегда красовалась на подоконнике. А рядом – букет любимых подсолнухов, которые дед «воровал» в соседском саду. Еще ребенком Влад видел, как женщина уходила в дом и прикрывала дверь, едва дедушкина голова показывалась над забором. Она могла бы сама срывать подсолнухи и приносить ему, но все знали, как важно было Олеже украсть цветы. Так он впервые сделал ради Лены еще в пятом классе и получил за это заряд соли, после чего неделю учился стоя.

– А дядя Вова, ну… почему он того? – промямлил Влад, отодвигая пустую тарелку.

– Почему-почему! Да старый он был. Все мы там будем.

– И как ты?

– А что я? Живой. Но не переживай, скоро я и с ним, и с голубушкой моей свижусь. Я уж жду.

Влада всегда удивляло, как старики спокойно, а иногда и торжественно говорят о смерти. Он надеялся, что к его сорока годам уже придумают лечебных наноботов, которые будут восстанавливать клетки и предотвращать старение. Ему бы хотелось прожить лет двести, а может, и триста. Ведь столько еще книг, которые нужно прочитать, столько стран, которые хочется увидеть. Ребенком у тебя нет забот, подростком – денег, взрослым – времени. Он давно осознал этот порочный круг. Завтракаешь, проводишь весь день на работе, вечерами готовишь, по выходным убираешься и покупаешь продукты, а раз в год ездишь в Турцию. Вот и вся хваленая взрослая жизнь. Но если у Влада будут века, он и успеха добьется, и насладится чудесами природы. Может, он и сам их изобретет, этих наноботов, но сначала, конечно, ракету.

– О, рыбам-то везет. «Этим летом ваш пруд судьбы станет проточным. Вместе с рекой к вам приплывут невероятные возможности». Слыхал?

– Глупости все это. Пруд – это искусственный водоем со стоячей водой. Там не может быть реки. Какая чушь! – Влад сам не замечал, как его голос становился громче и напористее. – Кто вообще в здравом уме верит в гороскопы? Пишут бред, так еще и фактчекинг не делают.

– Что-что не делают?

– Ну, факты не проверяют. Зачем ты вообще их читаешь?

– «Не бойтесь заплывать в мрачные глубины, покорять волны водопадов и знакомиться с рыбами покрупнее», – продолжил читать дедушка, игнорируя внука. – «Возможно, вас ждет эволюция, и вам покорится не только вода, но и суша!»

– Деда, хорош.

– Но гороскопы – это про звезды, а ты у нас тот еще пришелец.

– Не смешно, – надулся Влад, но все же слегка улыбнулся.

День прошел незаметно. Как и неделя. В деревне времени будто не существовало. Только умиротворяющая рутина. Влад вставал рано, заправлял кровать, завтракал с дедушкой, ходил за продуктами, помогал соседке собирать ягоды, решал задачи по математике, писал сочинения по русскому, читал книги из пыльного стеллажа, а по вечерам поддавался дедушке в шахматы. Перед сном он скучал по маме и тихонько скулил под одеялом, когда просыпался от очередного кошмара. Хруст. Слезы. Учительница-плакальщица. Большие затравленные глаза Ани.

– Ну что, невесту-то уже себе нашел? – спросил дедушка, отдавая пешку на съедение.

– Деда, ну какая невеста, я даже несовершеннолетний, – ответил Влад, прикинувшись слепым и открыв защиту черного короля.

– Ваше поколение совсем потерялось. Живете по странному расписанию. Для любви нет нужного возраста. Вот ударит в голову – и больше не оправишься. А вы все ждете удачного момента. Женек всегда говорил: мол, денег накопит, квартиру купит. У него уже и машина есть, и звездочек он нахватал, и хоромы в столице. Только вот ездит он один, а дома – мавзолей без признаков жизни.

Дедушка пропустил возможность для фатальной атаки, и Владу пришлось припугнуть его, съев коня.

– А ведь была у него Анька. Хвостиком за ним ходила, обеды готовила, в кино звала. У нее уже трое детей, а Женька так и гонится за собственной тенью.

Имя резануло Владу слух. У него ведь тоже есть Анька. До инцидента она иногда подсаживалась к нему на перемене.

