Лесогорский шифр. Записки следователя

— Он был из тех, кто не бросает, — голос полковника прозвучал негромко, но долетел до самых дальних рядов. — Ни людей, ни дела. Он не умел проходить мимо чужой беды и не умел работать вполсилы. Мы потеряли не просто подполковника Сергеева. Мы потеряли человека, который был совестью этого здания.

Седых сделал паузу, его кадык дёрнулся, но взгляд остался твёрдым. — Кузьмич не успел дописать последнюю главу. Но мы доведем его дело до конца. Обещаю тебе, Петр.

Раздалась команда. Три холостых выстрела почётного караула ударили по нервам, разорвав сырой воздух. Мария Степановна вздрогнула, Лаврин непроизвольно сжал кулаки.

Когда церемония закончилась и люди начали медленно расходиться, Лаврин задержался в стороне, не решаясь подойти к вдове. Но Мария Степановна сама направилась к нему.

— Вы… Лаврин? Дмитрий? — спросила она тихо. — Да, — он быстро снял фуражку.

Она открыла маленькую бархатную коробочку. Внутри лежал старый милицейский значок — «Отличник милиции», потёртый, с мелкими царапинами, но вычищенный до блеска. — Он носил его много лет, — сказала вдова. — Потом снял, положил в стол. Говорил: «Пусть молодые носят. Им нужнее, чтобы помнить, зачем в кобуру лезут».

Она протянула коробочку Лаврину. — Возьмите. Пётр говорил о вас часто в последний месяц. Он бы хотел, чтобы это было у того, кто продолжит его путь.

Лаврин растерялся, чувствуя, как краска заливает лицо. — Мария Степановна… я… не уверен, что достоин такой чести. — Достоин, — отрезала она с неожиданной твердостью. — Он так считал. А он в людях не ошибался.

Лаврин принял коробочку обеими руками. Металл оказался неожиданно тяжелым и холодным. — Спасибо. Я… я не подведу. — Не мне спасибо говорите, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде Лаврин увидел сталь. — Найдите того, из-за кого его сердце не выдержало.

Лаврин молча кивнул. Обещания вслух в такой момент казались дешевыми. Это было нечто большее — негласная присяга.

Он отошёл к своей машине, открыл коробочку еще раз. Значок лежал на синем бархате, как маленькая звезда, указывающая путь. И в этот момент Лаврин понял: дело Кузьмича теперь — его личное дело. Не по приказу Седых, а по совести.

Глава 6. В кабинете у Седых

Прошло сорок восемь часов.

Полковник сидел во главе стола, перед ним лежала чистая папка. Похороны Кузьмича остались позади — вчерашний залп салюта всё еще стоял в ушах звоном, но сегодня город требовал ответов. Рядом с Седых, внимательно перебирая бумаги в своей папке, сидел прокурорский следователь Евдокимов — надзор и процессуальный каркас этого дела были под его жестким контролем.

— Садитесь, — коротко бросил Седых. — Сорок восемь часов истекли. Было дано задание:

Буклеты: кто и где печатал и взять образцы.

Продолжать поиск свидетелей для опознания трупа.

Результаты вскрытия.

Докладывайте. Кто этот парень с Северной?

Майор Руденко кивнул Гринёву. Тот поднялся, вид у него был помятый, глаза красные от бессонницы, щетина двухдневной давности, в руках он сжимал планшет с протоколами.

— Установили, товарищ полковник. Личность подтверждена. Это Соколов Артём Игоревич, двадцать шесть лет. Проживал в общежитии на окраине, прописан в области. Подрабатывал курьером в службе «Экспресс-Доставка».

— Как вышли? — прищурился полковник.

