Бюро потерянных воскресений

Вернувшись, он не сел сразу.

— Если мне понадобится отказаться до прохода, я смогу?

— До прохода, — подтвердила Мара.

Он придвинул лист. Пока его подписи не было на бумаге, он оставался отцом девочки, которая ждала настоящую крышу для картонного ящика. Дэниел заставил себя посмотреть на фотографию ещё раз. Не спрятал её, когда взял ручку.

Эвелин подписала первой. Мара придержала лист, когда та поставила дату.

— Ваше имя целиком.

— Дочь тоже всегда просит не сокращать, — сказала Эвелин. — Я пишу ей «Ли», она исправляет.

Из-за матового стекла донёсся короткий скрип. Мара дождалась, пока Эвелин допишет фамилию, и подала следующий лист Ноа. Он подписал. Дэниел прочёл свой лист ещё раз и поставил подпись последним. Внизу было отдельное предложение: «Возвращение дня не означает восстановления прежних отношений».

Он подумал об отце, который, возможно, снова спросит, не занят ли он. И о том, как много сил понадобится, чтобы не начать объяснять отцу собственную жизнь.

За столом открылась дверь. Там, где должна была находиться маленькая кладовая, оказалось длинное помещение с тремя деревянными стульями. Над ними горела лампа в сетчатом плафоне.

Дэниел узнал её. Такая же висела над отцовским верстаком.

Он обернулся к Маре.

— Эти люди тоже туда едут?

— В тот же день.

— И если я встречу вас снова? — Дэниел указал на Мару.

— На Уиллоу-стрит останется наш порог. Ваша карточка откроет дверь. Приходить к нам за новой попыткой бесполезно: часы снаружи продолжат идти. Здесь можно поговорить, но нельзя начать утро заново.

— Кто-нибудь другой сможет зайти?

— Только с вами. Пока вы его впускаете. Чужие воспоминания от этого не меняются.

— Мы можем встретиться?

— Это ваш город.

Ноа уже вошёл. Эвелин бережно пристроила сумку возле среднего стула. Дэниел успел заметить в глубине приёмной ещё одну дверь. За матовым стеклом стоял человек.

— Подождите, — сказал он.

Лампа щёлкнула.

На прикроватной тумбочке зазвонил телефон.

5. Восемь утра

Дэниел очнулся в своей прежней квартире в Портленде. На тумбочке лежал телефон, который он давно сдал в обмен на новый. Звонил отец.

— Дэн, ты сегодня занят?

— Я приеду, — сказал Дэниел. — Я сейчас выезжаю.

Кейт спала на боку, положив руку на край подушки. На полу возле кровати стояла нераспакованная коробка. Они переехали в эту квартиру в июне и до сентября так и не решили, какие книги будут в гостиной, а какие останутся здесь.

Дэниел сел. Рука машинально потянулась к месту, где в другой квартире на другой тумбочке лежал детский градусник. Здесь вместо него был чек из хозяйственного магазина.

Он подошёл к двери маленькой комнаты. Тогда они называли её кабинетом. У стены стоял стол, на котором не помещались две открытые папки; на коробке возле розетки лежали наушники Кейт. Дэниел не помнил рисунок обоев. Помнил, как два года спустя выбирали другие и спорили, не слишком ли яркие жёлтые листья над детской кроватью.

Пустая комната не выглядела местом, где кому-то ещё предстоит родиться. Это была комната без человека. От этой простой разницы у него ослабели руки.

В ванной зеркало оказалось ниже, чем он ожидал. У лица не было усталой складки возле правого глаза, а на полке стояла зубная щётка, которую он потерял в поездке через месяц. Дэниел открыл кран. Вода шла долго, ударяя о знакомую трещину на раковине. Он заставил себя не забирать каждую вещь в память, как будто снова разбирал гараж.

Из спальни вышла Кейт. Спросонья она не сразу поняла, почему горит свет.

— Ты куда?

— К папе.

Она взглянула на часы и зевнула.

— Ты же говорил, будешь работать.

— Я передумал.

— А Скотт?

— Разберусь.

Кейт остановилась в дверях. Через семь лет Дэниел узнавал это выражение раньше, чем появлялись слова. Сейчас оно было моложе, открытее; ей ещё не приходилось столько раз начинать разговор о том, что означает его «разберусь».

— Дэн, у нас деньги за квартиру в пятницу. Я не пытаюсь запретить тебе ехать к отцу.

— Я знаю.

— Нет. Ты уже отвечаешь так, как будто я пытаюсь.

