О чем молчат мужчины. Истории десяти смелых мужчин, которые не побоялись прийти на психодраму, и что из этого вышло

Потом был интересный момент: я вышел из реанимации, стою в коридоре больничном, как-то немо, не могу понять, что со мной, не чувствую вообще ничего, самого себя не чувствую… А потом в реанимацию зашел брат, побыл там какое-то время, вышел и тоже стоит рядом такой же. И тут пришла женщина моего брата, она тоже туда зашла, а потом вышла, обняла брата и давай плакать… И вот тогда брат тоже заплакал. А я стою, смотрю на них, и, казалось бы, тоже надо поплакать, а я не могу, хотя и хочу, просто стою и не понимаю, что со мной. И в этот момент моя женщина что-то мне написала, сообщение какое-то прислала, я даже не видел, что, но тоже заплакал. (Выдох, пауза). Вот оказывается, для чего нам женщины.

Нам, мужчинам, сложно бывает понять, осознать свои чувства, а еще сложнее — пойти в них. И в таких ситуациях нам действительно может очень помочь женщина. Женщины природно ближе к эмоциям, их психика более гибкая в этой области. Юнгианский психоаналитик Роберт Джонсон в книге «Она…» пишет, что у каждой женщины есть метафорический «волшебный фонарь» которым она может подсветить нам, мужчинам, такие моменты и тем самым помочь осознать свои чувства и прожить их [3]. Особенно сложно мужчинам, когда дело касается бессилия и горя. Мы привыкли к тому, что от нас ждут действий, решений. Что нужно быть сильным, что-то предпринимать. А вот когда уже нечего предпринимать — тут мы часто теряемся. Кроме того, что мы не можем ничего изменить — то есть быть мужественными по определению (мужество — способность действовать, несмотря на боль и страх — определение из Википедии) — мы еще и не можем позволить себе горевать и глубоко печалиться при людях.

Как я уже писал выше, в современном обществе легитимно печалиться, тем более до слез, мужчина может только в двух местах — на похоронах, когда уже ничего нельзя изменить, и когда играет блюз. К счастью, теперь у нас появилось еще одно такое место — психотерапия.

Вадим продолжает:

— На следующий день папа умер. На похороны я не попал, обратный билет уже был куплен заранее, и я успел только в морге положить цветы и попрощаться, и я себя чувствовал тогда так же немо. Было странно и глупо, как будто не о чем было говорить. В жизни нам с папой тоже всегда как будто не о чем было говорить. И я уехал. Так и не поговорили, не успели. Но я и не хотел, если честно, на похороны. Ведь если бы хотел, мог бы и перенести отъезд… Ну, то есть, я как будто и хотел, и не хотел одновременно.

— А сейчас хочешь поговорить с ним? — спрашиваю я.

— Я хочу поговорить и хочу уже, наверное, как-то принять его смерть. Свидетельствование смерти было, я его видел мёртвым и даже потрогал, а вот от печали и горя по этому поводу я как будто не почувствовал, этого до сих пор не было. Я предполагаю, что с этим связано то, что я теперь хожу сам не свой и все теряю месяц уже.

— Ты можешь сейчас с этим разобраться, здесь и сейчас, — предлагаю я.

Вадим продолжает:

— Ну, я тогда сел в самолет и улетел, а потом мне стало как-то спокойно, что ли. Хотя я понимаю, что спокойно-то не было. (Гладит себя по плечу, как бы успокаивая). В один момент я понял, что мне все время как-то не по себе дома, как-то тревожно. Я тогда сел и стал думать, отчего, и первая мысль была, я даже вслух ее сказал тогда: «Папа умер»… Потом, чтобы как-то с этим справиться, я позвонил знакомой, поговорил с ней. И вот тогда уже в первый раз после смерти отца поплакал, сразу отпустило. Все, что меня беспокоило, тревожило, перестало быть таким важным (тяжелый выдох).

Я кладу руку на себе на грудь в область сердца и спрашиваю:

— Вот сейчас, когда ты рассказываешь, тебе как тут?

Вадим прячет руки в карманы и отвечает:

— Мне туда трудно добраться. Кажется, я хочу просто поговорить с ним. Этого достаточно для запроса?