— Ногами, как вы и велели, — Гринёв шмыгнул носом. — Обошли весь ваш список по буклетам. Зацепились в маленьком баре «Старая ладья» на Речном вокзале. Соколова опознали, барменша узнала его по фото сразу. Сказала: «Это Тёма, он нам заказы из пиццерии возит». Да, заходил в тот вечер 23 сентября, он заходил к нам погреться, взял кофе. И буклет этот рекламный подобрал там же, со стойки. Но барменша клянется: буклет он взял сам со стойки, просто чтобы что-то в руках вертеть. Никто к нему не подсаживался, никто ничего не передавал. Мы проверили мусорные баки в радиусе трёх кварталов — никаких улик.

— Значит, буклет — случайность? — Седых перевел взгляд на Лаврина.

— Не совсем, товарищ полковник, — подал голос Лаврин. — Мы опросили администратора службы доставки. Последний заказ Соколов выполнил в 21:15. Вёз утюг и рекламные буклеты — да-да, тот самый утюг — по адресу на проспекте Мира. После этого он должен был вернуться в офис, но пропал.

— А теперь самое интересное, — Руденко выложил на стол второй пакет. — Мы нашли свидетеля. Та самая бабушка, про которую я заикался. Она видела, как Соколов выходил из подъезда после доставки. Сказала, что к нему подошел человек в тёмном длинном плаще. Они о чём-то поговорили, и Соколов сел к нему в машину. Чёрный седан, марку не разобрала, номера грязные.

Евдокимов поднял глаза от своих записей: — Человек в плаще — это уже субъект. Дмитрий Олегович, фиксируйте: проверяем все черные седаны в том районе по базам ГАИ за этот период.

— Принято, — кивнул Лаврин.

— Седов, что по вскрытию? — Седых повернулся к эксперту.

Седов выложил на стол тонкий листок — предварительный отчет. — Токсикология из области пришла час назад. В крови Соколова обнаружен препарат — сердечный гликозид в запредельной концентрации. В малых дозах — лекарство, в таких — мгновенный паралич сердечной мышцы. Инъекция была сделана в область шеи, под челюсть. След от иглы нашли только под микроскопом — ювелирная работа. Парень даже не понял, что умирает. Просто уснул.

В кабинете повисла тишина. Седых медленно обвел взглядом своих людей. — Значит, у нас преднамеренное убийство. Курьер, утюг, буква «Г»... Лаврин, ты всё еще думаешь про свою теорию?

— Больше, чем раньше, — Лаврин открыл свою тетрадь. — Фамилия курьера — Соколов. Но буква подчёркнута «Г».

— И куда твоя логика нас ведёт? — хмуро спросил Седых.

— Пока никуда. Но буква «Г» в слове «утюг»... Возможно, убийца метит не фамилии, а что-то другое. Или мы пропустили какой-то ход. Но Соколов Артём... Артём... Буква «А». Какая-то система есть.

— Законная логика требует фактов, а не гаданий, — строго добавил Евдокимов. — Но направление мысли верное. Копайте глубже.

В этот момент вперёд вышел капитан Котов. Вид у него был помятый: галстук съехал набок, пальцы в пятнах от копирки, но в руках он крепко сжимал папку с образцами. — Разрешите, товарищ полковник?

Котов дождался кивка Седых и разложил на столе несколько глянцевых листков. — По вашему заданию отработал все типографии города и два крупных рекламных агентства. Сначала была пустышка. Такие листовки печатают миллионными тиражами на самом дешевом офсете. Но мы зацепились за обрезку края. Видите? Углы чуть завалены, нож на станке явно «гуляет». Прошли по мелким частникам. Нашли.

Типография «Принт-Мастер» на окраине. Частная лавочка в подвале. Неделю назад к ним зашёл клиент. Заказал малый тираж — всего пятьсот штук. Расплатился наличными, паспорт не светил. Сказал, что для новой промо-акции магазина электроники.

— Образцы взял? — Руденко подался вперед.

