Поэзия

но неподвижные горошины-глаза

не оставляют мыслям выбора: случилось.

***

Картины Нового Завета

без слов и кисти написал

не человек, а человеком –

осваивавший небеса.

В живые краски небосвода,

вздыхая тихо на закат,

не зритель, а сама природа

глубокий погружает взгляд.

Так и лирические строчки

идут особенно легко,

когда открыто двоеточье,

а сам ты где-то далеко.

Укрощение бури

Под приоткрытою звездною бездною

перед последнею синью небесного

вечера, в озеро глазом косящего,

произносимое видит произносящего.

Следствия, как это им и положено,

взглядом одним от причин отгорожены,

прямо в котором невообразимое

происходящее видит произносимое.

На полуслове, как нитка, оборваны

ветер и ветром гонимые волны – и,

намертво в лодку вцепившись, спасенные

в мысли о чуде впадают казенные.

Гора

Оставалось пару шагов по воде пройти,

и когда вошли они в лодку, ветер утих.

А была четвертой стражи ночи пора

и Петру все мерещилась в темноте гора.

Затмевая звезды, она, казалось ему,

прямо поперек пути громоздит свою тьму –

широка и свободна, блестит в стороне вода,

но не перейти этой мертвой глыбе туда.

В полной тишине без ветрила и без весла

целиной подземною лодка медленно шла,

продвиженьем этим своим, как ответом, сводя с ума:

«Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?»

Он

Свивает он сумерки в долгие нити,

тончайшую ткань облекая в слова,

и можно свободно из комнаты выйти,

пока в тишине он стоит у стола.

Ни с чем не сравнимое чувство, настигнув

внезапно, под стать вдохновенью его,

уже не отпустит с порога гостиной:

в гостях-то и нет у него никого.

И даже немного на шутку похоже,

когда в темноте, как бумагу строка,

в проеме такой незнакомой прихожей

сама выключатель находит рука.

***

Как много – собственное зрение (как мало)

морочить в двух шагах от истины, любя.

Нужна не женщина, а то, что увидало

ее глазами настоящего тебя,

почти из воздуха простого колебанья

на свет извлекшее как бы прообраз твой,

едва удерживаемый прозрачной тканью,

как призрак дерева, идущего листвой.

***

Лес растворился в белом цвете,

земли и неба, верь-не верь –

как не было… и только ветер

снежинки поднимает вверх.

Хотя куда вернее то, что

вся перебеленная жизнь

по обе стороны окошка

уходит потихоньку вниз.

***

Я знаю: скоро ночь, хозяйка дня,

но знает ли она, что скоро я?

Простая геометрия: кто в ком

рискует оказаться целиком,

кому из двух в тюремное окно

на торжество другого суждено

смотреть глазами влажными, пока

плывут по ним ночные облака?

***

Есть в картинах и в иконах,

на которых образ женский

восстановлен в безысходном

приближенье к совершенству,

не измеренное кистью

вертикальное мгновенье

полотна с незримой жизнью

как бы соприкосновенья –

словно вас, назло стоящей

в глубине души картине,

с головою настоящим

этим светом окатили.

***

Бог входит целиком,

весь сразу во всего:

немыслимый объем –

в подобие его.

Бедна душа твоя,

и вдруг наоборот –

всей книги бытия

открытый разворот,

а нажитая мгла –

уже с овчинку ту.

Так вещи тень мала

на кольцевом свету,

так, тоньше волоска,

спасает времена

по небесам тоска

горчичного зерна.

Покров на Нерли

На страстной каждый вечер вокруг

исчезающего островка

в безнадежно затопленный луг

осторожная чья-то рука

опускает алмазную сеть,

и до света добыче живой

в пустоте – и стоять, и висеть

над созвездьями вниз головой.

***

Мал правитель или велик,

справедлив закон или крут –

подать – на динарии лик,

что однажды пальцы сотрут,

плата же – безликая высь:

кесаря терпя иль любя,

им же от него откупись,

как в душе – собой от себя.

***

Так полуденно-легко

мыслей полные аллеи

ощущение зрачков

в воздухе преодолели,

что уже и сами вдруг –

этот свет и эти ветви,

этот слог и этот слух –

неизвестно, есть ли, нет ли.

Фото

Включает заоконную листву и

ночную Гефсиманскую листву

пейзаж, который явно существует,

вне связи с тем, что значит «наяву»,

альтернатива живописи, фото,

не след, а растворение, когда

художника над образом работу

проделывает с ним самим среда.

Так твердь небесную на дне колодца

от брошенного камешка волна

изобличает, и воссоздается

одна в подлунном мире глубина,

один, всего наполовину небом

заполненный, неразрешенный взгляд

и руки, только пахнущие хлебом,

и плещущий в кувшине виноград.

***

Есть что-то, что становится звездой

или в волне луною бледноликой,

или в холодной зелени – постой… –

горящею на солнце земляникой,

еще не свет, но словно языком

вторым, владеющее белым светом,

само не знающее, на каком

оно сейчас – на том или на этом.

***

Из того же теста гений,

просто этот мир таков:

весь – потребность продолжений

солнца, неба, облаков

в подлинник тремя цветами,

что нечаянно Шагал,

поменявшись с ним местами,

в скатерть перелицевал.

Время – видимо, край света,

за который не спеша

чьи-то руки тянут эту

ткань из-под карандаша.

Вариации

1.

Где-то рядом со словами,

в их таинственной тени

видно, что нарисовали

в небе и в душе они –

вся живая паутина

смысла, будто он не ваш,

а скорее вы – картина,

на стене его – пейзаж,

и поверить невозможно –

до того вокруг стена,

что сработал вещь художник

просто так, без полотна.