– Что читаешь? – спрашивала она, будто ей правда было интересно. – Сложно как-то. «Верхняя ступень носителя»… Да уж, а мне по зубам только комиксы. Если в книжке нет картинок, я ее даже не открываю. – И улыбалась так, будто только что не сказала несусветную глупость.

Влад просто отворачивался. Он не был наивным дурачком и понимал: она заговаривала с ним из жалости. Ему подачки были не нужны. Она действительно увидит его и заинтересуется, когда он будет стоять на сцене, разрезая ленточку перед взлетом.

– Нет, дедуль. Мне это неинтересно.

– Дурак ты, Владик. Ой, дурак, – качал головой дедушка, поедая королеву. – Не на того равняешься. Вот посмотри на Витька. Да, работа простенькая. Зато жена – умница, сын с мозгами. Любимое дело есть. Ой, подожди.

Дедушка поспешно встал с табуретки. Он открыл буфет и достал рисунок, который Влад заметил за стеклянными дверцами, но не хотел разглядывать.

– Папка твой прислал. Красота же!

Дедушка держал картонку обеими руками и смотрел на нее с таким восторгом, что у Влада защемило сердце. На скале возвышался красно-белый маяк. Он пронзал мощным лучом тучи, а у его основания бушевал разгневанный океан. Упрямая чайка парила над хищными волнами, сопротивляясь порывам ветра. Мальчик знал, что вдохновило отца. Когда-то отношения папы с братом просто трещали по швам и еще не превратились в ошметки ткани. Однажды дядя прислал в семейный чат фотографию из «командировки». Он стоял у этого маяка. Через полгода дядя покинул чат, а фотография осталась. Но на картине его не было. Как не было яркого солнца и сверкающего моря. Была непроглядная ночь. Был шторм. Глаза Влада заволокло гневом. Папа упрямо продолжал любить этого истукана – жестокого, бессердечного. Любил даже тогда, когда Евгений Олегович смешивал младшего брата с грязью, обзывал, презирал. Каждый мазок картины передавал боль, утрату, внутреннюю борьбу и мрак. Радостный пейзаж с фотографии под кистью отца постепенно темнел, будто сама память покрывалась копотью.

Дедушка взглянул на внука и вздохнул.

– Женька всегда был дурьем. Характер у него не сахар, но, вот увидишь, они помирятся.

Влад промолчал и съел короля, впервые победив дедушку.

Этой ночью ему снилось, как руки срываются с мокрых соленых камней. Маяк слепит. Влад кричит, кричит что есть сил, кричит от боли и безнадежности. Внизу, у самой воды, лежит Илья. Он плачет, нога вывернута под страшным углом. Парень тянет ослабевшие руки вверх, что-то лопочет посиневшими от холода губами. Но Влад не помогает ему. Он карабкается все выше и выше, пока не добирается до спасительного маяка. Когда мальчик, дрожа всем телом, свешивает голову с обрыва, то видит только голые камни. Ненасытные волны полакомились Ильей, утянули его в пучину. И только чайка с черными глазами, полными знания и запечатлевшими грех, парит над Владом, неустанно напоминая протяжными визгливыми криками, что он остался совсем один.

Мальчик подскочил на кровати. Простыня была мокрой от холодного пота. Он открыл окно и высунулся по пояс. Воздуха не хватало. В ушах шумело: то ли сердце, то ли отголосок шторма. Он не мог нормально вздохнуть. Не мог. Его трясло. Казалось, в эту минуту он умрет. Хруст. Горло сковало, слезы текли по щекам. Крик. Пальцы онемели, Влад не мог их согнуть. Острые углы ступеней. Сердце сжалось до размеров горошины. БЕЖАТЬ.

Влад не помнил, как перегнулся через подоконник и вывалился из окна. Боль разнеслась по телу. Он полз по холодной мокрой траве, хватаясь за грудь, сминая ткань футболки, которая мучительно душила. Воздуха не было. Он в космосе? Кислород в баллоне закончился? В глазах потемнело. Влад свернулся калачиком в огороде. Как много звезд видно в деревне. В городе звезд нет. Почему так холодно? Он не смог забраться по скале? Что это за свет? Маяк? Да, маяк. Надо к нему. Там безопасно, там есть воздух. Ноги не слушались. Почему сердце так колотится? Так странно. Так страшно. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это прекратится. Точки мухами носились перед глазами. Их разорвал искусственный холодный свет. Маяк. Нужно туда. Влад встал. Нет. Он сидел на траве. Надо встать.

