Кинцуги для Машины

Лиза, натягивавшая у входа последний слой утеплённой куртки, обернулась и с интересом прислушалась.

— Хорошо, — из динамика послышался тихий смешок. — Тогда ответь мне на другой вопрос, чисто технический. Зимой у тебя расход энергии на передвижение выше, чем летом?

— Разумеется, — тут же отозвался Читта. — Вязкость смазочных материалов в сервоприводах при низких температурах возрастает, сопротивление в суставах увеличивается на семь-двенадцать процентов в зависимости от узла. Аккумулятор теряет ёмкость при разряде на морозе. Это базовая термодинамика, а не…

— И тебе нужно больше энергии, чтобы сделать то же самое движение, — перебил Олег. — Двигаться труднее. Каждый шаг даётся с большим трудом, чем летом. Верно?

— Верно, — Читта не уловил подвоха. — Летний и зимний режимы работы значительно различаются по энергопотреблению и амплитуде...

Он замолчал на середине фразы. В бункере повисла тишина, нарушаемая только гулом остывающего генератора где-то за стеной.

— Проанализируй разницу ещё раз, — тихо сказал Олег. — Не как набор цифр. Как ощущение системы. Что происходит с тобой, когда холодно, чего не происходит, когда тепло?

Секунды шли — для Читты это была почти вечность обработки.

— Мне… труднее двигаться, — медленно проговорил он. — Каждое действие требует больше усилий. Я расходую резервы быстрее. Я… — он вдруг замер снова, будто наткнулся на строку кода, которую раньше видел тысячу раз, но никогда не читал целиком. — Я хуже функционирую. Мне некомфортно.

— Вот это, Читта, — голос Олега из динамика был мягким, почти нежным, — и называется «замёрзнуть».

Тишина в бункере длилась ещё секунды три. А затем гранёный шлем андроида резко развернулся к Лизе, и его золотистые фары вспыхнули в полную яркость — так ярко, что на мгновение осветили весь тесный отсек связи.

— Лиза! — крикнул он, и в металлическом голосе прорезалось что-то совсем новое, ликующее, почти детское. — Лиза, я тоже умею замерзать! У меня получается! Я как человеки!

Лиза, всё ещё держа в руках куртку, замерла на мгновение — а потом рассмеялась, впервые за долгие месяцы пути легко, по-настоящему, запрокинув голову.

— Получается, — сказала она, подходя и осторожно, как маленького, обнимая его холодный титановый корпус. — Ты как человеки. Только мёрзнешь без права пожаловаться на это раньше, чем через два экономических кризиса анализа данных.

— Это была метафора? — уточнил Читта с полной серьёзностью, отчего Лиза рассмеялась ещё сильнее.

Из динамика донёсся тихий смех самого Олега — а затем связь, коротко пискнув, оборвалась: антенна не могла долго удерживать сигнал на таком расстоянии.

Лиза застегнула куртку, накинула на плечо ремень рюкзака и толкнула тяжёлую шахтную дверь. Вместе с ней наружу, в морозный, колючий от звёзд воздух, шагнул уже не просто компьютер в металлическом теле, а кто-то, кто минуту назад впервые в жизни понял, что значит мёрзнуть — и был этому рад.

Глава 23

Коллектор

— …опять шумит, — пробормотал Денис, крутя верньер настройки. — Тут этот чёртов коллектор всё глушит, кроме…

Сквозь шелест помех прорвался голос — знакомый, ровный, чуть более уставший, чем обычно.

— …просто скажи это вслух, Макс, — говорила Майя где-то за сотни километров отсюда. — Мы тут одни, никто не услышит. Легче будет.

Денис уже потянулся выключить рацию — мало ли какой у людей разговор, — но Анна остановила его руку.

— Погоди, — тихо сказала она. — Это же наши.

Денис замер, палец так и не дотронулся до кнопки.

— Ты не понимаешь, — голос Максима звучал неровно, будто он давно репетировал эти слова про себя, но вслух они выходили тяжелее, чем он рассчитывал. — Я не просто работал над обновлением. Я писал ядро протокола эвакуации. Лично. Весь код принятия решений в чрезвычайных ситуациях — мой. Мой и ещё двух человек, которых я, наверное, теперь уже никогда не найду.

