Воронов. Спасти Королева

Он набрал номер и ждал. Гудки тянулись долго, и он уже начал думать, что Мироныч ушёл, когда в трубке раздался знакомый хриплый голос.

— Слушаю.

— Мироныч, это Воронов. Мне нужны материалы. Фосфолипиды, холестерин, ультразвуковой дезинтегратор. Это срочно.

— Ты с ума сошёл? — спросил Мироныч, но в его голосе не было удивления — только усталость. — Где я тебе это достану?

— Ты знаешь где, — ответил Воронов. — У тебя есть связи на заводе. Пожалуйста.

Молчание. Потом Мироныч вздохнул.

— Хорошо. Но это будет стоить дорого. И я не хочу знать, зачем тебе это.

— Спасибо, — сказал Воронов. — Я твой должник.

Он положил трубку и вернулся в лабораторию. Ирина уже начала готовить липидные плёнки — она работала с тонкой стеклянной палочкой, нанося раствор на стенки колбы, и её движения были точными и уверенными.

— Мироныч достанет материалы, — сказал Воронов. — Завтра.

— Хорошо, — ответила Ирина, не отрываясь от работы. — Тогда я начну завтра утром.

Воронов кивнул и вышел из лаборатории. Ему нужно было домой — он обещал Гале вернуться пораньше. Но по дороге он зашёл в телефонную будку и позвонил Зельдовичу.

— Профессор, это Воронов. Испытания на культурах прошли успешно. Препарат работает.

Молчание. Потом Зельдович сказал:

— Это хорошая новость. Но не расслабляйтесь. Испытания на клетках — это одно, а на живом организме — совсем другое. Вы понимаете, что мы идём на огромный риск?

— Понимаю, — ответил Воронов. — Но другого выхода нет.

— Хорошо, — сказал Зельдович. — Я подготовлю всё необходимое. Но я хочу присутствовать на первой инъекции. И я хочу, чтобы вы понимали: если что-то пойдёт не так, это будет на вашей совести.

— Я готов, — ответил Воронов.

Он положил трубку и вышел из будки. Снег продолжал падать, и улицы Москвы были пустынны. Он шёл домой, не чувствуя холода, погружённый в свои мысли. Он думал о том, что через три дня он, возможно, спасёт жизнь человеку, который изменил историю. Или, возможно, убьёт его.

Он подошёл к дому и поднялся по лестнице. Галя ждала его, как всегда. Она сидела на кухне, обхватив кружку с чаем, и её лицо было бледным.

— Ты опять поздно, — сказала она, вставая.

— Прости, — ответил он. — Были дела.

— Какие дела? — спросила она, и в её голосе была не только тревога, но и усталость — та особенная усталость, которая накапливается, когда человек ждёт слишком долго.

— Королев, — сказал он. — Мы почти готовы начать лечение.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом подошла к окну и долго молчала, глядя на падающий снег. Её плечи были напряжены, и он видел, как её пальцы сжимают край подоконника.

— Лёша, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Я не могу так больше.

Он подошёл к ней, но не коснулся. Он чувствовал, что она не хочет, чтобы её трогали.

— Я не могу ждать тебя каждый вечер, не зная, вернёшься ли ты, — продолжала она, и её голос дрожал. — Я не могу жить в постоянном страхе. Я люблю тебя, но я не знаю, сколько ещё выдержу. Ты уходишь утром и не говоришь, куда. Ты возвращаешься ночью и не говоришь, где был. Ты рискуешь своей жизнью ради других людей, а я остаюсь здесь одна, с мыслями о том, что тебя могут убить.

Он молчал. Он знал, что она права. Он слишком часто оставлял её одну, слишком часто рисковал, слишком часто ставил работу выше их жизни.

— Что ты предлагаешь? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я не знаю, — ответила она, поворачиваясь к нему. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. — Может быть, нам нужно пожить отдельно? Пока ты не закончишь с этим делом. Пока всё не успокоится.

Он хотел возразить, хотел сказать, что не может без неё, что она — его якорь. Но слова застряли в горле. Потому что он знал, что она права. Он не мог дать ей то, что она хотела — спокойную жизнь, уверенность в завтрашнем дне. И он не мог просить её ждать, пока он рискует своей жизнью ради других.

— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос был тихим. — Если ты так хочешь.

Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. Но она не заплакала. Она просто кивнула и отошла к окну.

— Я соберу вещи завтра, — сказала она. — Я поживу у тётки в Подмосковье. Пока всё не закончится.

Он стоял посреди кухни, глядя на её спину, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Он хотел подойти, обнять её, сказать, что всё будет хорошо. Но он знал, что это будет ложью. Он не знал, будет ли всё хорошо. Он не знал, выживет ли он сам.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Я тоже.

Он вышел из кухни и закрыл за собой дверь. В комнате было темно, и он сел на кровать, глядя в потолок. Он думал о том, что завтра начнётся новая битва — за жизнь Королева, за будущее страны. Но сейчас он чувствовал только пустоту. Он потерял что-то важное, что-то, что не мог вернуть. Он думал о том, что, возможно, его миссия стоит ему больше, чем он готов был отдать.

Глава 4. Палата 412

Москва, 20 января 1964 года.

Три дня пролетели как один миг. Ирина закончила работу над липосомальной формой препарата — ей удалось создать стабильные везикулы с помощью ультразвукового дезинтегратора, который Мироныч достал через своих знакомых на заводе. Получилась мутноватая суспензия, в которой микроскопические липидные пузырьки несли в себе молекулы фторурацила, защищённые от быстрого разложения в крови. Сергей проверил концентрацию и подтвердил, что препарат готов. Алексей договорился с Кремлёвской больницей о том, что экспериментальное лечение будет проведено в палате Королева, под наблюдением профессора Зельдовича и лечащего врача.

Воронов почти не спал эти три дня. Он разрывался между лабораторией, институтом и телефонными звонками — Косыгин, Зельдович, врачи, Мироныч. Он подписывал бумаги, давал объяснения, убеждал, настаивал. Он чувствовал, как усталость накапливается в теле, как тяжелеют веки и ноют мышцы, но не мог позволить себе остановиться. Слишком многое было поставлено на карту.

Галя уехала на следующий день после их разговора. Она собрала небольшую сумку, поцеловала его в щёку — холодно, как чужого, — и вышла за дверь. Он стоял в коридоре и смотрел, как она спускается по лестнице, как её фигура становится всё меньше и меньше, пока не исчезает за поворотом. Он не остановил её. Он знал, что не имеет права.

Квартира опустела. Он возвращался туда поздно ночью, ложился на кровать, не раздеваясь, и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Раньше эта тишина была наполнена её присутствием — шорохом страниц, звоном чашки, тихим дыханием. Теперь она была пустой, как выеденное яйцо. Он думал о том, что, возможно, потерял её навсегда. И эта мысль жгла сильнее, чем все опасности, которые ему угрожали.

Двадцатое января выдалось морозным. Москва застыла в ледяном оцепенении, и даже трамваи, казалось, двигались медленнее обычного. Воронов приехал в Кремлёвскую больницу к десяти утра, держа в руке металлический кейс с ампулами препарата. Кейс был холодным, и он чувствовал, как металл обжигает пальцы через перчатку. Рядом с ним шла Екатерина — она настояла на том, чтобы поехать с ним.

— Ты не должен быть один, — сказала она, когда он попытался возразить. — Если что-то пойдёт не так, тебе понадобится свидетель.

Он не стал спорить. В глубине души он был благодарен ей за это. Её присутствие давало ему ощущение опоры, хотя он и не признавался в этом даже самому себе.

В больнице их встретил профессор Зельдович. Он был в белом халате, с очками на носу, и его лицо было серьёзным, даже мрачным. Он провёл их по длинному коридору в отдельное крыло, где располагались палаты для высокопоставленных пациентов. Здесь было тихо, пахло хлоркой и лекарствами, и медсёстры ходили на цыпочках, стараясь не шуметь.

— Я собрал консилиум, — сказал Зельдович, когда они остановились у двери палаты. — Три профессора, все — авторитеты в онкологии. Я объяснил им ситуацию. Они согласились наблюдать, но не гарантируют поддержки, если что-то пойдёт не так.

— Я понимаю, — ответил Воронов. — Спасибо, что согласились помочь.

— Не благодарите меня, — отрезал Зельдович. — Я делаю это не ради вас. Я делаю это ради Королева. Он — национальное достояние. Если есть хоть малейший шанс его спасти, я готов рискнуть.

