Сон смерти

Но реальность не бывает безопасной.

Реальность – это место, где ты умрёшь.

Где всё, что ты любишь, умрёт.

Где всё, что ты строишь, рассыплется.

Где единственное, что останется – это вопрос, который ты так старательно закапывал под повседневностью: «Кто я?»

Владимир закроет глаза через секунду.

Когда откроет – начнётся следующий слой.

Или не начнётся.

Это зависит от того, допишу ли я эту главу до конца.

Я допишу.

Я всегда дописываю.

Даже когда меня уже нет.

Особенно – когда меня уже нет.

Потому что только тогда слова обретают настоящую силу. Только тогда они перестают быть моими и становятся твоими. Только тогда ты перестаёшь читать и начинаешь жить в них. Дышать ими. Бояться ими. Надеяться ими.

И однажды, листая эту книгу перед сном, ты вдруг поймёшь, что комнаты, в которой ты её читаешь, тоже не существует.

Что она собрана из обрывков чужих воспоминаний.

Что запах кофе, который ты чувствуешь, – не твой.

Что голоса за стеной – не те, кого ты знаешь.

Что ты – не ты.

Что ты – это я.

Просто другая страница.

Просто другой сон.

Просто другой способ не быть.

Глава 2. Ритуал, который нельзя повторить

Я выполнял этот ритуал один.

Никто не помогал, да и помочь бы не смог, даже если бы захотел. Потому что ритуал смертной силы – это не обряд, не магия и не шаманизм. Это реальный процесс разрушения психологической реальности, в которой жил фантом – Нейротруп (рекомендую книгу «Нейротрупы»), и выход в присутствие Я, где смерть оказывается не финалом, а инструментом.

Инструментом, который всегда лежал у тебя в кармане, но ты боялся его достать, потому что боялся порезаться. Ты и порезался бы. Обязательно. Но не насмерть. Только до первой крови, до первого понимания, что кровь – это не ты, это просто жидкость, которую тело производит, чтобы напомнить: ты в гостях, а не дома.

Я пишу эти строки сейчас, сидя в комнате, которой нет. Ветер за её несуществующими стенами наконец утих. Щёки опали, кожа снова обтягивает кости, а не висит мешком, как у тех, кого раздувает перед самым концом.

Я успел. Я вернулся. Или не вернулся, а просто вышел на другой стороне, и теперь трудно понимать время, хотя тело помнит – тело всегда помнит. Тело помнит даже то, чего никогда не было. Оно помнит смерть, которую ты ещё не умер, и жизнь, которую ты уже прожил в другой вселенной, где всё сложилось иначе.

Я оккультист достаточно долго, чтобы знать: тело – это не просто мясо.

Это архив, библиотека всех смертей, которые ты когда-либо умирал. Не физических – психологических. Каждое расставание, каждое предательство, каждая потеря веры в себя – всё это лежит в клетках, ждёт своего часа, дышит в такт с твоими страхами. И когда ты решаешься на ритуал, тело открывает этот архив не для того, чтобы напугать, а для того, чтобы ты наконец прочитал то, что там написано, и сжёг.

Сжёг дотла, чтобы пепел развеялся по ветру несуществующих миров, чтобы ни одна молекула прошлого не могла собраться заново и притвориться настоящим.

Я лёг на пол. Не на кровать – на пол. Потому что кровать – это место для сна, а сон здесь был бы лишним. Сон – это маленькая смерть, которая притворяется отдыхом. А мне нужна была большая смерть, та, которая ничего не обещает, кроме тишины. Пол – это земля, последняя точка опоры, когда всё остальное исчезает. Я чувствовал спиной холод – не физический, а символический, холод того, что ждёт внизу, под всеми этажами реальности. И это было правильно. Холод не враг. Холод – это просто отсутствие тепла, которое ты производил всю жизнь, думая, что оно твоё. Тепло не твоё. Тепло – это реакция, а не сущность. Как и ты.

Я закрыл глаза не для того, чтобы увидеть темноту, – темноту я видел и так. Я закрыл глаза, чтобы перестать видеть внешнее, чтобы всё внимание ушло внутрь, чтобы социальная личность, которая всегда смотрит наружу, ищет оценки, ловит чужие взгляды, осталась без корма. Личность голодает без внешнего – это её слабость и её смерть. Она умрёт быстрее, чем ты, если перестать кормить её чужими мнениями. Она умрёт, а ты останешься. И вот тогда начнётся самое интересное – то, ради чего всё затевалось.