— Взял, товарищ майор. Вот они, — Котов выложил чистый лист из той же партии. — Эксперты уже сравнили. Бумага, плотность, состав краски — один в один с тем буклетом, что нашли у покойного Соколова. Но есть нюанс. В официальном заказе типографии в слове «утюг» никакой подчеркнутой буквы нет. Весь тираж вышел чистым.

— То есть букву подчеркнули позже? — уточнил Лаврин, делая пометку в блокноте.

— Именно так, — кивнул Котов. — И подчеркнули вручную. Мы изъяли у печатника записи с камер наблюдения над входом. Качество дрянь, темно, но силуэт заказчика есть. Мужчина, среднего роста, в длинном плаще, на голове глубокая кепка. Лица не поймали.

Седых нахмурился, барабаня пальцами по столу. — Значит, он сам заказывал тираж. Сам раздавал или подкинул Соколову?

— Пока неясно, товарищ полковник, — ответил Котов. — Но курьер Соколов этот буклет в руках держал уже с готовой меткой. Печатник вспомнил, что заказчик забрал всю пачку сам, курьеров не вызывал.

Евдокимов сделал жест рукой: — С этого момента все изъятия с камер и записи по «Принт-Мастер» оформляем процессуально через мои постановления. Работу Котова одобряю, материалы приобщаю к делу.

Седых обвёл взглядом присутствующих: — Молодец, Котов. Зацепился. Теперь у нас есть место, где «шахматист» засветился лично. Руденко, бери это видео, пусть технари выжмут из него максимум.

Седых поднялся, опираясь ладонями о стола: — Хватит гаданий! Слушать новые задачи.

Он посмотрел на Руденко: — Значит так. Твоя группа — в работу. Распределяй задачи по оперативникам:

Искать человека в темном длинном плаще (консультанта-шахматиста).

Искать чёрный седан.

Доложить результаты вскрытия и экспертизы.

Искать человека в капюшоне на видео возле типографии.

Лаврину продолжать расшифровку буквы в буклете.

Седых, тяжело опершись ладонями о стол, обвёл взглядом присутствующих: — С «курьером» что? Родственники Соколова опознали его?

Гринёв открыл папку и кивнул: — Да, вчера процедуру завершили. Соколов Артём Игоревич, двадцать шесть лет. Родных в Лесогорске у него нет — парень из области, жил в общежитии на окраине. Мать приехала вчера последней электричкой.

Седых: — Как прошло опознание?

Гринёв: — По официальному протоколу, товарищ полковник, сначала показал матери личные вещи. Она сразу узнала куртку службы «Экспресс-Доставка» — он в ней на последнюю побывку домой приезжал. А окончательно «сломалась», когда увидела его рюкзак с оторванной лямкой. Говорит, он еще в школе её сам зашивал, суровыми нитками...

Седых: — А прямое опознание?

Гринёв: — Провели. Мать его узнала. Шрам у него на подбородке — в детстве с велосипеда упал. Она на этот шрам смотрела и всё повторяла: «Сыночек, как же ты так... доставил посылочку». Лаврин там был тоже, еле её из морга вывел, корвалолом отпаивали.

Седых: — Двадцать шесть лет... — Он нахмурился. — Совсем пацан. Гринёв, что по общежитию? Почему там никто не забил тревогу?

Гринёв: — Да кому там забивать, товарищ полковник? Вахтерша сказала — думали, уволился или к девчонке переехал. Курьеры народ такой: сегодня здесь, завтра там. В «Экспресс-Доставке» тоже решили, что просто «соскочил» с заказа и скрылся. Никто не искал, пока мы ориентировку не выставили.

Евдокимов тяжело вздохнул, закрывая блокнот: — Прокуратура держит дело на особом контроле. Дата следующего совещания СОГ будет назначена дополнительно. У вас есть две недели. Всё, работайте.

Глава 7. Тетрадь Кузьмича.