Он открыл дверь, и Воронов вошёл в палату.

Палата была большой и светлой, с высокими потолками и окном, выходившим на больничный сад. За окном виднелись заснеженные деревья и пустые скамейки. Королев лежал на кровати, приподнятой у изголовья. Он выглядел истощённым — щёки впали, кожа стала серой, а глаза, когда-то горевшие огнём, теперь были тусклыми и усталыми. Но когда он увидел Воронова, в них мелькнула искра — слабая, но живая.

— Воронов, — сказал он, и его голос был хриплым, слабым. — Ты пришёл.

— Пришёл, Сергей Павлович, — ответил Воронов, подходя к кровати. — Я обещал.

Королев слабо улыбнулся.

— Ты всегда держишь слово. Это редкое качество.

Воронов сел на стул рядом с кроватью. Он чувствовал, как внутри всё сжимается — от боли, от сострадания, от страха. Он видел, как болезнь съела этого человека, как она украла его силу, его энергию, его жизнь. И он знал, что должен сделать всё, чтобы остановить это.

— Сергей Павлович, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — мы разработали экспериментальный препарат. Он может помочь. Но я должен предупредить: это риск. Мы не знаем, как организм отреагирует.

Королев посмотрел на него долгим взглядом. Потом медленно поднял руку — худую, с выступающими венами — и положил её на руку Воронова.

— Я всю жизнь рисковал, — сказал он тихо. — Каждый запуск ракеты — это риск. Каждое испытание — это риск. Я не боюсь риска. Я боюсь только одного: что моя работа останется незавершённой. Что кто-то другой придёт и всё разрушит.

— Этого не будет, — сказал Воронов, и его голос дрогнул. — Я обещаю.

Королев кивнул и закрыл глаза. Воронов понял, что он устал — разговор отнял у него последние силы.

Он встал и подошёл к Зельдовичу, который ждал у двери.

— Мы готовы, — сказал он.

Зельдович кивнул и сделал знак медсестре. Та внесла стерильный лоток с инструментами и шприцем. Воронов открыл кейс, достал ампулу с препаратом — прозрачную жидкость с лёгким желтоватым оттенком — и передал её медсестре. Та набрала препарат в шприц и подошла к кровати.

— Сергей Павлович, — сказала она мягко, — сейчас будет укол. Постарайтесь расслабиться.

Королев открыл глаза и кивнул. Медсестра обработала спиртом место инъекции — вену на сгибе локтя — и медленно ввела препарат. Воронов смотрел, как жидкость уходит в вену, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Это было начало. Или конец.

Первые минуты ничего не происходило. Королев лежал с закрытыми глазами, и его дыхание было ровным. Зельдович следил за показателями — пульсом, давлением, температурой. Профессора, стоявшие в углу, перешёптывались. Один из них, седой мужчина с острым носом, подошёл к Зельдовичу и сказал тихо, но так, что Воронов услышал:

— Это может быть опасно. Мы не знаем, как препарат поведёт себя в организме. Если начнётся анафилактический шок...

— Мы готовы, — ответил Зельдович. — У нас есть всё необходимое.

Через полчаса Королев открыл глаза. Он выглядел чуть бодрее, и его голос, когда он заговорил, был чуть громче.

— Странное ощущение, — сказал он. — Как будто внутри что-то горит.

— Это нормально, — быстро сказал Зельдович. — Препарат действует на клетки. Может быть жжение, тошнота, слабость. Если станет хуже, скажите.

Королев кивнул и снова закрыл глаза. Но через несколько минут он вдруг побледнел, и его лицо исказила гримаса боли. Он схватился за живот, и его дыхание стало частым, прерывистым.

— Мне плохо, — прошептал он. — Очень плохо.

Воронов почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на Королева, который корчился от боли, и не знал, что делать. Он не был врачом. Он не мог помочь. Он мог только стоять и смотреть, как человек, которого он пытался спасти, страдает от его же препарата.

Зельдович бросился к Королеву, проверяя пульс. Профессора зашептались громче, и один из них сказал:

— Это побочный эффект. Мы предупреждали.

— Замолчите, — резко бросил Зельдович. — Дайте мне работать.

Он сделал укол обезболивающего, и через несколько минут Королев расслабился, его дыхание выровнялось. Он открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Прости, — сказал он. — Я, кажется, напугал вас.