– Подъем! Слабак! – трещал в голове знакомый приказной тон.

Да, если он не встанет, дядя стащит его с кровати. Он ударится об пол. Поэтому болят руки? Свет слепит. Как дышать? Влад не помнил. Надо встать. В школу? Нет, ночь. Где он? Что с ним? Откуда свет? Маяк… Влад свалился на спину. Точно. Это все сон. Он в космосе. Надо расслабиться. Вселенная не обманет. В ней покой. Закрыть глаза. Распластаться. Кончики пальцев закололо. Роса холодила кожу. Он в саду. Он в деревне. Он дышит. Он жив. Полоска света проскользнула по его лицу и погасла, окончательно возвращая Влада в сознание.

– Большая Медведица. Куст. Забор. Луна. Ставни.

У Ани как-то случилась паническая атака на тесте. Она упала в обморок, и потом школьный психолог провел семинар о том, что делать в таком случае. Какой стыд. Если бы дядя узнал, то высмеял бы Влада.

Он встал. Вдох на два, выдох на четыре. Забраться в окно оказалось тяжелее, чем выпасть из него. Влад осмотрел одежду. Вся в разводах от земли и пятнах от травы. Не отстирается. Он скомкал ее и запихнул на самое дно шкафа, чтобы дедушка не увидел. Потом лег на кровать и долго боялся снова уснуть. Ночью, в темноте собственного сознания, его поджидали кошмары. На рассвете, когда глаза уже отказывались открываться, он вспомнил о фонарике. Он найдет, откуда шел свет. Надо будет поблагодарить спасителя. И попросить никому не рассказывать. Хотя загадочный человек-маяк вряд ли с ним заговорит. Он ведь чудик.

Когда Влад проснулся, день был уже в самом разгаре. Дедушка не задавал вопросов, просто поставил перед ним тарелку, не удивляясь внуку в трусах, с разбитыми коленями и ободранными ладонями.

– Полнолуние никого не щадит, волчок, – усмехнулся он, провалившись в кресло напротив телевизора. – Станешь телезвездой. На РЕН ТВ тебя с руками оторвут, – не унимался дедушка.

– Ты же говорил, что у тебя нет соседей справа, – попытался сменить тему Влад. – Ты уверен?

– Разве что пришельцы в саду, – дед уже нескрываемо хохотал.

– Да, я странный, я в курсе. Лучше ответь на вопрос.

– Уже лет шесть точно. А что?

Дом-на-отшибе с раннего детства пугал Влада. Ночью там горел свет, а днем было тихо. Он стоял на пригорке рядом с лесом. В чердаке темнело круглое окно с рычащими на прохожих осколками витража. В доме смешались миллион стилей: бетонный фундамент был инкрустирован цветастыми донышками бутылок, деревянные брусья сохранили остатки зеленой, красной и желтой краски, крыша местами состояла из досок, а местами была покрыта проржавевшей черепицей. На участке стоял кирпичный сарай прямиком из фильмов ужасов, а рядом доживали свой век скрипучие качели. Когда Владу было девять, он откопал пыльный талмуд и две недели знакомился с литературным трудом Мэри Шэлли, пока мама не обнаружила книгу и не отобрала ее. Этой же ночью небо разрезали молнии. И Влад готов был поклясться: если одна из них попадет в Дом-на-отшибе, тот оживет и убежит в лес искать своего создателя.

– Вчера там кто-то был, – мальчик кивнул на страшное здание.

– Охотники за нечистью? – дедушка уже вытирал слезы от смеха.

– Деда! Хватит. Ты меня видел, да? – перешел на шепот Влад.

– Ну, сначала я надеялся, что ты сбежал на ночное свидание, как когда-то я к своей голубушке, – лицо его озарилось игривой гордостью, – но потом понял, что происходит на самом деле.

– И почему ты не помог? – Влад обиженно отвернулся к окну, хотя в глубине души был благодарен.

– Знаешь… – дедушка задумчиво почесал щетину на подбородке. – Я уже вышел из дома, но потом остановил себя. Просто был за углом – на случай, если ты не справишься.