Лаврин ехал медленно. Не потому, что дорога была плохой — просто в салоне старой «Лады» было слишком тихо, а мысли ворочались тяжело. Слова Седых всё ещё звучали в ушах: «Езжай к вдове. Забери тетрадь. Он всё туда записывал...»

Дом Кузьмича стоял в старом квартале. Пятиэтажка с облупившейся штукатуркой, двор, заросший сиренью, и подъезд, где пахнет варёной картошкой и старым деревом. Лаврин поднялся на четвертый этаж. Постоял немного, а потом постучал.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Мария Степановна — маленькая, сухонькая, с покрасневшими глазами, но державшаяся удивительно прямо.

— Здравствуйте… Вы от Андрея Петровича? — голос её был тихим, но ровным.

— Да. Примите мои самые искренние соболезнования.

Она кивнула, будто это слово — «соболезнования» — уже стало привычным за последние сутки шумом. — Проходите. Он… он говорил о вас. Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой, как блик на воде. Квартира была чистой и аккуратной, как у всех людей старой закалки. На столе — кружка с недопитым чаем, газета, сложенная пополам. И тетрадь — та самая, в потрепанном синем переплете, о которой ему сказал Седых — лежала рядом, будто ждала своего часа.

Мария Степановна осторожно взяла её, провела кончиками пальцев по обложке. — Он всегда всё записывал. Говорил: «Память, Маша, — штука капризная. Бумага — надёжнее. Она не врет и не забывает».

Она протянула тетрадь Лаврину двумя руками. — Возьмите. Если это поможет… значит, не зря он её вёл до последней минуты.

Лаврин принял тетрадь осторожно, как что-то живое. — Спасибо. Я обещаю — она будет в сохранности. — Верните потом… — она вздохнула. — Хотя что мне теперь возвращать…

Он не нашёл, что ответить. Просто коротко кивнул и ушёл тихо, стараясь не тревожить воцарившуюся в квартире тишину.

Глава 8. Октябрь. Будни отдела.

Октябрь в городе наступил резко — с мокрым ветром, ранними сумерками и тем самым осенним запахом, который всегда приносит больше дел, чем хочется. Мелкий, колючий дождь перемешивался с облетающей листвой, превращая улицы в серое месиво. В отделе работа не затихала ни на час: в кабинетах сутками горел свет, пахло перегоревшим кофе и дешёвым табаком. Оперативники Руденко буквально жили «в полях», отрабатывая ту скудную нитку, что оставил им сентябрь. В отделе никто не говорил об этом вслух, но все чувствовали: время пошло. Две недели — и совещание. Две недели — чтобы вытянуть хоть что‑то из того, что пока держалось на нитках.

Седых в тот день сказал коротко:

— Руденко: -- Твоя группа — распределяй задачи по оперативникам.

И работа началась.

1. Человек в тёмном плаще.

Гринёв ходил по дворам, как по лабиринту. Старики‑шахматисты уже узнавали его издалека.

— Опять про того? — спрашивали они. — Про того, — отвечал Гринёв.

Он показывал фоторобот, который составили по их словам: худой, высокий, тёмный плащ, капюшон, взгляд в сторону.

— Видели? — Может, видел… — Может, не он… — Может, похож…

Октябрьский дождь моросил, капли стекали по плащу Гринёва, но он продолжал. Каждый вечер — тот же двор, те же лавочки, те же лица. И однажды старик в кепке сказал:

— Он приходил не играть. Он смотрел. — На кого? — На всех.

Гринёв записал. Это было мало. Но это было что‑то.

2. Чёрный седан.

Агаев жил в камерах. В прямом смысле.

Он сидел в тёмной комнате, где на стене висели мониторы, и перематывал запись за записью. Дворы, перекрёстки, парковки, магазины. — Стоп. Назад. — Ещё. — Увеличь.

Чёрный седан мелькал, как тень. То появлялся, то исчезал. Иногда — на секунду. Иногда — на полкорпуса.

Агаев ругался тихо, но упорно.