Он прислонился к раковине. Хотел обнять её и понял, что делает это для собственного облегчения. Кейт ждала ответа, а не объятия человека, которому приснилась страшная жизнь.

— Я обещал смету к полудню, — сказал он. — Если останусь дома, успею. Если поеду, придётся попросить до утра.

— Попроси сейчас.

— Он ещё спит.

— Тогда напиши. Мне не нужно просыпаться в понедельник и узнавать, что ты решил за нас обоих.

Дэниел достал телефон. С шестнадцатью процентами заряда экран выглядел слабым, почти прозрачным. Он набрал Скотту, что будет на связи позже, и получил автоматическое подтверждение доставки. Потом положил устройство на край умывальника экраном вверх.

Кейт налила воды из-под крана. У неё не было рубца возле большого пальца: тот появился, когда они строили полку для Люси. Дэниел смотрел на руку так долго, что жена заметила.

— Что?

— Ничего. Красивые пальцы.

— Очень подозрительное воскресное утро.

Она улыбнулась. Это было ровно то, чего он боялся лишиться. Дэниел начал говорить, что вернётся вечером, и остановился на первом слове. Он не знал, каким вернётся.

Кейт поцеловала его в плечо и ушла спать. Он услышал, как скрипнула кровать, как она поправила одеяло. Тихие звуки не давали никакого обещания.

В прихожей нашлись ключи от прежней машины. Дэниел попробовал привычным движением открыть несуществующую дверцу кармана в куртке, выругался и переложил ключи в другой. На лестнице пахло чужим завтраком. Он спускался, касаясь перил ладонью, чтобы не начать бежать.

На выезде из Портленда радио сообщило о скидках в магазине, которого больше не существовало. Дэниел выключил звук и вскоре включил снова: тишина делала дорогу слишком похожей на тот вечер, когда он ехал от отцовской больницы.

Он знал, что Генри ещё не болен той болезнью, которая заберёт его через пять лет. Вернее, знал только слова, услышанные позже, и последовательность событий, которую семья научилась пересказывать после похорон. Сначала обследование, потом ожидание, потом длинный период, когда нельзя было понять, лечатся они или просто откладывают страшный разговор. В гараже лежал целый пакет медицинских бумаг. Дэниел ни разу не перечитал их от начала до конца.

У придорожной заправки он остановился. Достал ручку и попытался записать то, что помнил: год, название клиники, фамилию. Фамилия никак не приходила. В памяти оставалась женщина с короткой стрижкой, которая пододвинула ему коробку салфеток, не прерывая объяснения. Он даже не знал, она ли лечила отца с самого начала.

На обороте чека получилось: «Не откладывать врачей». Такая записка могла лежать у любого человека на холодильнике.

Рядом припарковался фургон. Водитель вынес к мусорному баку пустой бумажный стакан, промахнулся и вернулся за ним. Дэниел следил за этим маленьким движением с непонятной завистью. Человек мог просто закончить одно дело и перейти к следующему.

В магазине при заправке продавали открытки с водопадом. Дэниел вспомнил, что в детстве просил остановиться здесь каждый раз: продавец давал ему выбрать маленькую наклейку. Он подошёл к стойке. Продавец был другой, молодой. Никаких наклеек не было.

— Вам помочь?

— Здесь раньше работал мужчина. С седыми усами.

— Билл? Он по вторникам выходит. А что?

— Ничего. Просто помню.

Живой Билл, которого Дэниел уже несколько лет считал частью исчезнувшей дороги, по вторникам продавал кофе. От этой новости почему-то стало тяжелее, а не легче.

Он купил хлеб. Потом молоко: отец держал в холодильнике только то, что годилось добавить в соус. У кассы лежали дешёвые детские игрушки, и Дэниел взял маленькую жёлтую машинку. Продавец пробил покупку раньше, чем он понял, что делает.

В автомобиле машинка оказалась на пассажирском сиденье. Люси любила ставить свои игрушки в очередь и объяснять им правила. Он мог привезти машинку домой вечером, положить на стол в мастерской, удерживать её до полуночи. Но Мара не обещала, что новые вещи вернутся с ним. Дэниел убрал игрушку в карман куртки. Решил, что отдаст отцу. Пусть лежит у него, если когда-нибудь понадобится.

Перед Милл-Криком дорога раздваивалась. Он свернул по памяти, увидел старую вывеску шинной мастерской и понял, что выбрал поворот, который в его жизни закроют только через два года. Пришлось возвращаться. Отцовский дом оставался прежним, но добраться до него привычным путём было нельзя.