— Всё в порядке, — ответил Зельдович. — Это ожидаемая реакция. Организм борется с препаратом. Если всё пойдёт хорошо, следующие инъекции будут легче.

Воронов выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Он подошёл к кровати и взял Королева за руку.

— Сергей Павлович, — сказал он. — Вы держитесь. Всё будет хорошо.

Королев кивнул и закрыл глаза. Он выглядел уставшим, но в его лице было что-то новое — слабая, но настоящая надежда.

К вечеру состояние Королева стабилизировалось. Зельдович проверил анализы и объявил, что показатели улучшились — незначительно, но улучшились. Один из профессоров, тот самый седой мужчина с острым носом, подошёл к Зельдовичу и сказал:

— Я должен признать, что ошибался. Препарат работает. Пока рано говорить об окончательном успехе, но это... это прорыв.

Зельдович кивнул, но ничего не сказал. Он смотрел на Воронова, и в его глазах было что-то новое — уважение.

— Первый этап прошёл успешно, — сказал он Воронову, когда они вышли из палаты. — Но это только начало. Нам нужно провести ещё несколько инъекций, чтобы понять, как организм реагирует на препарат. И мы должны следить за побочными эффектами.

— Сколько времени это займёт? — спросил Воронов.

— Неделю, может быть, две. Всё зависит от того, как пойдёт дело.

Воронов кивнул. Он чувствовал, как усталость наваливается на него — тяжёлая, как мокрая шерсть. Но он также чувствовал, как в груди разливается тепло — слабое, но живое. Надежда.

Он вышел из больницы на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, и он глубоко вдохнул, чувствуя, как холод прочищает голову. Екатерина ждала его у входа.

— Ну что? — спросила она.

— Пока всё хорошо, — ответил он. — Но это только начало.

Она кивнула и взяла его под руку.

— Пойдём. Тебе нужно поесть и поспать. Ты выглядишь как призрак.

Он не стал спорить. Они пошли к трамвайной остановке, и снег скрипел под их ногами. Воронов думал о Королеве, о его слабой улыбке, о его словах: «Я не боюсь риска». Он думал о том, что этот человек заслуживает шанса. И он сделает всё, чтобы этот шанс реализовался.

Они доехали до института, и Екатерина проводила его до кабинета. Там она заварила чай, достала из сумки бутерброды и поставила перед ним.

— Ешь, — сказала она. — И не спорь.

Он ел молча, глядя в стену. Мысли путались, и он не мог сосредоточиться. Он думал о Гале — где она сейчас? Что делает? Думает ли о нём? Он хотел позвонить ей, но не знал, что сказать. Он не мог обещать, что всё будет хорошо. Он не мог обещать, что вернётся к ней живым.

Он подошёл к телефону и набрал номер. Гудки тянулись долго. Наконец на другом конце ответили.

— Алло?

Это был её голос. Тихий, усталый. Он почувствовал, как внутри всё сжимается.

— Галя, это я, — сказал он.

Молчание. Потом она сказала:

— Я знаю.

Он не знал, что говорить дальше. Слова застряли в горле. Он хотел сказать, что любит её, что скучает, что всё будет хорошо. Но он не мог лгать.

— Я просто хотел услышать твой голос, — сказал он наконец.

Она помолчала. Потом сказала тихо:

— Я тоже скучаю. Но я не вернусь, пока ты не закончишь с этим. Я не могу жить в страхе. Я не могу ждать тебя каждую ночь, не зная, вернёшься ли ты.

— Я понимаю, — ответил он.

— Береги себя, Лёша.

— Ты тоже.

Он положил трубку и сел на стул. Екатерина смотрела на него с сочувствием.

— Она не вернётся? — спросила она.

— Не сейчас, — ответил он. — Но, может быть, потом.

Он посмотрел на телефон и почувствовал, как внутри разливается пустота. Но он также знал, что должен идти вперёд. Ради Королева. Ради Гали. Ради будущего.

Глава 5. Побочный эффект

Москва, 27 января 1964 года.

Неделя прошла в тумане. Воронов почти не выходил из больницы — он ночевал в кресле в коридоре у палаты Королева, просыпался от каждого шороха, от каждого скрипа двери, от каждого шага медсестры. Он ел что-то, что приносила Екатерина, пил крепкий чай из термоса, отвечал на телефонные звонки — Косыгин, Зельдович, институт, Мироныч — и снова возвращался к креслу, глядя на дверь палаты.