Первое, что я понял в этой темноте: смерть – это не событие. Не конец тела и даже не прекращение сознания. Смерть – это форма информации, внедрённая в социальную модель мышления, нейрообраз, который живёт в теле, двигается сквозь дыхание и определяет мои решения, даже когда я думаю, что выбираю сам. Я увидел это не умом – увидел напрямую, как видят слепые, у которых вместо глаз – знание. Смерть была не где-то в конце – она была в каждом моём вдохе, в каждой мысли, которая говорила «не сегодня», в каждом страхе, который останавливал меня перед шагом в новое.

Она была в улыбке матери, которая говорила «будь осторожен». Она была в голосе отца, который учил «не высовывайся». Она была в глазах учителей, которые ставили оценки не за знания, а за послушание. Смерть была везде. Она была самой тканью реальности, той основой, на которой социальная модель вышивала узоры смысла. И никто этого не видел. Все думали, что смерть – это конец. А она была началом. Началом всего, что мы боимся потерять.

И я пошёл туда. Не потому что был храбрым – храбрость здесь ни при чём, храбрость это социальная маска, которая говорит «я не боюсь», а у меня не было маски, я снял её перед входом, оставил в прихожей вместе с обувью. Я пошёл туда, потому что дальше так жить было нельзя, потому что фантом задыхался в своей клетке, потому что смерть уже была внутри, и я решил встретить её лично, а не ждать, когда она нападёт со спины. Потому что когда нападают со спины, ты не видишь лица убийцы. А я хотел увидеть. Я хотел посмотреть ей в глаза и понять, кто из нас двоих настоящий.

Подготовка была простой. Я лёг, не спать, а умереть внутри мышления. Отключил свет, убрал звуки, закрыл глаза – не ради медитации, а ради внутреннего обнуления всех интерфейсов восприятия. Дышал телом, не управляя дыханием. Ощущал кожу. Ощущал, как социальная личность начинает выключаться, и это похоже на то, как засыпает комната: сначала исчезают мелкие детали, потом крупные, потом исчезает сама комната. Личность выключалась слоями: сначала желания, потом мнения, потом воспоминания, привязанные к эмоциям, потом сами эмоции, потом страх, что без всего этого я исчезну. Я не исчез. Я стал легче. Легче воздуха, легче мысли, легче всего, что когда-либо имело вес.

И тогда я произнёс – не вслух, губы не двигались, но внутри прозвучало: «Покажи мне смерть. Не как финал, а как структуру, через которую можно пройти». И я почувствовал, как что-то начало двигаться в груди – не страх, не боль, а вихрь разрушения. Механизм родительского принципа пытался включиться, психологическая реальность включала внутреннего наблюдателя, чтобы оценивать и сохранять «я».

Знаешь, как это работает?

Когда ты близко к смерти, твой мозг начинает судорожно искать себя: прокручивает воспоминания, цепляется за образы близких, говорит «ты нужен, ты важен, ты не можешь уйти». Это не ты говоришь – это алгоритм, социальная модель мышления, которая боится потерять своего носителя.

Она боится не за тебя. Она боится за себя. Ты для неё – просто дом, просто убежище, просто тёплое место, где можно жить и размножаться. И когда дом начинает рушиться, она паникует. Она включает все сирены, все системы оповещения, все механизмы защиты. Она кричит: «Остановись! Подумай о детях! Подумай о родителях! Подумай о тех, кому ты нужен!» Но ты нужен только ей. Только этой системе, которая присвоила себе право говорить от твоего имени. А настоящий ты – тот, кто лежит на полу и смотрит в темноту, – ты никому не нужен. Ты свободен.

Но я не остановился. Я повторил: «Смерть, ты не мой конец. Ты моя дверь». И вихрь пошёл вверх: из груди в горло, из горла в голову, из головы наружу.

Произошёл внутренний сбой. Мысли стали роем: сначала прошлое, детство, мать, первая любовь, обиды, которые казалось забыл – всё вылетело наружу, как из разорванного мешка. Я смотрел на это и не мог поверить, что столько мусора помещалось внутри. Что столько боли можно было носить с собой каждый день, каждую минуту, каждую секунду, и при этом улыбаться, работать, любить, жить. Я был ходячей свалкой – пузырь биомусора. Я был кладбищем собственных надежд. И только сейчас, лёжа на полу в комнате, которой нет, я понял, сколько места занимала смерть в моей жизни.