Немного о запросе — что это и зачем он нужен. В начале работы группа разогревается, каждый участник формирует свой индивидуальный запрос, с которым он и будет работать. Запрос нужен, чтобы получить от работы ожидаемый результат. Но результат результату рознь. Это как в известном меме: «Если не можешь бежать — иди, не можешь идти — ползи, не можешь ползти — ляг и лежи по направлению к цели». Не каждый участник успевает в течение одной встречи группы выступить в роли протагониста, но если запрос сформирован — можно двигаться в его направлении и работать над ним, выступая в ролях, обсуждая в шеринге и просто наблюдая за работой других. Если запрос сформирован — само участие в группе уже становится терапевтичным и дает результат.

Я помогаю Вадиму сформировать запрос более точно:

— То есть ты сейчас, на этой сессии, хочешь поговорить с папой для того, чтобы что-то для себя разрешить. Что?

— Чтобы этот процесс закончить. Или, может, не закончить, но как-то разобраться с этим состоянием. Как будто чего-то мне не хватило, чего-то того, что бывает на похоронах, наверное, отгоревать как-то.

— То есть ты считаешь, что недостаточно горюешь?

— Угу.

Как я уже писал, печаль или горе — это важнейшее чувство, которое часто нам, мужчинам, трудно понять, а еще труднее его прожить. Однако это единственное чувство, которое помогает нам пережить потерю. А потери в жизни бывают очень часто, и далеко не все из них можно предотвратить. И если человеку запрещено горевать, запрещено быть в печали столько, сколько необходимо, чтобы прожить до конца потерю, накопленное — «неотпечаленное» — тащится за нами, как парашют за Штирлецем, и мешает двигаться вперед. Для нас, мужчин, это особенно актуально. И поэтому Вадиму так сложно просто двигаться дальше, не отпустив, не отгоревав смерть отца. Страх остановил его от присутствия на похоронах, где этот процесс прошел бы естественным образом — страх увидеть еще раз отца мертвым, увидеть горе матери и близких, страх переживать горе, выглядеть слабым в присутствии других людей.

Чтобы понять, насколько широко подавление чувств распространено в нашей культуре, пройдите небольшой тест. Если вы мужчина — задайте себе вопросы:

— есть ли в моей жизни место печали? А если нет, то почему?

— Есть ли люди, с которыми я могу ее разделить?

— Кому я могу открыто говорить о самом больном?

— Чего я боюсь признать для себя?

— И что я делаю вместо переживания горя и печали, как избегаю ее?

— Когда я последний раз плакал, в конце концов?

И если вы не можете ответить на эти вопросы — стоит ли удивляться, откуда приходят депрессивные состояния, почему так сложно справиться с зависимостями. Именно это — не прожитое горевание — и есть причина большинства таких состояний.

Но сейчас, на психодраме, у Вадима появился второй шанс прожить свое горе. Я продолжаю сессию, подытоживая запрос:

— Если я правильно понял тебя, твой запрос звучит так: ты хочешь поговорить с папой, чтобы (жест руками от груди к груди) тебе…

— Очень правильный жест, будто для того, чтобы что-то открылось. Как бы по душам поговорить, мы при жизни этого не могли сделать, хотя иногда что-то бывало, но вот так прямо и открыто — не могли. Может, тогда мне станет легче и я смогу уложить это здесь (кладет руку в область сердца), — перебивает меня Вадим.

— Хорошо, тогда выбирай папу, раз с папой разговор.

Вадим выбирает на роль себя и отца участников группы. Я помогаю выстроить сцену:

— Вначале вы с папой встаете так, как тебе это видится.

Вадим и участник в роли отца встают друг напротив друга, у обоих руки в карманах. Вадим тяжело выдыхает, не смотрит на отца, отводит взгляд, замирает как будто, а затем говорит:

— Мне страшно смотреть на тебя, папа. Я чувствую вину. Злость. Хочется тебя обвинить. Для меня это про то, что я как-то до сих пор не могу выдерживать такой разговор, даже смотреть на тебя не могу.

Я уточняю:

— Вот ты высказал это — и что ты сейчас от папы ожидаешь? Какие у тебя пожелания?

— Хочу твоего искреннего внимания и его проявления. Я знаю, что ты меня любишь, но проявлений любви было очень мало. Или они были типа: «Без люлей как без пряника». Я знаю, что ты мной гордился (начинает чесать шею, но по-прежнему не смотрит на отца), но никогда не говорил мне этого. Другим людям говорил, мне не говорил. Это обидно… А я хотел бы это услышать от тебя, — Вадим говорит эти слова на одном выдохе с обидой и начинает плакать.