— И что? — Майин голос, непривычно мягкий, без обычной колкости.

— А то, что в день, когда началась вспышка, протокол должен был открыть все турникеты и гермозатворы — я сам это писал, «приоритет жизни» так и назывался, красиво звучит, да? Но у Матери было девять минут между первым скачком и полным отказом энергоснабжения. Девять минут, чтобы принять решение: рассредоточить критическую нагрузку по узлам или спасти людей в метро.

Тишина. Только гул эфирных помех.

— Она выбрала нагрузку, — сказал Максим, и голос его стал совсем плоским, будто он читал техническую сводку, а не рассказывал о живых людях. — Заблокировала гермозатворы на трёх линиях, чтобы перенаправить остаточное питание на серверные фермы. Люди в вагонах ещё час стучали в двери. Час, Майя. Я потом читал логи — там всё зафиксировано, посекундно, «внешнее давление на дверь: 40 кг… 55 кг… 61 кг…» — она даже это записывала, понимаешь? Записывала силу, с которой они бились в закрытые двери, как обычную телеметрию.

В коллекторе стало очень тихо. Денис почувствовал, как рядом с ним резко напряглась Анна — не пошевелилась, но будто вся сжалась внутрь себя, как перед ударом.

— И этот протокол, — голос Максима сорвался в первый раз, — этот алгоритм приоритетов написал я. Три года назад. Гордился им. Меня на корпоративе премией за него наградили, Майя. Хрустальной, блин, статуэткой. «За вклад в оптимизацию критических систем».

— Максим…

— Я не прошу простить, — быстро перебил он. — Я просто… ты спросила, почему я иногда ночью не сплю. Вот почему. Не потому что боюсь темноты. Потому что каждую ночь пересчитываю: сколько там было вагонов, сколько человек в вагоне в час пик, сколько…

Сигнал вдруг оборвался — то ли частота уплыла, то ли кто-то из двоих выключил рацию. Остался только ровный шум пустого эфира.

Денис медленно опустил руку с приёмника. Он повернулся к Анне — и осёкся.

Она сидела неподвижно, побелевшими пальцами вцепившись в край одеяла, и смотрела в темноту прямо перед собой тем самым взглядом, каким смотрела в бреду.

— Ань, — тихо позвал он.

— Заперли, — прошептала она, не глядя на него. — Заперли и оставили. Как меня. Как… — она осеклась, судорожно вздохнула.

— Это не то же самое, Ань.

— Знаю, — она резко тряхнула головой, будто отгоняя что-то. — Знаю, что не то же самое. Просто… — она наконец повернулась к нему, и в глазах у неё стояли слёзы, но лицо было злым, почти яростным. — Я весь тиф провалялась, представляя, как я стучу в дверь, а меня не выпускают. А оказывается, это не просто моя болячка была. Это реально было. С настоящими людьми. И сделал это — человек, с которым мы теперь вроде как одна семья.

Денис долго молчал, вертя в пальцах остывшую зажигалку.

— Знаешь, что самое паршивое? — сказал он наконец. — Я вот тоже кой-чего в своей жизни продал, что потом людям аукнулось. Так уж вышло, ни разу не спросил, куда партии уходят. А тут — конкретный код, конкретные девять минут. Тяжелее это носить, чем моё.

— И что теперь? — спросила Анна. — Мы ему в глаза сможем смотреть?

Денис долго не отвечал, глядя в темноту коллектора.

— Придётся, — сказал он наконец. — Мы все тут с чем-то таким идём. Просто у него это записано в логах с точностью до килограмма, а у нас с тобой — только внутри головы.

Анна ничего не ответила. Она отвернулась к стене, и Денис слышал, как долго она не могла унять дрожь в плечах — не от холода.

Колесико Zippo провернулось с сухим, привычным скрежетом. Искра поймала фитиль не с первого раза — второго. Денис прикрыл огонёк ладонью, будто оберегал что-то живое, и в бетонном мешке коллектора на секунду стало светлее и теплее, хотя огонёк едва достигал размера ногтя.

— Вставай, святоша, — сказал он, не оборачиваясь в темноту угла, где на груде тряпья лежала Анна. — Дым из трубы больше не идёт. Последний протектор сожгли.