На крыльце стоял мокрый зонт. Дэниел поднял его, чтобы открыть дверь. На ручке белела тонкая полоска ткани. Он не узнал эту вещь и уже хотел спросить, откуда она, когда услышал, как отец разбивает яйцо.

Он открыл незапертую дверь отцовской кухни. Отец стоял к нему спиной и разбивал яйцо о край сковороды.

Первое, что почувствовал Дэниел, было раздражение: отец опять готовил на слишком сильном огне. Привычное, пустяковое раздражение пришло раньше радости. От этого он чуть не заплакал.

— Ты рано, — сказал отец. — Я думал, ты к обеду.

Дэниел посмотрел на свои руки. Царапин не было. На пальце — прежнее кольцо с потёртой внутренней стороной. До рождения дочери оставалось два года.

Он достал телефон. Старая заставка, шестнадцать процентов заряда. Генри заметил, что он ищет провод, и показал на розетку у кухонного окна. Дэниел подключил телефон и оставил его заряжаться, пока они пили кофе.

— Дэн?

— Можно кофе?

Отец подвинул к нему сахарницу.

— Конечно.

Дэниел обнял его, пока тот доставал кружку. Отец постоял неподвижно, затем осторожно похлопал сына по спине.

— Что-то случилось?

— Нет.

— С Кейт всё нормально?

— Да. Всё нормально.

Ему хотелось сказать: ты умер, я разобрал твои вещи, я не знаю, что делать с твоими ключами. Вместо этого он спросил, куда поставить хлеб.

Зелёный универсал стоял в гараже на новых шинах. На заднем стекле отец приклеил объявление о благотворительном аукционе. В кармане двери лежал детский атлас дорог.

— Мы же его продали, — начал Дэниел.

— Ещё нет. В субботу показывать буду.

Отец протянул ему тряпку.

Они вытирали пыль, разбирали крепления, искали гайку, которую отец сам положил в коробку из-под печенья. Ничего важного не происходило. Время шло так медленно, что Дэниел несколько раз посмотрел на часы.

В одиннадцать отец сказал:

— Хочу познакомить тебя с женщиной.

Дэниел прижал тряпку к ладони.

После смерти матери прошло шесть лет. В прежнее воскресенье этого разговора не было. О Рут Дэниел узнал значительно позже, когда они уже привыкли обходиться без его участия.

— Её зовут Рут. Она в библиотеке работает.

— Почему ты раньше не сказал?

Отец усмехнулся.

— Вот ты и приехал. А я уже жалею.

Дэниел посмотрел на чистую полосу крыла. В памяти нашлись все разговоры, в которых он объяснял отцу, как правильно питаться, тратить деньги, беречь машину. Не нашлось ни одного вопроса о том, с кем отец хотел бы провести вечер.

— Прости, — сказал он. — Расскажи про неё.

Отец ещё некоторое время складывал тряпку. Потом рассказал.

6. Чужое место

Пока отец рассказывал о Рут, Дэниел открыл холодильник за молоком и увидел на верхней полке небольшой контейнер. Точно такой же стоял в гараже в утро, из которого он приехал. На крышке было написано маркером: «Генри. Вернуть не обязательно».

— Она всё время готовит слишком много, — сказал отец.

Он говорил так, словно объяснял наличие контейнера, а не то, почему в доме другой женщины появилась его порция.

— А она где сидит, когда приходит? — спросил Дэниел.

— Кто?

— Рут.

За кухонным столом было четыре места. Но пустой стул слева от окна всё ещё считался маминым, хотя это никто не произносил. Дэниел сам ставил туда сумки, чтобы приезжие выбирали другое место.

Отец отнёс сковороду к раковине.

— Где захочет, там и сидит.

По стеклу поползла первая полоса дождя. Дэниел открыл рот и закрыл. У него не было права явиться на один день и потребовать отчёта за шесть лет одиночества. Но это право казалось таким привычным, что руки уже нашли спинку стула.

— Позови её вечером, — сказал он.

Отец посмотрел на часы.

— Ты останешься?

— Если не против.

Генри вытащил телефон из нагрудного кармана. Печатал одним пальцем, удаляя почти каждую вторую букву. Дэниел знал: Рут ответит вопросом, что нужно принести; знал, как она смеётся, прячет остатки ужина и уговаривает отца выбросить тапочки. Но знать всё это из чужой жизни оказалось недостаточно, чтобы сейчас чувствовать себя своим.

На его телефоне высветилось сообщение Кейт: «Скотт спрашивает, когда будет смета. Ты сказал ему до полудня?»