Королев поправлялся. Медленно, с трудом, но поправлялся. После третьей инъекции боль почти ушла, и он даже смог сесть в постели. После пятой — встал и сделал несколько шагов по палате, опираясь на руку медсестры. Зельдович был осторожен в прогнозах, но в его голосе появилась та особая уверенность, которая бывает у врача, когда он видит, что лечение работает.

— Опухоль уменьшается, — сказал он Воронову на седьмой день. — Медленно, но уменьшается. Это не чудо — это наука. Ваш препарат работает.

Воронов кивнул. Он не чувствовал радости — только усталость, глубокую и всеобъемлющую, как океан. Он слишком долго жил на пределе, и теперь, когда напряжение начало спадать, тело отказывалось служить.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал Зельдович, заметив его состояние. — Вы выглядите хуже, чем мой пациент.

— Я отдохну, — ответил Воронов. — Когда всё закончится.

— Это может никогда не закончиться, — сказал Зельдович, и в его голосе была не ирония, а понимание. — Такие люди, как вы, не умеют останавливаться. Но помните: если вы упадёте, вы не сможете помочь никому.

Воронов не ответил. Он знал, что Зельдович прав. Но он также знал, что не может позволить себе расслабиться. Слишком многое было поставлено на карту.

На следующий день пришла беда.

Она пришла в лице человека, которого Воронов видел впервые. Это был высокий, сухой мужчина с острым подбородком и холодными, как лёд, глазами. Он представился как Николай Петрович Строев, заместитель министра здравоохранения. Он вошёл в палату без стука, осмотрелся с видом ревизора, проверяющего запущенный склад, и остановил взгляд на Королеве.

— Товарищ Королев, — сказал он, и его голос был лишён всякой теплоты. — Я слышал, вы проходите экспериментальное лечение. Это правда?

Королев, сидевший на кровати, поднял на него усталые глаза.

— Правда, — ответил он. — И, как видите, оно работает.

— Работает? — Строев усмехнулся. — Или создаёт видимость работы? Мы получили информацию, что вы используете непроверенные препараты, которые не прошли клинические испытания. Это нарушение инструкций Министерства здравоохранения. Это может быть расценено как преступная халатность.

Воронов, стоявший в углу палаты, почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он шагнул вперёд.

— Разрешение на испытания было получено от Академии медицинских наук, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Все документы в порядке.

Строев повернулся к нему, и его глаза сузились.

— А вы, собственно, кто?

— Воронов Алексей Иванович. Я руководил разработкой препарата.

— Воронов... — Строев помолчал, словно пробуя имя на вкус. — Я слышал о вас. Вы тот самый инженер, который вмешивается не в свои дела. Сначала композитные материалы, теперь медицина. Скажите, у вас есть медицинское образование?

— Нет, — честно ответил Воронов. — Но у меня есть знания, которых нет у других.

— Знания? — Строев усмехнулся. — Или шарлатанство? Я ознакомился с вашим препаратом. Фторурацил. Такого препарата нет ни в одном реестре. Ни в советском, ни в зарубежном. Откуда вы его взяли?

Воронов почувствовал, как холодный пот выступает на лбу. Он знал, что этот вопрос рано или поздно будет задан. Он знал, что не сможет ответить на него честно.

— Я синтезировал его на основе теоретических расчётов, — сказал он. — Используя принципы, известные из зарубежных научных публикаций.

— Из каких публикаций? — Строев шагнул ближе, и его голос стал тише, почти угрожающим. — Назовите журнал. Назовите автора. Назовите год.

Воронов молчал. Он не мог назвать ни журнала, ни автора, ни года — потому что эти публикации ещё не были написаны. Они появятся через пять, десять, пятнадцать лет. А может быть, не появятся вообще — в этой изменённой истории всё могло быть иначе.

— Я не помню точно, — сказал он наконец. — Я читал много литературы. Возможно, я что-то перепутал.

— Перепутал? — Строев покачал головой. — Вы перепутали формулу экспериментального препарата, который вы вводите живому человеку? Вы понимаете, что это может быть убийством?