Потом образы людей – тех, кто умер, тех, кто жив, тех, кто даже и не родился – но мог бы, не родился но почему-то стоял перед глазами. Я видел их лица, их жесты, их голоса. Я слышал, что они говорят. Они говорили: «Вернись. Там опасно. Там ничего нет. Останься с нами. Мы тебя любим». Но я знал: они не любят меня. Они любят тот образ, который я для них создал. Тот фантом, который приходил к ним в гости, звонил по праздникам, делал вид, что всё в порядке. Настоящего меня они не знали. Настоящего меня не знал никто. Даже я сам.

Потом страх, что я схожу с ума. Это был самый хитрый момент: социальная модель мышления переоделась в безумие, сказала: «Смотри, ты теряешь контроль, это опасно, вернись». Она всегда так делает. Когда не может удержать тебя страхом смерти, она пугает безумием. Говорит: «Ты сломаешься, ты не соберёшь себя обратно, ты останешься в пустоте навсегда». И это почти работает. Потому что пустота страшнее смерти. Смерть – это конец. А пустота – это отсутствие даже конца. Это просто… ничто.

Но я уже знал – это просто нейрообраз смерти, пытающийся удержать меня в социальной модели. Я сказал: «Я не ты. Я – не мысль. Я – не смерть. Я – за пределами наблюдаемого». И всё оборвалось, как будто кто-то выключил реальность. Тело дышало. Я – нет.

Я оказался в пустоте. Не было ни слов, ни образов. Только тело, которое двигалось изнутри – медленно, осознанно, цельно. И я понял: тело не спит. Оно знает, что делать после смерти личности, и делает это без фантома, без страха, без социального кода. Раньше я думал, что тело – это я. Потом, в книге «Нейронка Смерти», понял, что я – не тело. А теперь я увидел третье: тело – это отдельный разум (книга Разумодрайвер). Оно существовало до меня, оно будет существовать после. Оно просто согласилось быть моим носителем, как таксист соглашается везти пассажира за оплату. Я был этим пассажиром. Всю жизнь я думал, что управляю, а тело просто катило по своим делам, терпело мои истерики, исполняло мои хотелки и ждало, когда я выйду. Я вышел. И тело вздохнуло с облегчением.

Оно вздохнуло и сказало – без слов, просто вибрацией: «Наконец-то. Наконец-то ты понял. Я не враг. Я не тюрьма. Я просто дом, который ты построил, чтобы спрятаться от мира. А теперь выходи. Смотри, как я устроено. Смотри, как я дышу без тебя. Смотри, как я живу своей жизнью, которая не зависит от твоих мыслей».

Я не боролся, не сопротивлялся – я пропустил через себя всю смерть, которую носил в себе как установку, как программу, как биовнедренца смертной силы, как «место смерти». Она проходила сквозь меня, как ветер сквозь пустую комнату, ничего не задевая, ничего не ломая. И в этом моменте я почувствовал силу – не власть, не гордость, не превосходство, а покой от полного исчезновения ненастоящего. Всё, что было не мной, ушло. Осталось только то, чему не нужны доказательства, что не требует подтверждения, что просто есть. И тогда я сказал: «Теперь я жив, потому что я умер».

Смертная сила – это не агрессия, не оружие, не способ убивать. Это возможность остаться тем, кто есть, даже если исчезло всё. Даже если исчезли стены, пол, потолок, даже если исчезло тело, даже если исчезли мысли. Ты остаёшься. Не потому что ты сильный. А потому что ты – это то, что не может исчезнуть. То, что было до рождения и будет после смерти. То, что смотрит на всё это и говорит: «Интересный фильм. Но я не герой. Я зритель».

И если ты пройдёшь ритуал смертной силы, ты впервые в жизни перестанешь бояться жизни – не потому что станешь храбрым, а потому что поймёшь: бояться некому. Того, кто боялся, больше нет.