Дэниел вспомнил воскресенье с другой стороны. Они только начали выплачивать кредит за квартиру. Скотт мог дать ему работу на несколько месяцев. Тогда отец казался делом, которое подождёт: старый дом, старая машина, ни одной точной даты, после которой всё будет поздно.

Он позвонил Кейт.

— Я у папы. Сегодня закончить не смогу.

Она помолчала.

— Ты ему написал? Он опять спрашивает через меня.

В её голосе ещё не было спокойствия женщины, с которой он прожил следующие семь лет. Дэниелу захотелось перескочить через них, сказать, что всё сложится, что у них будет дочь. Но права распоряжаться будущим у него не прибавилось.

— Написал, но не объяснил толком. Я сейчас сам ему наберу.

— С папой всё нормально?

— Да. Просто я хочу побыть с ним.

Ему пришлось повторить это Скотту. Тот не обрадовался. Переносить расчёт согласился до утра понедельника и добавил, что в следующий раз ждать не станет.

После звонка Дэниел стоял на крыльце. Он всё ещё боялся за дочь, которой здесь не было. Прислушивался к кухне и одновременно проверял, не исчезла ли из телефона фотография, которой в нём ещё не могло существовать.

Отец вышел с двумя куртками.

— В гараже холодно. И не клади телефон под капот. Опять будем искать.

Дэниел взял куртку. На рукаве была дырка от сигареты, хотя отец бросил курить много лет назад. Он просунул в неё палец, как делал подростком.

— Дэн, — сказал Генри уже у машины. — Ты можешь приезжать и без дела. Я уж найду, чем тебя не занимать.

Дэниел кивнул, потому что ответить сразу не получилось.

После звонков отец попросил помочь с полкой над верстаком. У дальней стены стояли две банки краски и пачка новых досок. Дэниел узнал полку: в 2026 году на ней лежали зимние шины. Её собрали сегодня. Он никогда не спрашивал, кто держал второй конец.

Генри положил доску на два стула и принялся размечать отверстия. Делал это медленно, с перекуром, хотя давно не курил: просто откладывал карандаш и отходил посмотреть издалека. Дэниел взял рулетку, отмерил расстояние и сразу провёл линию.

— Здесь труба, — сказал отец.

— Знаю.

Он не знал. В следующую секунду вспомнил трубу за картоном, на которую ругался уже после похорон, снимая шины. Здесь ещё можно было увидеть, как всё выглядело до того, как стало неудобным наследством.

Дэниел стёр линию ладонью. Генри выдал ему ластик.

Пока они работали, на крышу упала ветка. Коротко грохнул металл. Отец поднял голову и сказал, что придётся почистить водосток. Дэниел почти ответил голосом Кейт: «Только не лезь сам». Вместо этого отложил шуруповёрт.

— Давай вместе.

Они не стали выбираться на крышу. Генри достал длинный крюк, Дэниел придерживал мешок внизу. Мокрые листья падали ему на рукава. Когда наконец пошла вода, она выплеснулась сразу в обе стороны. Дэниел отскочил, поскользнулся на траве, отец схватил его за локоть.

Несколько секунд они стояли, держась друг за друга, как два человека, каждый из которых неожиданно испугался за другого. Потом Генри начал смеяться. Дэниел тоже.

Он принёс сухое полотенце из дома. Отец снял очки, вытер лицо и сел на перевёрнутое ведро.

— Мама бы сейчас сказала, что я мог подождать до завтра, — заметил Дэниел.

Генри не улыбнулся.

— Она много чего говорила.

— Я помню.

— Ты помнишь, как она говорила с тобой.

Отец положил полотенце на колени. Дэниел стоял у двери. Любая реплика казалась требованием выбрать сторону.

— Я не хочу о ней плохо, — сказал Генри. — Просто у нас и хорошие дни были не одинаковые. В некоторые она со мной вообще не разговаривала. Потом мирились. На фотографиях этого нет.

Дэниел вспомнил жёлтый конверт. Пустое сиденье возле отца. Долгие годы ему казалось, что фотографии показывают правду именно потому, что молчат. Сейчас тишина перестала казаться доказательством.

— Ты был счастлив? — спросил он.

Генри подумал.

— Не каждый день.

Он встал, взял доску за край и кивнул, чтобы сын держал второй. Дэниел поднял свой конец. Оказалось, что ответ можно выдержать, если руки заняты общим делом.

Когда полка встала на место, отец поставил на неё одну пустую коробку. Дэниел хотел сказать, что через семь лет здесь окажутся шины. Не сказал. Генри ещё мог положить что-нибудь другое.

Рут позвонила сама. Генри ответил у ворот, прижав телефон плечом, и несколько раз переспросил, насколько сильно течёт.