Вадим не новичок в терапии, и хотя в группу пришел впервые, но за его плечами уже несколько лет (!) прохождения индивидуальной терапии. И за эти годы он уже вспомнил, как плакать (по крайней мере, на сессиях). Это умение, которое мы, мужчины, теряем, взрослея, теряя вместе с этим способность горевать и вообще переживать сильные чувства. И по той же причине ему удается так точно формулировать свои желания и говорить о чувствах. Этот навык приходит не сразу, обычно приходится помогать протагонисту, а у Вадима он уже есть, поэтому ему легче пройти в одной сессии дальше обычного и прожить свои чувства более глубоко.

— Хочу, папа, чтобы ты мне сказал, какой я для тебя ценный, и что ты мной гордишься? — уточняю я, дублируя.

— Да, что я для тебя важен — как ты и рассказывал всем, типа, в шутку, про меня, что я важный стал. Как бы подкалывая, с одной стороны, но и с уважением в то же время, — говорит Вадим.

Ему становится жарко, он расстёгивает рубашку и наконец-то смотрит на отца. Это очень важное изменение в нем — страх в теле ощущается, как холод, действие — как тепло и даже жар. Энергия наконец-то пошла — Вадим смог преодолеть страх и перешел в действие.

Смена ролей. На роль Вадима встает дубль, а сам Вадим встает в роль отца.

— Расскажи, какой ты был и как жизнь прожил, — обращаюсь я к Вадиму в роли отца.

— Зовут меня Сергей Михайлович. Мне на момент смерти было 77 лет, я родился и вырос в деревне. Мой папа был там председателем сельсовета, и там я был такой важный деревенский. Но вообще я много что умел уже тогда, как-то мне дядька привез из города полупроводниковый диод, и я собрал в деревне детекторный приемник, а это было начало шестидесятых. Всей деревней слушали. А потом отец мой умер от рака почки — сорок лет ему было, и я поехал в город. Мне было 13 лет, когда я переехал. Там было всё по-другому, жизнь другая была, работал на авиазаводе уже с 14 лет, учился в вечерней школе, хотел стать летчиком, но не сложилось. В общем, там я особо не отсвечивал. Женился потом. Ну, прожил я хорошо в общем-то, у меня двое детей, два сына. Рак у меня тоже был, тоже почки, но я был гораздо старше отца тогда. Я его пережил. Потом еще 10 лет с одной почкой жил. Собственно, заболел-то я от того, что не хотел долечиться: не хотел грыжу удалять послеоперационную после рака, не хотел операцию делать. В конце концов она начала гнить, и я умер. Мучился сильно в последние дни…

— Тут Вадим тебя спросить что-то хочет.

— Папа, мне страшно на тебя смотреть, и я чувствую обиду. Хочется обвинять тебя, что при жизни ты мне никогда не говорил, что гордишься мной, что любишь меня, а мне бы хотелось этого. Могу ли я сейчас получить признание своей ценности? — повторяет участник из роли Вадима его слова.

— Что с тобой сейчас? — обращаюсь я к Вадиму в роли отца.

— Сначала мне вообще было страшно, он такой большой — мой сын… Потом очень грустно стало. Хочется обнять его.

— Грустно от того, что..? — уточняю я.

— Ну, от того, что в жизни я этого не мог себе позволить.

— Почему не мог?

— Как-то не мог позволить себе о чувствах говорить, эмоционально открываться и какие-то эмоциональные вещи обсуждать… Проще было сказать: «Ай, ничего не понимаю я». Такое чувство, что я не способен всего этого пережить, что я слаб в этой области — поэтому мне легче отмахнуться, чтобы как-то сохранить свой статус старшего мужчины… И я тоже не могу тебе в глаза смотреть, тоже будто какая-то вина, страх. Но обнять тебя хочу.

— А как тебе то, что тебя сын просит признать его ценность и высказать ему? — спрашиваю я.

— Сейчас, когда я умер, уже не вопрос.

— Ну, так скажи сейчас, когда умер.