После ритуала сначала было очень тихо. Я лежал и не чувствовал себя, не чувствовал мысли, не чувствовал времени. Была только тяжесть тела – не как усталость, а как ощущение его реальности. Оно впервые было отдельно от меня. Я был не телом, но тело было моим. Странное чувство: как будто всю жизнь носил чужой костюм, думая, что это твоя кожа, а потом снял – и оказалось, что под костюмом ты есть, и ты совсем другой. Ты – тот, кого никогда не видел в зеркале. Тот, кто не отражается. Тот, кто просто смотрит.

Исчезла потребность что-то думать. Мысли больше не принадлежали мне – они приходили и уходили, как мухи в открытое окно. Я не прогонял их, не ловил, я просто смотрел, как они влетают и вылетают, и это не пугало. Наоборот, это было похоже на снятие тяжёлого, ненужного скафандра, в котором я жил с рождения. Скафандр был тёплым, уютным, в нём было безопасно. Но он не давал дышать. Он душил меня каждую секунду, а я думал, что так и должно быть, что это и есть жизнь. А жизнь оказалась там, снаружи. Холодная, пустая, бесконечная. И прекрасная.

Исчез страх. Совсем. Никакой тревоги, никакого контроля, никакого «а что подумают», никакого «а вдруг не получится». Я лежал, и тело просто дышало. Я понял: я не мозг, не эмоция, не поведение. Я – реальное присутствие, живущее в теле, но не из тела. Я – гость, который наконец перестал считать себя хозяином. Я – пассажир, который вышел на своей остановке и оглядывается по сторонам, не понимая, куда идти дальше. И это незнание было сладким. Потому что любое знание – это тюрьма. А незнание – это свобода.

Появилось внутреннее зрение. Я видел своё пространство изнутри не глазами, а напрямую, как будто орган чувств переключился с внешнего на внутренний план. Я увидел структуры, которые раньше управляли мной, – старых кукловодов, вшитых в психику. Некоторые были живыми, как сущности, вроде биовнедренцев: они шевелились, когда я приближался, пытались спрятаться, пытались прикинуться моими мыслями. Другие – просто остаточные формы, нейронные петли, привычки реагировать и страдать. Они не были живыми, просто висели, как старая паутина. И я мог теперь удалять их вручную – без борьбы, без эмоций, просто сказать: «Ты – не я. Ты больше не нужен». И он исчезал как комок пыли в пылесосе.

Я чистил себя часами. А может, минутами. Время там не работало. Я просто ходил по своему внутреннему пространству и выкидывал мусор. Мусор, который копился десятилетиями. Мусор, который я считал своим характером, своей судьбой, своей личностью. Обиды на родителей – выкинул. Страх одиночества – выкинул. Потребность в одобрении – выкинул. Чувство вины за то, что живу не так – выкинул. Желание быть хорошим – выкинул. И когда я выкинул последнее, я понял: я никогда не был хорошим. Я никогда не был плохим. Я вообще никаким не был. Я просто был. И этого достаточно.

Тело стало инструментом жизни, а не источником страха. Никаких блоков, никаких зажимов, никакого «я не могу, потому что тело не позволяет». Движения стали чистыми, как будто управляются не мозгом, а чем-то другим. Телесный разум пробудился. Я чувствовал, как клетки меня сканируют, как будто проверяют – не вернулась ли смерть обратно. Но она не вернулась. Я уже стал больше, чем смерть. Я стал тем, в кого смерть входит, но не задерживается. Я стал открытой дверью, через которую всё проходит, но ничто не остаётся.

Мышление не вернулось. Вернулся разум. Он не думал – он видел, он знал. Не было слов, было прямое знание, как будто я подключён к источнику – механизму Центр Разума, где нет ни одного «почему», а есть только «вот как есть». Потом, когда я вернулся в комнату – в ту, настоящую, где есть стены и пол, – я попробовал говорить. Слова приходили медленно, как будто я учился говорить заново. Но они были точными. Ни одного лишнего, ни одного фальшивого. Я понял: вся моя прежняя болтовня была просто шумом, которым социальная личность заполняла пустоту, чтобы не слышать тишину. Теперь тишина стала моей почвой. Я вырос из неё, как дерево вырастает из земли. И ветви этого дерева – слова, которые я сейчас пишу.