Он протяжно вздохнул, морщинки сошлись у него на переносице.

– Витя тоже от этого страдал по молодости. Тогда не было всех этих психологов и названий, оттого было только страшнее. Мы возили его в город: терапевт, кардиолог. Приходилось покупать много бутылок, чтобы добраться до хороших врачей. Все разводили руками. Мучается ребенок – и все, хоть убей. Леночка извелась вся: плакала, молилась, стоя на коленях. Она и раньше ходила на воскресную службу, но тогда утром первая была у церкви. Потом, уж не помню через кого, мы попали к неврологу. Он-то и объяснил причины срывов.

Дедушка помолчал, будто решая, стоит ли говорить дальше.

– Понимаешь, Женя и сейчас бывает упрямым бараном, а подростком совсем берегов не видел. Мы и не знали, пока на осмотрах врачи не заметили синяки. Он же старшим был, крупным, не таким щуплым и скромным, как Витя. Да еще и ввязался в плохую компанию. Сколько раз мы находили его за школой. Я каждую неделю обыскивал укромные углы. И на горохе Женя стоял, и порол я его, чего уж там. Думали, что хуже уже не будет. А потом – эти проклятые синяки. Женя с другими хулиганами безбожно молотил Витю, да еще и запугивал. Вот нервы у парня и сдали. Задыхался он, плакал. А Женю это только сильнее выводило: он прикладывал брата чаще и больнее. Потом все всплыло. Мы и сдали его в училище, чтобы дурь из него там всю выбили. Ну и вернулся Женек шелковый. Только злее, чем раньше. Стал жить по понятиям. Мол, будь мужиком и все такое.

Дедушка снова замолчал.

– А Вите врач объяснил, что делать. Он внешне-то только плохенький. В душе у него всегда стержень был. Витя кулаками не махал, но умел быть добрым, а это, поверь уж старику, куда сложнее, чем всех подряд проклинать и обиду таить. А вот прощать… Да, прощать, помогать, замечать нуждающихся – тут сердце нужно иметь. И душу широкую. Витя всегда в Ленку был. А Женя в отца пошел…

Наступила тяжелая тишина. Дедушка будто провалился внутрь себя: глаза его смотрели на что-то далекое, оставшееся в прошлом. Уголки губ у него склонились к самому подбородку, а руки были до белых костяшек сжаты в замок. Значит, дядя всегда был таким. И папа – тоже. Впервые Влад почувствовал трепетную гордость за сходство с отцом.

– Ну да… Да… И Лена все лезла по-матерински, когда Вите было плохо. А он тогда сказал как отрезал: все сам. Мол, это внутри сидит. И пока сам не справишься, никто с твоими демонами будет не в силах помочь… Но я рядом. – Дедушка замолчал и сделался совсем маленьким.

– Спасибо, – только и сказал Влад.

Он подошел и крепко-крепко обнял дедушку со спины. Мужчина вздрогнул – то ли от слез, то ли от неожиданности – и нежно погладил внука по руке.

– Оделся бы уже, а то соседки тебя на плечо закинут и прямиком в загс унесут, – дедушка слабо улыбнулся. – Знаю, я язва.

Влад ушел в комнату и просидел там, кажется, несколько часов. Он никогда не видел дедушку злым и не верил, что Евгений Олегович хоть что-то унаследовал от отца. Дедушка с ремнем в руках? Сказки. Влад представил папу. В этом же саду – согнувшегося, будто из него выбили воздух. Мальчик явственно видел россыпь синяков: фиолетовых, желтых, зеленеющих. Видел отца, забитого в угол школьного туалета. Видел, как тот не отвечал обидчикам, не защищался. Стоически сносил каждый удар, каждое ядовитое оскорбление. Видел, как у папы из носа шла кровь, как он стоял на коленях, а над ним возвышался старший брат. Он улыбался так же, как Илья, когда вытряхивал рюкзак Влада. А рядом стояли прихвостни с расплывающимися от садистского удовольствия улыбками. Нет, дядя не изменился. Он ненавидел всех и каждого. На добро отвечал злом, а на зло – насилием. Он никогда бы не нарисовал картину, не бросил бы мелочь бомжующим старикам в центре. Евгений Олегович прошел бы мимо, даже если бы со стаканом сидел его собственный отец.