Вадим в роли отца смеется, но так и не смотрит на сына:

— Это ж его придется признавать выше, чем я, как будто, ну, или равным… (Также не глядя на сына). Я горжусь тобой, Вадим. Я даже говорил в конце жизни уже, что я зря себя в жизни во многом ограничивал, я деньги боялся тратить, тяжело их зарабатывал, всю жизнь не хватало, и вообще жить как-то боялся. Жил в таком узком ограниченном мире, ну, как и все мое окружение тогда. (Выдох) Горжусь тобой, что ты живешь как хочешь. (Снова выдох). Завидую тебе.

— А завидуешь чему? — уточняю я.

— Тому же. (Выдох) У меня много любви к тебе, родных тёплых чувств (массирует шею). Ну, я так и проявлял их, как мог. Обнимал тебя иногда. Ты вообще не такой, как я… как мы все, как брат, как мама. Вообще уехал там куда-то, и работа у тебя непонятная. Вот когда я своим знакомым про тебя говорю (с загадочной, с улыбкой): «Вот у меня сын в Санкт-Петербурге живет!» Я тобой горжусь. А тебе я так не буду говорить — расслабишься еще (смеётся).

— Типа, давай, старайся дальше? — уточняю я.

— Просто живи как-то, как — ты и сам знаешь и можешь. Мне тебя учить вообще нечему. (Выдох). Мне стало легче.

Смена ролей.

Вадим встает в свою роль, на роль отца выходит участник и повторяет слова, немного добавляя от себя:

— Большой такой… Как-то и чувство вины есть, и грустно… Грустно, что я вот не могу про чувства говорить. С детства у меня и мой отец, и его отец не особо любили «сопли распускать». Ты, конечно, на нас не похож: ни на меня, ни на мать, ни на брата своего. И мне как-то проще, чтоб авторитет свой не уронить, сказать: «Да я не понимаю эти ваши чувства», но так-то я горжусь тобой. Знакомым могу сказать, что сын из Санкт-Петербурга приехал, важный такой стал… Но тебе так не скажу, а то ты расслабишься совсем, а это непорядок. Про чувства я как-то не очень могу говорить, но вот обниматься — это я могу. Я тебя любил и люблю, как мог показывал, вроде (пожимает плечами). Я горжусь тобой (шепотом) … хотя это что, означает, что ты, типа, круче меня, что ли?.. Че я могу тебе сказать, живи! Живи, как хочешь, будь счастлив! Чему я тебя учить-то буду? Живешь, как я не умею (улыбается).

Вадим слушает слова отца, начинает плакать и улыбается одновременно.

— И когда ты, Вадим слышишь эти слова, что с тобой? — спрашиваю я.

— Мне стало легче, и как-то говорить даже легче. Горло отпустило. Я как будто и плакать-то не хочу на самом деле. Было пару моментов сильных, таких прям. Например, «живи как знаешь». (Выдыхает).

Вадим и участник в роли отца обнимаются. Вадим выдыхает, голос его становится мягче.

— Хочу сказать пару слов. Папа, спасибо тебе, что научил меня всему тому, что руками умею делать. Мне это нравится. Учился я, конечно, больше вопреки, но мне нравится, что я теперь умею. Поговорка такая есть: «Хорошо всё уметь делать самому, но не дай Бог — самому всё делать». Это то, чему я сейчас учусь (смеётся). Спасибо тебе за это, благодарен. Спасибо тебе за жизнь. Спасибо за то, что ты был очень надежным, и дом я ощущал как крепость в самых критических ситуациях. Я знал, что есть защита с твоей стороны в контексте дома. В контексте других каких-то ситуаций не всегда, но это не то, о чем я хочу говорить. Спасибо, что я вообще не знал, что у вас там с мамой происходило. Я знал, что вы ругались, у вас были какие-то конфликты, иногда серьезные, но что у вас там происходило, до конца я не знал и не был погружен в ваши дела. (Выдох). И вообще я, по-моему, смог быть немного в стороне — это мне очень помогло. То есть я мог расти, каким я хочу. Да, это было нелегко, всегда через какие-то сложности. Ты не способствовал, но и не останавливал. Спасибо за то, что когда мы репетировали в клубе музыку, ты сказал: «Это вообще хорошо, что не на улице где-то шляетесь, а музыку играете». Хотя не особо-то понимал, что мы там делаем. Мама тебе, наверное, подсказала эти слова, но тебе за них спасибо большое. (Смотрит на отца, улыбается). Очень жаль, что ты так и не приехал ко мне в гости в Питер. (Выдох). Прости, что я не побыл у тебя на похоронах, я вообще мог бы самолет перенести, но как-то смалодушничал, страшно мне стало, что ли. Сейчас жалею.