— Найду. Хоть по отражению в витрине.

И нашёл. На одной из камер — едва заметный отблеск номера. Не весь, но достаточно, чтобы сузить круг.

3. Вскрытие и экспертизы.

Седов работал уже и ночами. Лаборатория пахла спиртом, резиной и чем‑то металлическим.

Он изучал дигиталис, сравнивал образцы, проверял концентрации. Писал отчёты, перечёркивал, начинал заново.

— Это не аптечный раствор, — повторял он всем, кто заходил. — Это чистый экстракт. Кто‑то знает, что делает.

Он нашёл следы редкого стабилизатора, который используют только в двух местах в городе. И это уже было направление.

4. Человек в капюшоне возле типографии.

Котов ходил по типографиям, как по храмам. Каждый мастер, каждый печатник, каждый стажёр — все видели его блокнот.

— Этот парень был у вас? — В капюшоне? — Да, вот так выглядел.

Кто‑то говорил: «Не помню». Кто‑то: «Может быть». Кто‑то: «Похож, заходил, спрашивал про бумагу».

Котов собирал всё — даже то, что казалось мусором. Потому что иногда мусор — это ключ.

5. Расшифровка буквы.

Буква «Г» лежала перед Лавриным, как загадка. Он выписывал все слова, которые могли иметь значение:

Буква «Г».….Город? Улица? Имя?

Гаражи? Городская типография? Гость? Гамбит? Гроссмейстер?

Он смотрел на буклет, на тетрадь Кузьмича, на карту города. И чувствовал: буква — не случайность. Это начало.

Лаврин понял: круг начинает замыкаться.

Октябрь тянулся тяжёлым, мокрым месяцем. Каждый день приносил маленькие кусочки мозаики пока ещё не складывающиеся в картину. Пока ещё неясные.

Но работа шла. И все знали: скоро совещание и каждый должен прийти не с оправданиями, а с результатами.

Потому что убийца уже сделал первый ход и второй — где‑то рядом.

И 22 октября звонок секретаря начальника милиции позвал всех на это долгожданное совещание.

Глава 9. Совещание СОГ.

22 октября.

В кабинете полковник стоял у окна, глядя на мокрый асфальт внутреннего двора. Похороны Кузьмича всё ещё стояли перед глазами — и у него, и у подчинённых. Рядом за столом, скрестив руки на груди, сидел прокурорский следователь Евдокимов, готовый жестко спрашивать за каждый шаг следствия.

Он повернулся резко, будто щёлкнул внутренний выключатель. — Всё. Кончили поминать. Докладывайте. Ну? — Седых обвёл взглядом оперов. — Кто из вас первым скажет, что мы в тупике?

Оперативники выпрямились, блокноты раскрылись почти синхронно.

Гринёв поднялся первым. — Поднял всё, что было в архиве. Протоколы опросов — пустые. — Гринёв перевернул страницу: — Я сходил во двор к шахматистам и поговорил с ними. Старики помнят лучше, чем протоколы. — И что? — спросил Седых. — Никто толком не видел «молодого». В протоколах он проходит как «неустановленный свидетель». Но «молодой» действительно был. Не игрок. Стоял рядом, подсказывал одному из стариков. Тот, кто проиграл, уверял, что соперник «играл по подсказкам». Началась ссора. Толчок. Падение. — Гринёв сделал паузу: — Старики говорят, что «молодой» после падения исчез. Ушёл быстро. Имя никто не знает. Но один запомнил: был в чёрной куртке, худой, лет двадцать пять. — И? — поторопил Седых. — И Кузьмич в тетради отметил эту запись буквой «Г». Я думаю, он хотел вернуться к этому парню.

Евдокимов поднял глаза от своих бумаг, внимательно посмотрев на Гринёва: — Запись в тетради покойного — это еще не вещдок, Гринёв. Но свидетельские показания со слов стариков нужно проверить процессуально. Найдите этого «молодого» в черной куртке, допросите официально с понятыми.