— Я принесу плёнку, — сказал он. — Дэн, поможешь донести?

Дэниел последовал за ним к машине. Он не собирался оставаться в библиотеке надолго. Время до ужина казалось огромным, но уже уходило на дорогу, звонки, вещи, которые нельзя было просто отменить.

Библиотека занимала первый этаж старого кирпичного здания. Под навесом стояли детские велосипеды. Рут встретила их с ведром, в которое капала вода с её рукава.

— Только не смейтесь, — попросила она.

Генри посмотрел на потолок.

— Поздно.

Посреди читального зала сдвинули столы. На одном лежали раскрытые книги, на другом — бумажные полотенца. Из соседней комнаты выбежал мальчик, попросил не выбрасывать журнал с ракетой и начал объяснять, какая именно ракета там нарисована. Рут опустилась перед ним на корточки, выслушала и сказала, что журнал сначала нужно высушить.

Дэниел знал её другой: тихой женщиной возле отцовского кресла, которая умела объяснить, где лежат лекарства, и никогда не повышала голос при нём. Сейчас она отдавалась делу целиком. Поправляла ребёнку рукав, спорила с коллегой о том, какие издания убирать первыми, ногой отодвигала пустой таз. Генри подал ей плёнку и сразу придержал дверь, не дожидаясь просьбы.

— Дэниел, — сказал он, как будто они ещё не познакомились. — Мой сын.

Рут вытерла ладонь о брюки.

— Генри предупреждал, что вы можете прийти.

— Он позвонил минут двадцать назад.

— Он предупреждал и раньше.

Она не стала пояснять. Дэниел взял ведро, которое было почти полным, и унёс в подсобку. Там обнаружилась тряпка с отверстием посередине. Всё было знакомым и чужим: отцовский способ сложить провод, незнакомая женщина, которая знала, где лежит нужная розетка.

Они работали около получаса. Генри не полез проверять кровлю. Сотрудница дозвонилась до человека, который обслуживал здание, и договорилась о приезде ближе к вечеру. Пока оставалось переносить книги туда, где не капало.

На нижней полке Дэниел нашёл детский атлас, точно такой же, как в машине отца. Полистал. Страницы про побережье были заляпаны чем-то сладким. Рут посмотрела через его плечо.

— Это он приносит на занятия. Чтобы дети искали дорогу сами.

— Кто?

— Ваш отец.

Генри был у дальнего стеллажа. Держал в каждой руке по стопке тонких книг и ждал, пока мальчик с ракетой решит, какой проход освободить. Дэниел попытался вспомнить хоть один разговор о библиотечных занятиях. Отец рассказывал про машину, соседский забор, цену на бензин. Или Дэниел спрашивал только об этом.

— Не волнуйтесь, — сказала Рут, неверно поняв его лицо. — Мы не заставляем его работать.

— Я не волнуюсь.

— Хорошо. А то он стал заранее оправдываться, когда говорил о вас.

Она взяла атлас и поставила на сухой стол. Дэниел не успел придумать, что ответить.

На выходе Генри задержался, чтобы сказать Рут что-то тихое. Дэниел смотрел на улицу. На стене возле двери висел список добровольцев. Под фамилией отца было отмечено несколько воскресений.

Он отступил, чтобы пропустить женщину с коляской. Чужая дверь, которую он придерживал, неожиданно оказалась частью отцовского дома.

7. Синий чемодан

Эвелин вернулась к звуку колёсиков на лестнице.

Она стояла в прихожей. На запястье висел прежний браслет — застёжка сломалась через год после этого дня. В воздухе пахло духами, которыми дочь больше не пользовалась.

Лия спускала чемодан по одной ступеньке. Увидев мать, замерла.

— Я хотела написать из машины.

Эвелин знала следующее предложение. Своё. Даже почувствовала, как привычно поднимается голос.

— Поставь его. Ручка оторвётся.

Дочь насторожилась ещё сильнее.

Они отнесли чемодан вместе. Эвелин заметила, какой он тяжёлый. Значит, решение было принято давно.

— Ты куда?

— В Юджин. Пока к Кэрол. Потом сниму что-нибудь.

В прежней жизни Эвелин считала, что дочь уехала назло ей. Теперь перед ней стояла женщина двадцати восьми лет, которая собрала вещи и боялась выйти из собственного дома.

— Можно сегодня остаться? — спросила Эвелин. — Только до вечера.

Лия устало закрыла глаза.

— Мам.

— Я не буду тебя переубеждать.

— Ты всегда так начинаешь.

Эвелин провела пальцем по сломанному ремешку чемодана.