— Чего боялся? — спрашиваю я.

— Не знаю, увидеть мертвым отца.

— Так видел же уже?

— Чего я боялся? Я боялся отпускать тебя (отцу), горевать боялся. И сейчас боюсь. (Выдох). Я кусочками так вспоминаю и понемножку отпускаю. Фото твое поставил у себя дома и разговариваю с ним иногда. Очень тебе благодарен за опыт и способность выживать в любых условиях. Я тогда еще, помню, читал книжки по выживанию для летчиков, которые ты приносил с работы. Слава Богу, пока не пригождается, но кое-что пригождалось в походах… (Выдох).

— А если про горевание, на кладбище-то поедешь? — спрашиваю я.

— Конечно, обязательно, как раз у меня запланировано: возьму сыновей, и мы вместе поедем на кладбище. Мы выбрали тебе место очень хорошее — сухое, на горе, тебе понравится. По дороге на дачу можно заезжать. Вообще как-то, знаешь, очень спокойно всё происходило для меня. В твоей смерти всё было как-то ровно. Я не видел самой твоей болезни — больше мама с братом. Вообще, да, мне есть чему у тебя учиться — это такому спокойствию, может быть, и мнимому, но такой ровности. Спасибо тебе, что ты каждое утро, когда играл гимн Советского Союза в шесть утра по радио, вставал и шел на работу до вечера. Это подвиг точно и для меня пример.

— Что-то еще от папы нужно? — уточняю я.

— Хочу послушать это всё от лица папы.

Смена ролей. Вадим из роли отца слушает слова своего сына и говорит:

— Вот здоровый какой стал, охренеть. (Выдох). Очень хочется сказать: я передаю род в твои руки. Ты такой большой, крепкий, точно справишься. Думаю, можно дальше ничего не говорить. Мне сейчас прям хорошо стало. Хочу лечь. Можно?

— Ложись, — разрешаю я.

Вадим в роли отца ложится на пол и с голосом выдыхает:

— Я отмучился. (С выдохом). Я всё, что мог, дал, отдал, передал. Всё там хорошо, все справятся. Мне хорошо. (Выдох). Я собой горжусь, и семьей горжусь, и внуками. Немножко жалко жену, тяжело ей будет, но что поделать? Справится. И больше ко мне не будут приставать с этой операцией. Не хочу я ее делать и не хотел. Мне спокойно, у меня больше нет дел… Что ты не пришел на похороны, конечно, плохо. (Все смеются, грозит пальцем). Но, в общем, придешь обязательно ко мне на могилу и что-нибудь мне принеси. Конфетку-барбариску найди где-нибудь, я люблю. И внуков мне покажи, обоих. Ну и всё. А так хорошее место выбрали, похоронили хорошо, всё хорошо, и ботинки мне хорошие ты купил, удобные. Птички поют. Просто хорошо. Ветер шумит.

Смена ролей.

Участник из роли отца ложится на пол и повторяет слова, Вадим в своей роли садится рядом.

— Как ты, Вадим, что чувствуешь в ответ на эти слова? — спрашиваю я.

— Хочу еще сказать, что вспоминаю очень много разных моментов из нашей жизни… Когда на Байкал ездили, другие разные, они еще приходят, моменты всякие… Когда в деревню с тобой ездили, к деду… я долго тебя уговаривал. Там классно, я туда очень хотел съездить. Там три моих деда лежит в одной оградке, и, что интересно — ни одной бабушки. Мы там с тобой ближе стали. Особенно во второй раз, когда ты меня привез на какое-то место, оно для тебя точно знаковое было. И, как всегда, для тебя самый лучший способ близости — про то, как был в армии, рассказывал.

— У меня много с тобой, папа, дорогих и ценных воспоминаний, — подсказываю я.