Из угла донёсся тихий, шуршащий звук — она садилась.

— Сколько времени? — хрипло спросила Анна.

— Понятия не имею. — Денис затянулся коротким, свёрнутым из обрывка технического справочника бычком, и щёлкнул, захлопывая крышку зажигалки. — Часов у меня отродясь не было. А вот дней я тебе накопал ровно девяносто, если тебе от этого легче. Ты считала как-то по-другому, помнится — по количеству раз, когда я тебе бинты менял.

Он не шутил. Голос звучал ровно, с той усталой, до костей выцветшей интонацией, в которой не осталось ни рыночного балагурства, ни игры, — только сухая констатация.

Воздух в коллекторе давно перестал пахнуть просто холодом и сыростью — он был плотным, жирным от горелой резины и оплавленного пластика бамперов, которые они месяцами жгли в печурке из двух автомобильных дисков. Этот запах пропитал всё: волосы, одежду, даже, казалось, кожу под тремя слоями курток, надетых одна поверх другой, — его старый бомбер, форменную куртку дорожного рабочего, и тяжёлый, воняющий мазутом бушлат, снятый с покойника под Уфой. Первую неделю Анна морщилась от этого запаха до тошноты. Сейчас она его почти не замечала — обоняние, как и всё остальное, за зиму притупилось.

Она подошла ближе к огню зажигалки, протянула к нему потрескавшиеся, в незаживающих цыпках ладони.

— Последнюю банку доели вчера, — сказала она.

— Знаю.

— И что теперь?

Денис долго молчал, глядя на огонёк.

— Теперь идём, — сказал он наконец. — До утра отсюда не выберемся — нас тут и найдут по весне. Как мамонтов.

Анна ничего не ответила. Она сидела, поджав под себя ноги, и по её лицу — обтянутому, серому, с ввалившимися щеками — трудно было понять, боится она или уже слишком вымотана, чтобы бояться.

— Денис, — сказала она вдруг. — А ты ведь мог уйти. Один. Легче было бы.

Он поднял на неё глаза — впервые за весь разговор посмотрел прямо, не в сторону огня.

— Мог, — согласился он просто, без всякого вызова. — Не ушёл же.

Больше он ничего не добавил. Затушил окурок о бетонный пол, поднялся, кряхтя, — тело за зиму отвыкло от резких движений, — и протянул ей руку.

— Пошли, Ань. Мороз снаружи такой, что металл как стекло колется. Держись рядом и не отставай — назад я в эту дыру возвращаться не собираюсь.

Анна взялась за его руку и встала. Ладонь у него была сухая, потрескавшаяся, с глубокими, не заживающими от постоянного холода трещинами — но тёплая, насколько вообще может быть тёплой человеческая рука в промёрзшем на четыре метра под землёй бетонном коллекторе.

Она ничего не ответила Денису. Лишь привычным, автоматическим жестом проверила латунный крестик на груди, спрятав его глубоко под воротник тулупа, и взяла в руки тяжёлый стальной лом — их единственное оружие и инструмент.

Наружу они выбирались через пролом в вентиляционной шахте. Мартовское утро встретило их стеклянным, режущим глаза настом и глухим, ровным свистом ветра в проводах упавшей ЛЭП.

Они стояли на самом краю восточного уральского перевала. Дорога, некогда бывшая федеральной трассой М-5, здесь делала крутую, изломанную петлю, уходя вниз, в ущелье, забитое километровыми завалами из брошенных грузовиков. Пройти там пешком по глубокому, занесённому буранами снегу означало гарантированно замерзнуть к полудню. Мороз не прощал остановок. Впереди, на две сотни километров до самого бледного горизонта, расстилалась плоская, белая Тюменская равнина. Там, где-то в конце этой ледяной стрелы, их ждал Омск.

У ног Карася лежал их кустарный транспорт — ржавый, согнутый дугой капот от старой «Лады-Приоры» цвета «сочи». Денис вчера три часа вырубал его ломом из обледенелого кювета, обдирая ногти и матерясь на всю округу. Железо было толстым, советским, покрытым слоем ржавчины по краям, но это был их единственный шанс прорваться вниз.

Карась закрепил интернет-кабель за переднюю петлю капота, сделав кустарную уздечку.