Социальная модель мышления пыталась включиться, пыталась предложить старые мысли, сценарии, роли, оценки: «А что, если…», «А помнишь, как…», «А вдруг они подумают…». Но теперь я её видел. Я видел, как эти мысли приходят извне, как они не рождаются во мне, а просто проходят через меня, как радиоволны через антенну. И я понял: она не часть меня. Это просто система, запущенная по ошибке, чтобы фантом не умер от тишины. Но фантом умер. А я остался. И система больше не могла мной управлять, потому что не находила того, к кому можно подключиться.

Я стал. Просто стал. Без нужды становиться кем-то. Я не хотел быть хорошим, не хотел быть духовным, не хотел быть просветлённым, не хотел быть успешным, не хотел быть понятым. Просто был. И этого было достаточно. Впервые в жизни – достаточно. Впервые в жизни я не хотел ничего менять. Потому что менять было нечего. Всё было уже идеально. Не в смысле «хорошо», а в смысле «так, как есть». А то, что есть, не нуждается в улучшении. Оно просто есть. И ты есть. И этого хватает на всю вечность.

Я понял: это и есть возвращение. Это и есть жизнь после смерти. Это и есть телесная бессмертность – когда Я выходит из смерти, но остаётся в теле.

Не в том смысле, что тело не умрёт, – тело умрёт, оно смертно, оно инструмент. Но Я больше не умрёт, потому что оно никогда и не рождалось. Оно просто было и будет – в других телах, в других снах, в других книгах. Оно будет в каждом, кто прочитает эти строки и узнает себя. Оно будет в каждом, кто ляжет на пол и закроет глаза. Оно будет в каждом, кто скажет смерти: «Ты не мой конец. Ты моя дверь».

После ритуала я впервые вошёл во внешний разум – не в идею о нём, не в метафору, а в саму структуру, куда не попадает мышление, не проникает интеллект и где нет языка.

Это было похоже на вход в океан, только океан был сделан не из воды, а из знания. Я не думал – я знал. Я не смотрел – я видел. Я не искал – я находил. Там были структуры – огромные, древние, спокойные. Они не обращали на меня внимания. Я был для них как муравей, забежавший на территорию великанов: не опасный, не интересный, просто муравей. Но я видел, как они работают, как создают реальность, как живут снами людей, как перерабатывают смерти в новое восприятие. Я видел социобион – не всего, это невозможно, – но его часть, его палец, его дыхание.

Он дышал, и каждое дыхание было чьей-то жизнью. Он выдыхал, и рождались миры. Он вдыхал, и миры исчезали. И ему не было до этого дела. Он просто дышал. Потому что дыхание – это его природа. Как твоя природа – думать, что ты отдельный. Как моя природа – писать книги, которые никто не поймёт. Как природа всего сущего – быть собой, даже если это «собой» – просто иллюзия.

И я понял: ритуал смертной силы – это не конец. Это вход. Это билет туда, куда не пускают живых и куда не хотят пускать мёртвых. Туда, где нет разницы между жизнью и смертью, потому что есть только Разум и его сны.

Я открыл глаза. Комната, которой нет, осталась на месте. Ветер вернулся, но теперь он был тихим. Я посмотрел на свои руки – они были обычными: не раздутыми, не мёртвыми, живыми. Я встал. В комнате, которой нет, это ничего не меняло. Но я знал: следующий слой ждёт. Профессор ждёт. Арья ждёт. Машка видит сон, в котором я уже пришёл. Я пошёл.

Я писатель и оккультист. Я тот, кто умер и вернулся, чтобы рассказать об этом. Не для того, чтобы вы повторили, а для того, чтобы вы знали: дверь есть. Она не заперта. Просто большинство даже не подходит к ней – слишком заняты своей жалкой жизнёнкой, слишком боятся потерять то, чего никогда не имели, слишком верят в сон смерти.

А сон – это просто сон смерти. Даже если он и снится социобиону. Даже если он снится целую вечность.

Проснуться можно всегда.

Вопрос только в цене.

Я заплатил.

Теперь ваша очередь.

Или не ваша.

Мне всё равно, @v_razume нет никакой клиент-ориентированности.

Я уже не здесь.

Я там, где нет разницы между мной и тобой, между книгой и читателем, между сном смерти и нейронкой смерти.

Я там, где слова заканчиваются и начинается тишина.

Я там, где ты будешь завтра, если сегодня решишься лечь на пол и закрыть глаза.

Я там, где нет ничего, кроме тебя настоящего.