— Да, у меня очень много воспоминаний. Люблю тебя. О маме мы позаботимся, ты не переживай. Я тоже со своими делами подразберусь и приеду. Еще хочу тебе пообещать, я пересмотрю свою жизнь и как-то понадежнее ее сделаю. Я последние годы гулял как-то, как хотел, ни в чем себе не отказывал, но что-то надо уже менять. И что надо, и как надо — тоже знаю. Это вот, наверное, последний момент, который я у тебя могу перенять — умение ограничивать себя. (Выдох.) Спасибо большое. Я очень рад, что ты спокоен. Я принимаю в дар окончательную свободу. Спасибо. (Выдыхает и встает.) Прощай. С собой хочу теперь поговорить.

Меняем сцену: протагонист (Вадим) и его дубль (участник, играющий его роль) встают друг напротив друга. Вадим смотрит на себя, инициирует объятия и говорит:

— Ты молодец. Не переживай, мы с тобой всё сделали, что нужно. И время у нас еще есть. И эти все тревоги, они все придуманные. (Выдох.) И я тобой горжусь, и папа тобой гордится.

Меняются местами. Обнимаются. Дубль повторяет слова Вадима.

— Спасибо тебе. Мне есть на кого опереться, — говорит Вадим сам себе.

— Что-то еще нужно в этой сессии? — спрашиваю я.

— Нет, кажется все, спасибо.

Расходятся. Протагонист снимает роли. Я объявляю шеринг. Участники делятся своими эмоциями от увиденного:

— Очень трогательно для меня было…

— Кажется, что вы похожи с папой — юмором, повадками…

— Сильные, мужские, сдержанные…

— В какой-то момент у меня возникло понимание, как много любви между вами было и есть. Прям такая тоска в этот момент. Я прям завидовал. При этом что-то светлое, трепетное, настоящее для меня было…

— Когда ты рассказывал, что отец не говорил, что тобой гордился, я вспоминала, как я маму хоронила. На похоронах коллега из ее управления сказала такую речь большую, а в конце повернулась ко мне и говорит: «Она тобой очень гордилась». Меня порвало тогда, потому что никогда этого не слышала от нее…

Вадим отвечает:

— Я плачу, потому что всё это, все эти переживания — обычно это происходит в вакууме в одиночестве, а здесь есть люди, которым я уже доверяю, спасибо вам. Мне стало легче. С вами не страшно.

Дай мне руку, мальчик

Держи же меня за шкирку,

Живущий во мне мальчишка,

Держи же меня за шкирку,

Не дай мне сорваться вниз.

Дай мне руку, мальчик, —

Быть может, я еще жив…

Олег Медведев

— Привет, ну что, Алексей, готов к сессии? Как себя чувствуешь?

— Паршиво себя чувствую, что-то даже не знаю… Весь разбитый. Сложно получать удовольствие, когда так постоянно думаешь… Наверное, стоит еще поработать.

— Ты сам с собой сейчас диалог ведешь? То, что сказал, — это ты думаешь внутри, про себя? Как это происходит?

— Хороший пример: скачал себе игру, решил поиграть. Вот, и для того, чтобы мне хоть как-то поменьше себя укорять, начинаю реально внутренний диалог. Я бы даже сказал, спор. Одна моя часть начинает меня убеждать, что иногда нужно расслабиться, позаниматься каким-нибудь бездельем. А вторая говорит: «Хрен ли ты сидишь в комп залипаешь? У тебя там столько всего накопилось, тебе нужно жизнь свою как-то из задницы вытаскивать!»

— Когда ты это говоришь, что ты чувствуешь?

— Я сейчас на список чувств посмотрю, потому что как-то разучился свои чувства анализировать. Так вот, наверное, я чувствую страх, а если поконкретнее: тревога, беспокойство. Что-то такое я, наверное, чувствую, когда это слышу.

Список чувств мы используем, как палочку-выручалочку, он содержит основные эмоции и чувства. На раннем этапе терапии многие клиенты пользуются им, да и, что греха таить, я сам, когда бываю клиентом, часто туплю и ищу ответы в нем. Вы можете найти его в Приложении или сами составить такой же, воспользовавшись, например, книгой Риммы Ефимкиной «Сто чувств»6.

— Это ты озвучил одну часть себя. Когда я это слышу от первой части себя — я чувствую страх. А когда говорю себе из второй своей части: «А хрен ли ты сидишь»?

— Наверное, это гнев. Гнев от того, что… что не могу… Не могу себя заставить делать больше.

— …и для меня это означает?