2.

Знаменитые полотна –

только легкие следы,

тень, идущая свободно

по поверхности воды.

В языке под видом слова,

под сознаньем, что он ваш,

вида кроется основа,

оживающий пейзаж.

Можно кисточкою думать,

мимо времени скользя.

Нарисованное сдунуть,

как художника, нельзя.

***

Проверенное, может быть, раз двадцать,

там всё лежит на месте: книга, стул,

чей на мгновенье запоздавший стук

как извинение спешит раздаться.

В распахнутом окне оглохший сад,

свидетеля уже не замечая,

затянутое небо изучает,

сиявшее минуты три назад.

И – между грохотом и тишиной –

обрушенный на яблони и сливы

сорокадневный, не иначе, ливень,

пока еще беззвучною стеной.

***

Я думаю, она ушла

так незаметно, как уходят

изображенные тела

во тьму, стоящую напротив,

и вправду легче ветерка

по нарисованному полю,

на неземные полшажка

из рамы выступив, не более,

как будто кто-то указал,

задетый нашим с ней пейзажем,

на то, как пуст и темен зал,

на самом деле бывший нашим.

***

Легче понимания строфа,

собственным отсутствием красива,

так же, как Венеция – не факт,

а интерпретация залива,

в идеальном смысле не вранье:

не слова становятся твоими,

а существование твое –

их неосязаемостью, ими…

Всё, по сути дела, – лишь вопрос

допущенья. Допускал ли Шуман,

проникая в область детских грез,

что и сам настолько же придуман?

***

В раю пошел снег:

больше не было фальши,

запретного не было

больше «что дальше?»,

а было безчасье,

как будто пустыню

предельного счастья

на миг отпустило.

И, яви клубок

размотав на ресницах,

во сне пошел Бог,

забывая, что снится.

Это

Это как взлом посреди засыпания,

невыносимо, но не закричать:

словно из вас извлекают сознание,

не собираясь его возвращать.

Дело не в чьей-то заведомой выгоде,

дело не в том, как легко, просто так

вы понимаете, как будет выглядеть

бывшая вашей душой пустота –

главное: белыми нитками шитое,

связанное с догоревшим лучом,

это настолько само неожиданно,

словно вы здесь вообще ни при чем.

***

Я как-то по-хорошему исчерпан.

Из моего сознанья извлечен

весь смысл его существованья, чем бы

на самом деле ни являлся он.

Так в пустоте оставленных покоев

во всех жилых подробностях слышна,

без объяснений, что она такое,

стоящая снаружи тишина.

Так истина в пустяшном разговоре

вскрывается за полной ерундой

и лодка посреди ночного моря

за мыслями становится звездой.

Солярис

Вот это: чьи-то слова

и это чьи-то следы –

вот эта гибкость, трава

и эта прочность воды –

куда бы ты ни пропал,

в любом чистейшем нигде

стоит все та же тропа

того же смысла в воде,

и та же местность легка,

и подозренья верны,

что и душа, и река

равно гибки и прочны,

что и в реке, и в душе

одно и то же стекло,

поскольку с кем-то уже

все это произошло.

***

Самое неведомое в ночи –

то, как наполняется тишина

голосом любви. Той, что не молчит.

Жизнь – трагедия, – говорит она.

Как ни обольщайся, что разрешил

притчу о зерне и цене конца,

что-то понимаешь лишь здесь, в тиши

просто обращенного к тебе лица.

Что в нем удивительнее всего, –

та, что не молчит, говорит, любя, –

что чем невозможнее без него –

тем уже возможнее без себя.

***

Покачивались звезды

в чернильнице залива,

все выглядело просто

и непреодолимо.

Наверное, так надо:

весь мир – в одном овале,

за исключеньем взгляда,

которым рисовали,

и этого, кому-то

на глубине творенья

буквально на минуту

оставленного зренья.

***

Он там, от лодки в двух шагах,

на стороне волны и ветра,

и что-то большее, чем вера

в неосторожных берегах,

и что-то, легче всех идей,

вслед за идущего ногами

распространяется кругами

по ускользающей воде

затем, чтоб сами мы могли,

опомнившись в качнувшей яви,

как тверди под ногами – «аве»

сказать отсутствию земли.

***

И души твоей, и тела

стоит в самом деле

то, что невозможно сделать

за одну неделю,

что сквозь оболочку света,

видимую всеми,

проступает, и на это

требуется время,

чтобы: щелкнул выключатель –

и в темнице дома

так же видно замечатель-

но и все знакомо.

***

На еще не высохшем холсте

как бы к флорентийской белизне

кистью приближенная постель

мне напоминает обо мне:

бело-голубая глубина –

ожидает простыни провал,

чтобы созерцатель полотна

наконец себя нарисовал,

обойдя по кругу мысль о том,

как в свою же руку вплыть рукой

и о том, как выпавшей потом

кистью не заляпать мастерской.

***

Я иду в этот мир – в этот взгляд,

как цветущее дерево в сад,

как смоковница в каплях белил,

на которых закат не остыл,

и цветок – это только вперед

забежавший во времени плод,

на мгновенье оставивший взгляд

тот же двадцать столетий назад.

Образ мой, полный цвета и сил,

не засохшую ветвь воскресил,

а – под слоем живой красоты

винно-ягодный вкус пустоты.

***

Незаметно состарилось море.

Все в морщинах, его полотно

так подробно, как будто во взоре

разглядеть оно что-то должно.

Под волнующейся паутиной

между бездной сырой и лицом –

то, что между старинной картиной

и пред нею застывшим юнцом,

когда в этой немой рукопашной