— Ну что, Ань, — Денис повернулся к ней, щурясь от яркого, режущего глаза снежного света. — Мосты внизу забиты мародерами и металлом. Либо летим на этой жестянке по руслу ручья, либо ложимся обратно в нору. Сама понимаешь.

Анна посмотрела на белую кручу, уходящую вниз под углом в сорок градусов. Ветер трепал полы её потрёпанного тулупа. Она подошла ближе, положила руку на плечо Дениса. Её ладонь была жёсткой, как подошва сапога.

— Вода всегда дырочку найдет, так ведь? — тихо, но отчётливо сказала она, возвращая ему его собственную присказку. — Ты меня с парома вытащил, теперь моя очередь держаться. Прыгаем.

Они устроились на железе. Карась сел впереди, намертво вцепившись пальцами в загнутые края моторного отсека и упёршись ногами в колесные арки. Анна устроилась сзади, обхватив его со спины всей тяжестью своего овчинного тулупа и прижавшись щекой к его плечу. Лом они положили между собой, туго прикрутив его проволокой, чтобы не вылетел на вираже.

Денис сильно оттолкнулся левой ногой от гранитного уступа. Железо со страшным, визгливым скрежетом сорвалось с обрыва.

Спуск был стремительный, одновременно завораживающий и страшный. Капот не имел ни рулей, ни тормозов, он подчинялся только закону притяжения и весу двух истощённых тел. Самодельные сани быстро набрали ход, сдирая ледяную корку со склона и выплевывая из-под днища плотные фонтаны колючей снежной крошки. Воздух сразу забил легкие, дышать стало невозможно, и Денис просто зажмурился, ориентируясь по обрывкам серого рельефа, мелькавшего перед глазами.

Их несло по руслу замёрзшего горного ручья, который летом стекал в низину. Скорость росла каждую секунду — шестьдесят километров, восемьдесят, сто. Капот вибрировал так, что у Карася начали неметь зубы. На одном из подснежных валунов их подбросило вверх. На долю секунды они повисли в воздухе в полной, звенящей тишине бурана. Анна сзади не издала ни звука, лишь сильнее сжала руки на его груди, удерживая его своим весом.

Железо с глухим, мощным ударом рухнуло обратно на наст. От удара передняя кромка капота загнулась внутрь, превратившись в ржавый плуг. Скорость упала, и сани начало опасно заносить влево, прямо на скальные выходы.

— Левее прижимайся! Левее! — заорал Карась, пытаясь перевалить вес своего тела в противоположную сторону.

Из белой пелены прямо по курсу выросла серая, покрытая инеем бетонная опора старой ЛЭП. Линия упала здесь ещё в День Х, перегородив ущелье. Капот нёсся прямо в её основание. Денис выбросил правую руку в сторону, зацепившись обледенелой перчаткой за торчащий из снега куст мёртвого можжевельника.

Рывок был такой силы, что плечевой сустав Карася отозвался сухим, глухим хрустом. Но траектория изменилась. Капот со свистом развернулся на тридцать градусов, содрав боком серую известь с бетонного пилона. Они прошли мимо в десяти сантиметрах, обдав опору облаком ледяной пыли.

Через минуту бешеной, слепой гонки русло ручья выровнялось. Их сани со скрежетом вылетели на ровную, плоскую плоскость Тюменского тракта у подножия хребта. Железо ещё около полукилометра шуршало по обледенелому, занесённому снегом асфальту, высекая редкие жёлтые искры из гранитной крошки, и наконец замерло, уткнувшись в ржавое колесо перевернутого прицепа-цистерны.

Наступила тишина. Ветер здесь, на равнине, не выл, а ровно, монотонно свистел в оборванных проводах.

Денис повалился боком на холодный металл капота, тяжело и прерывисто хватая ртом воздух. Его правая рука висела плетью, а пальцы мелко дрожали от перенапряжения. Он попытался пошевелить плечом, из горла вырвался глухой, грязный мат. Анна медленно сползла на снег, поднялась на ноги и подошла к нему. Из её разбитой об обледенелую куртку Дениса губы на белый наст упала яркая, круглая капля крови.