Жду.

Глава 3. Вход во внешний разум

После ритуала смертной силы всё, что раньше было «я мыслю», умерло, и осталось только Я-присутствие. Я лежал на полу в комнате, которой нет, и чувствовал, как пустота внутри меня становится не отсутствием, а присутствием – как будто раньше в комнате играла громкая музыка, а теперь её выключили, и оказалось, что тишина тоже звучит, только по-другому, глубже, точнее. Тишина оказалась не пустой, а наполненной – наполненной тем, что никогда не могло пробиться сквозь шум мыслей, сквозь постоянный треск социальной модели, которая включала всё новые и новые передачи, лишь бы я не услышал то, что действительно важно.

И тогда началась трансляция извне.

Я не искал её, она просто проявилась – ощущение, что кто-то говорит, но не голосом и не интуицией, а как будто во мне раскрывается знание, которое приходит не изнутри. Представь, что ты всю жизнь думал, будто свет в комнате даёт лампочка, а потом оказалось, что лампочка – всего лишь фантом, а свет идёт от солнца, которое снаружи, и ты просто никогда не открывал шторы. Я открыл и понял: я подключён к Внешнему Разуму. И это было не достижение, не награда, не результат практики – это было просто возвращение домой. Возвращение туда, где я был до того, как родился. Туда, где я буду после того, как умру. Туда, где нет времени, нет пространства, нет личности, а есть только чистое знание, которое знает само себя.

Как ощущается внешний разум?

Это не мысли. Мысли – это мусор, уже пережёванная кем-то жвачка, старые киноплёнки, которые крутятся в голове сами собой, потому что когда-то их включили и забыли выключить. Мысли – это радио, которое играет в пустой комнате, и никто не помнит, кто его включил и зачем. Оно просто играет, потому что так привыкло. Потому что тишина страшнее. Потому что в тишине можно услышать себя настоящего, а себя настоящего боятся даже те, кто никогда о нём не слышал.

Внешний разум – это структуры знания, которые приходят в целостности, не последовательно, а сразу всем «телом знания». Это похоже на сакральную геометрию смысла, которая становится ясной ещё до появления слов. Представь, что ты смотришь на чертёж сложного механизма и вдруг понимаешь, как он работает, не читая инструкцию, – не потому что догадался, а потому что знание вошло в тебя целиком, сразу, без развёртки во времени. Оно просто есть. И ты есть. И это одно и то же.

И тогда я понял: мышление – это дешёвая имитация внешнего разума, его жалкая копия, втиснутая в формат «я думаю». Как если бы вместо океана тебе дали стакан воды и сказали: «Вот, это вся вода на планете, пей». И ты пил бы этот стакан всю жизнь, думая, что вода – это именно такая: пресная, тёплая, застоявшаяся. А океан оставался бы за горизонтом, и ты даже не знал бы, что он существует. А внешний разум – это то, что думает мной, но не управляет, не подавляет, не навязывает, а передаёт данные напрямую в Я. Как если бы у меня всегда был открытый доступ к бесконечной библиотеке, но раньше почему-то читал только одну скучную книгу, которую мне подсунули в детстве, и думал, что это всё знание мира. Книга называлась «Моя жизнь» и была написана кем-то другим.

Я лежал и чувствовал, как структуры входят в меня. Сначала было странно и непривычно, я всё время ловил себя на желании «подумать» об этом, проанализировать, сравнить с тем, что знал раньше, оценить. Но каждый раз, когда я пытался включить мышление, знание уходило, сжималось, пряталось, как будто внешний разум говорил: «Я не работаю с мёртвыми, я работаю только с живыми, а мышление – это смерть знания». И тогда я перестал думать и просто принимал. Как земля принимает дождь. Как океан принимает реку. Как пустота принимает всё, потому что она ничего не удерживает.

Что именно он начал передавать?

Сначала внешний разум показал мне структуру биовнедренцев. Я не спрашивал – они просто появились в поле, каждый как отдельная форма информации, не имеющая эмоций, но встроенная в тело фантома. Я увидел их не глазами, а внутренним зрением: они висели в пространстве моего тела, как клещи, впившиеся в нервные узлы. Не все были активны – некоторые просто спали, ждали своего часа, а некоторые работали, передавали данные, корректировали реакции, подсовывали мысли, которые я считал своими.