— Прекратите, — раздался голос с кровати. Королев приподнялся, опираясь на подушку. Его лицо было бледным, но глаза горели тем самым огнём, который Воронов видел в них раньше. — Этот человек спас мне жизнь. Я не позволю вам его оскорблять.

Строев повернулся к нему.

— Сергей Павлович, я понимаю вашу благодарность. Но мы должны убедиться, что лечение безопасно. Мы должны провести проверку.

— Проводите, — сказал Королев. — Но не здесь. Не в моей палате. И не в присутствии человека, который рискует своей карьерой ради меня.

Строев поджал губы. Он явно не ожидал такого отпора.

— Хорошо, — сказал он. — Я доложу о ситуации в Министерство. Решение будет принято наверху.

Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и в палате повисла тишина.

Воронов посмотрел на Королева. Тот лежал, закрыв глаза, и его дыхание было тяжёлым.

— Простите, Сергей Павлович, — сказал Воронов. — Я не хотел, чтобы вы оказались втянуты в это.

— Ты не втянул меня, — ответил Королев, не открывая глаз. — Я сам втянулся. Я знал, на что иду. И я не жалею.

Он помолчал, потом открыл глаза и посмотрел на Воронова.

— Но ты должен быть осторожен. Строев — не просто чиновник. Он связан с теми, кто хочет остановить лунную программу. Если он узнает, кто ты на самом деле...

Он не закончил фразу, но Воронов понял. Если Строев узнает, что он попаданец из будущего, его не просто уволят. Его уничтожат.

— Я знаю, — сказал Воронов. — Я буду осторожен.

Он вышел из палаты и прислонился к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Он думал о том, что опасность пришла не оттуда, откуда он ожидал. Он готовился к атакам Кудрявцева, к проискам Шаповалова, к шпионам и диверсантам. Но он не ожидал, что враг придёт в белом халате, с документами и инструкциями, с холодным взглядом и уверенностью в своей правоте.

Он вернулся в институт поздно вечером. Екатерина ждала его в кабинете — она сидела за столом, разбирая бумаги, и её лицо было усталым.

— Что случилось? — спросила она, увидев его.

Он рассказал ей о Строеве. Она слушала молча, и её лицо становилось всё более мрачным.

— Это плохо, — сказала она, когда он закончил. — Строев — правая рука министра. Он может создать нам проблемы. Настоящие проблемы.

— Я знаю, — ответил Воронов. — Но у нас есть союзники. Косыгин, Зельдович, Королев. Они не дадут нас в обиду.

— А если Строев пойдёт на всё? — спросила Екатерина. — Если он решит уничтожить тебя, не считаясь с последствиями?

Воронов посмотрел на неё и увидел в её глазах страх — не за себя, за него.

— Тогда мы будем бороться, — сказал он. — Как всегда.

Он сел за стол и взял ручку. Ему нужно было написать объяснительную — подробный отчёт о препарате, о его происхождении, о механизме действия. Он знал, что это будет ложь — он не мог сказать правду. Но он также знал, что должен быть убедительным.

Он писал до глубокой ночи. Когда он закончил, за окном было темно, и только уличные фонари отбрасывали жёлтые пятна на снег. Он отложил ручку и потёр глаза. Усталость навалилась на него, как снежный ком, и он понял, что больше не может.

Он лёг на кушетку в углу кабинета и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, без сновидений.

Утром его разбудил телефонный звонок. Он поднял трубку, и голос на другом конце сказал:

— Воронов? Это Зельдович. Строев подал докладную в Министерство. Он требует приостановить лечение и провести проверку. Решение будет принято сегодня.

Воронов сел на кушетке, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Что мы можем сделать?

— Я уже связался с Косыгиным. Он обещал вмешаться. Но это не гарантия. Строев действует не один — за ним стоят люди, которые хотят остановить не только твоё лечение, но и всю программу.

— Я понимаю, — сказал Воронов. — Что мне делать?

— Приезжай в больницу. Немедленно. Мы должны быть вместе, когда придёт решение.

Воронов положил трубку и быстро оделся. Он вышел из института и поймал такси. По дороге в больницу он смотрел в окно на заснеженные улицы и думал о том, что его жизнь превратилась в бесконечную череду битв. Он сражался с бюрократами, шпионами, саботажниками, и вот теперь — с врачом, который считал его шарлатаном.