Библиотека Неосуществленного

Артем отстегнулся, его рвало прямо на пермаллоевый пол. Голова раскалывалась. Он видел, как Анна рыдает, уткнувшись лицом в колени, а Марк бессмысленно смотрит в потолок, шепча о светящихся рыбах. Только Дарья, бледная как полотно, но собранная, продолжала считывать данные.

– Они не просто наблюдают, – сказала она хрипло. – Они записывают. Нашу боль. Наш страх. Наш восторг. Это данные. Мы – живые отчеты. И нас читают.

В этот момент все освещение на станции погасло. На секунду воцарилась абсолютная тьма и тишина, нарушаемая лишь свистом вентиляции. Когда свет вернулся, на каждом экране, на каждом дисплее, даже на панелях управления жизнеобеспечением горело одно и то же сообщение. Не на человеческом языке. На языке символов, который они только что видели в узоре. Но смысл был понятен интуитивно, как будто вбит прямо в подкорку:

ОБРАЗЕЦ: «КОНДИЦИОНАЛ». СЕГМЕНТ: АЛЬФА-7. СТАТУС: АКТИВЕН. РЕАКЦИЯ: АДАПТИВНА. НАЗНАЧЕНИЕ: ДОЛГОСРОЧНЫЙ МОНИТОРИНГ. ПРИОРИТЕТ: ПОВЫШЕН.

Затем экраны вернулись к обычной работе. Но сообщение видели все. Весь экипаж.

В лабораторию ворвалась Волкова. Ее лицо было искажено не яростью, а чем-то более страшным – холодным, бездонным пониманием.

– Что вы натворили?

– Мы получили ответ, – Артем поднялся, опираясь на кресло. Голова гудела. – Мы – экспонат. На нас поставили штамп. Мы в Архиве.

Волкова посмотрела на коматозного Ли Чена, на разбитую группу, на Артема, в глазах которого теперь горело два разных пламени – его собственный рассудок и холодный огонь чужого знания.

– Значит, дипломатия невозможна, – тихо сказала она. – Они не видят в нас собеседников. Они видят образец. – Она выпрямилась, и в ее осанке вернулась сталь. – Если мы образец, мы можем испортиться. Мы можем стать браком в их коллекции. Мы можем устроить саботаж внутри их собственного эксперимента.

Артем смотрел на нее, и сквозь боль к нему приходило осознание. Черта пройдена. Теперь речь шла не о выживании, а о войне на истребление. Войне с существом, для которого их реальность – лишь один из томов. И первым выстрелом должно было стать не уничтожение, а искажение. Они должны были перестать быть «интересным, адаптивным образцом». Они должны были стать ошибкой, которую хочется стереть.

Но где-то в глубине станции, в тайных беседах «просветленных», уже зрела иная, еретическая мысль: если нельзя победить Библиотекаря, может, стоит попробовать украсть его перо? Или – стать соавторами?

Глава 4. Раскол

Три минуты древнего текста на экранах перепахали психологический ландшафт станции. Когда символы исчезли, в «Кондиционале» повисла тишина, густая и липкая, как кровь. А потом – взрыв.

В кают-компании, пахнущей потом и страхом, столкнулись двадцатка людей. Техник Юра, с лицом, искаженным восторгом и болью, тряс перед собой планшетом, хотя экран был пуст.

– Видели? Они нас каталогизируют! Мы – экспонаты!

– Из-за вас, выродков! – старший механик Гордеев, его кулаки были сжаты так, что кости трещали. – Вы свою дьявольскую игрушку трогали, а теперь мы все в аквариуме!

– Это не игрушка, – голос химика Елены был холоден, но пальцы ее выписывали в воздухе сложные молекулы. – Это портал. И я помню, как синтезировать лекарство от радиационного некроза за два часа. Вы хотите это потерять?

– Хочу, чтобы мы остались людьми! – рявкнул системный администратор Костин, его борода тряслась. – А вы превращаетесь в… во что-то другое.

Капитан Волкова вошла, и пространство сжалось вокруг нее. Она не повысила голос, но каждый услышал:

– Доклад.

Гордеев выдвинулся вперед.

– Капитан, требую изоляции всех измененных. Они – угроза. Они лезут в эту аномалию, а она ставит на нас клеймо!

– Мы не измененные, – Елена не отступала. – Мы – улучшенные. Я могу повысить КПД систем рециклинга на тридцать процентов, используя знания из… из другой реальности.

– А я слышу, как стучит ваше сердце от страха, – прошептал Юра, прикрыв уши. – И стучит фальшиво. Вы лжете сами себе.

Волкова оставалась статуей.

– Все, у кого проявились несанкционированные когнитивные изменения, – добровольно в модуль B для тестирования. Это не изолятор, это карантин. Остальные – штатный режим. Все исследования «Лабиринта» прекращены. Группа контакта расформирована.