Седых кивнул, поддерживая прокурора: — Правильно. Продолжай копать двор, Гринёв. Старики — наше золото.

Агаев поднялся, щёлкнул ручкой. — По чёрному седану. Официальной системы слежения нет, но мы отработали через посты ГАИ и коммерческие точки.

Он развернул блокнот: — Я обошёл частников: заправки, обменники, магазины по всему возможному маршруту от Северной до промзоны. Собрал всё, что смог, где камеры на фасадах висели. — И? — Седых прищурился. — На камере у автозаправки у въезда в промзону он мелькнул, а дальше — всё, слепая зона. Там заброшенные склады, сто пятьдесят выездов. Номера, как я и говорил, «левые», грязные. На камере у коммерческого «Ситимаркета» седан свернул во двор, где уличных камер нет вообще. Через семь минут выехал уже без пассажира. Машину как корова языком слизнула. Мы прочесали все окрестные гаражи — тишина. Водитель профессионал: под объективы лицом не лез, маршрут знал наизусть.

— Значит, курьера высадили там? — уточнил Седых. — Либо там его пересадили, — уточнил Агаев. — Номера грязные, но читаемые. Машина зарегистрирована на подставное лицо.— Он поднял глаза: — Я пробью по парковкам и штрафам. Машина где‑то всплывёт.

Седых коротко кивнул: — Работай.

Руденко поднялся, держа в руках тонкую папку. — По Соколову — парень чист. Друзья — ноль. Коллеги — обычные курьеры, никто ничего подозрительного не видел. Никаких зацепок в личной жизни. Но с заказом утюга — полная чертовщина. Тот адрес на проспекте Мира... там живут глухие пенсионеры. Они утюг не заказывали, дверь курьеру не открывали. Соколов простоял у подъезда пять минут, кому-то позвонил — судя по всему, из ближайшего уличного таксофона по карточке — и ушёл. А через двадцать минут его уже видели садящимся в черный седан. Кто ему звонил в диспетчерскую службу — операторы толком не помнят, сменный парень был стажёром, записал заказ на клочке бумаги.

Он перевернул лист: — Долгов официальных нет. Но я проверил неофициально. Были мелкие долги по квартплате, закрытые месяц назад. Небольшие суммы. — Мотив? — спросил Седых. — Не вижу. Но есть одно: диспетчер «Молнии» подтвердил, что адрес доставки Соколова изменили в последний момент по телефону. Новый заказчик представился от имени клиента. Новый адрес — тот самый район, где его подобрал седан. Руденко поднял взгляд: — Кто звонил диспетчеру — пока неясно, городской коммутатор звонки с городских линий тогда не писал поголовно.

— Значит, его туда выманили, — тихо сказал Седых. — Похоже на то.

Седов поднялся последним. Видно было, что он нервничает.

Он выложил на стол протокол. — Препарат в концентрированном виде или в повышенных дозах может вызвать паралич сердечной мышцы. Чистый. Из аптек утечек нет, из больниц — тоже. Чтобы синтезировать такую концентрацию, нужно оборудование и голова на плечах. Я запросил данные по всем химическим лабораториям города, но это список на триста человек. Пока проверим каждого — зима наступит.

Седых тяжело вздохнул и посмотрел на Лаврина. Молодой следователь сидел, уткнувшись в тетрадь Кузьмича, и буквально сверлил глазами страницу с буквой «Г».

— По этому препарату. Такой концентрации нет ни в одной аптеке города. Это не раствор для сердца. Это чистый экстракт. Он разложил бумаги: — Я проверил НИИ, частные клиники, ветеринарные центры. Доступ к дигиталису есть только у двух лабораторий. Одна — под охраной, туда не пролезть. — Вторая? — спросил Седых.