Артем, прислонившийся к косяку, почувствовал, как под ложечкой заныла знакомая тошнота. Голова была тяжелой, будто налитой чужими мыслями.

– Капитан, группа еще может…

– Группа привела к тому, что нас поместили под стекло, – Волкова не дала договорить. Ее глаза были пустыми, как шлюзы в открытом космосе. – Приказ есть приказ.

Но дисциплина уже треснула. Когда двое охранников в синих жилетах взяли Юру под локти, он вскрикнул. Крик был не громким, но пронзительным, словно игла, вошедшая прямо в барабанную перепонку. Охранники отпустили его, зажимая уши. Юра, бледный, тяжело дышал.

– Простите… я не хотел. Но ваши голоса… они визжат. Как нарушенная гармония.

Елена подняла ладонь, и все невольно отпрянули.

– В моем распоряжении достаточно бытовой химии, чтобы за минуты получить нервнопаралитический агент. Не заставляйте меня его собирать.

Волкова поняла: станция становится зверинцем, и клетки открываются.

Артем отступил в свою каюту, похожую на склеп. Сесть. Закрыть глаза. Внутри – месиво из двух жизней. Уравнения гравитационных полей накладывались на лицо отца-математика, а бородатый инженер что-то чертил на фоне схем антигравитации. Они не боролись теперь – они сплетались, создавая чудовищный гибрид. Порой он ловил себя на внутреннем монологе на ломаном английском XIX века, а пальцы искали перо, чтобы записать формулу, которой не было в его мире.

Он взломал блокировку и погрузился в данные «Лабиринта». Нарушение приказа было ерундой по сравнению с тем, что происходило. Если они – образец, то что есть эксперимент? Какие переменные? Устойчивость системы к внедрению чужеродной информации? Скорость адаптации? Способность к синтезу нового?

Его двойное сознание работало на двух уровнях. Логик строил модель: «Лабиринт» – наблюдатель. Он вносит возмущение (паттерны) в закрытую систему (их коллективное сознание) и регистрирует отклик. Если отклик предсказуем – система стабильна, но неинтересна. Если отклик ведет к коллапсу – система хрупка. Если отклик порождает новую, устойчивую конфигурацию – система аномальна, достойна пристального изучения.

Они оказались аномальными. Их «адаптивность» повысила приоритет наблюдения. Но что, если адаптивность перейдет в активность? Что, если система начнет не просто реагировать, а генерировать ответные возмущения, направленные на источник? Могут ли они стать не объектом, а субъектом наблюдения? Со-исследователями в своем собственном эксперименте?

Идея была безумной, но в гибридном сознании она обрела железную логику. Нужно создать обратную связь. Но для этого нужен передатчик.

В модуле B, превращенном в импровизированный лазарет, Анна Коваль сидела на койке и смотрела на свои руки – чужие руки, помнившие штурвал парусника. Внутри нее жил пилот с другой временной линии. Его воспоминания были ярче, острее: зеленые глаза напарницы, холодное сияние Юпитера в иллюминаторе, песня кристаллов в ультразвуковом диапазоне. И тоска. Тоска по дому, который был не Землей, а вращающейся станцией в облаках аммиака. Эта тоска выедала ее собственные воспоминания о родителях, о первом полете. Она плакала, но слезы были не только ее.

Марк Седов в соседнем отсеке рисовал на стене сложные структуры – ДНК светящихся организмов. Он бормотал: «…ввести ген люциферазы в цианобактерии, получить фотосинтез и биолюминесценцию одновременно… Марс зацветет за десятилетия…» Его собственная биография – детство в Томске, диплом, работа на орбитальных фермах – блекла, как выцветшая фотография.

Дарья Волхова наблюдала за ними с экрана в своей каюте. Ее аналитический дар, заточенный до болезненной остроты, строил кривые ассимиляции. Прогноз: через пять-семь дней исходные личности будут полностью замещены. Вопрос: что останется? Послушные марионетки «Лабиринта»? Или новые сущности, несущие в себе память двух миров? Она не знала. И впервые за долгие годы холодный разум Дарьи дал сбой – ее охватил страх. Не за станцию. За них. И за себя, потому что ее собственная острота ума была неестественной, возможно, тоже даром-проклятием «Лабиринта».

Вечером станция ахнула от темноты. Кто-то обнулил энергию модуля D. На полчаса «Кондиционал» ослеп. Когда свет вернулся, обнаружили пропажу диска с сырыми данными. Нашли у Юры. Он сидел, прижав наушники к ушам, лицо было мокрым от слез.

– Здесь музыка, – сказал он, не открывая глаз. – Все возможные миры… они поют. Каждый паттерн – аккорд. А вместе… это симфония.

Волкова приказала изолировать его. На этот раз использовали звуконепроницаемый шлем и наручники. Юра не сопротивлялся. Но урок был усвоен: «просветленные» – не просто больные. Они – носители непредсказуемой силы.