— Частная. На окраине. Там работают трое. Один — химик‑технолог, уволенный год назад. Седов поднял глаза: — И он пропал. Телефон выключен. По месту жительства не появляется.

Седых нахмурился:

— Вот это уже интересно.

Тетрадь Кузьмича.

Седых повернулся к Лаврину. — Лаврин! — прикрикнул Седых. — Очнись. У тебя что?

Лаврин вздрогнул. — Товарищ полковник. Я разобрал записи Кузьмича. Он действительно зацепился за того «молодого» из шахматного двора. — Он открыл страницу: — Вот пометка: «Н.К.Ш.» и ещё «Г.» — рядом с записью о шахматах. — И что это значит? — спросил Седых. — Я всё думаю про этот утюг. И про буквы «Н.К.Ш.» Кузьмич подчеркнул «Г». Но фамилия курьера — Соколов. Это «С». И Степанов был «С». Почему здесь «Г»? — Пока не знаю. Но буква «Г» есть и в буклете, который убийца подложил курьеру. — Лаврин поднял взгляд: — Это не совпадение. Он собирает буквы. Или оставляет метки. — Он выдохнул: — И Кузьмич это понял. Только не успел. Я перерыл все учебники по криминалистике, все справочники... Нет такой системы. Убийца забрал почти все буклеты из сумки курьера. Значит, он будет использовать их дальше. На новых трупах. Он сделал паузу: — Он уже сделал первый ход. Думаю, скоро будет второй.

Он с силой захлопнул тетрадь. — У нас нет ни одной ниточки, которая бы вела к живому человеку. Только этот буклет. Это издевательство, товарищ полковник. Он над нами смеется.

Лаврин положил на стол тетрадь. В кабинете повисла тишина.

Евдокимов нарушил ее спокойным, но жестким голосом: — Смеется тот, кто смеется последний, Дмитрий Олегович. А в вашей тетради не мистика зашифрована, а логика старой школы. Ищите связь между инициалами «Н.К.Ш.», буквой «Г» и пропавшим химиком. Прокуратура ждёт процессуального обоснования, а не догадок.

Седых обернулся, обвёл всех тяжёлым, как свинец, взглядом. — Значит так. — Он говорил тихо, но каждое слово резало воздух. — Если мы сейчас сдадимся — дело уйдет в архив как «висяк». А я обещал Марии Степановне, что мы найдем этого гада. — Но у нас ничего нет! — не выдержал Гринёв. — Есть! — Седых ударил кулаком по столу. — У нас есть злость. Гринёв, Агаев — возвращаетесь на Северную. Опрашивайте каждого дворника, каждого алкаша, каждую бродячую собаку. Лаврин — а ты... ты читай тетрадь. Кузьмич не дурак был. Если он написал «Шахматы», значит, это шахматы. Даже если мы в них играть не умеем. Это — долг перед Кузьмичом.

Седых посмотрел на Руденко: — Распределяй задачи по оперативникам.

Искать человека в тёмном длинном плаще (консультанта-шахматиста).

Искать водителя чёрного седана.

Искать человека в капюшоне на видео возле типографии.

Седову искать лаборатории, лечебные заведения, в которых может быть дигиталис (включая пропавшего химика).

Лаврину продолжать расшифровку буквы «Г» в буклете и буквы «К» (или «Н.К.Ш.») в записях и телефоне Соколова.

Седых посмотрел на часы. — Дату следующего совещания скажет секретарь. У вас есть две недели. Все свободны!

Евдокимов добавил, поднимаясь из-за стола: — По личным вещам и записным книжкам Соколова: Лаврину доложить мне лично сразу же после их изучения и расшифровки специалистами. Все процессуальные санкции на выемку документов и запросы в службу доставки оформляем строго по закону, задним числом ничего проводить не будем. Работаем чисто.

Оперативники поднялись почти одновременно. Каждый чувствовал: это уже не просто дело.

Глава 10. Второй ход. Октябрьский «Торт».