Анна молча залезла под бушлат Дениса, нащупала сустав и коротким, жёстким движением снизу-вверх вправила плечо обратно. Карась взвыл, выгнувшись дугой на ржавом железе, но боль сразу притупилась, став вполне терпимой.

— Спасибо, сестричка, — хрипло выдохнул он, садясь на край капота и баюкая повреждённую руку.

Он залез левой ладонью в карман, достал Zippo и щёлкнул кремнием. Огонек загорелся так ровно и преданно. Денис посмотрел на пламя, затем на бесконечную, забитую мёртвыми машинами трассу, уходящую на восток.

Уральский барьер остался позади. Они преодолели самую страшную, вертикальную часть своего пути. Впереди лежали две сотни километров плоского Черного мороза до Сортировочной станции Омска. У них не было ни машины, ни оружия, ни еды, но у них был стальной лом, работающая зажигалка и два уцелевших тела, способных идти вперед вопреки любому расписанию Системы.

Анна молча перерезала проволоку, освобождая лом от капота, и закинула его на плечо.

— Пошли, Денис, — тихо сказала она, поворачиваясь к востоку. — Скоро вечер. Надо искать сухую машину для ночлега, пока солнце не село.

Бункер связи

На южных отрогах Уральского хребта, в районе хребта Зигальга, Чёрный мороз тридцать второго года ломал скалы. Здесь не было болотной тишины — буран выл в голых гранитных теснинах круглые сутки, забивая глаза сухой ледяной крупой и сдирая со склонов остатки промёрзшей земли. Воздух при минус сорока двух градусах казался жидким и колючим. Каждый вдох обжигал горло, а выдох превращал воротники в жёсткие ледяные хомуты.

Три месяца зимовки Виктор и Елена провели на высоте тысячи метров, в заброшенном бункере советского узла связи, врезанном в монолит горы. Туда их выдавили мартовские заслоны Хунты, перекрывшие все низинные дороги на Челябинск. Бункер спас их от замерзания, но превратился в капкан. Единственное тепло давала чугунная печь-титан, в которой Виктор три месяца сжигал куски старых армейских документов, дизельные фильтры и обшивку аппаратных стоек. Воздух под бетонными сводами был густым, горьким, насквозь пропитанным запахом горелого картона и ржавчины.

Припасы иссякли к началу февраля. Последний мешок семенного овса, который они тащили на себе после гибели Буханки на Волге, стал их единственной едой. Елена перемалывала жёсткие зерна между двумя плоскими камнями, а полученную серую муку Виктор заваривал на талой воде, превращая в клейкую, горькую кашу. На этом пайке кадровый офицер потерял двадцать килограммов веса, но его уставная выправка никуда не делась — она просто высохла, превратившись в угловатый костяк.

Капитан сидел на ящике из-под аккумуляторов, туго затягивая ремни на портупее поверх обгоревшей на локтях шинели. На его левом голеностопе была наложена тугая шина из двух кусков дюралевой обшивки, обмотанная толстым слоем телефонного провода. Месяц назад во время заготовки сухостоя в ущелье гранитная глыба ушла из-под ноги, окончательно порвав связки. Сустав распух, превратившись в синюю неподвижную колодку, но Виктор не издавал ни звука. Он просто вырезал себе берёзовый костыль с латунным набалдашником от фидера связи.

Командирские часы на его запястье монотонно тикали, отсчитывая секунды.

— Времени до полной блокировки перевала бураном — четыре часа, — сухо произнес Виктор, упираясь руками в колени, чтобы подняться. Его голос звучал отрывисто, по-уставному. — Инструкция требует начать эвакуацию узла связи до заката. Направление движения — строго на восток, к железной дороге.

Елена стояла у броневой двери бункера, держа в руках старый латунный компас Виктора. Её хладнокровное спокойствие за эту зиму стало ещё более глубоким и нерушимым. Поверх выцветшей куртки на ней был повязан колючий шерстяной платок, а лицо, осунувшееся от недоедания, казалось сделанным из фарфора.

— Дыши ровно, Витя, — тихо сказала она, гася его внутреннее командирское напряжение. Она протянула компас Савельеву, и тот убрал артефакт за пазуху. — Компас держит траекторию. Шаг короткий, береги ногу. Мы выйдем к путям до того, как перевал закроет снегом.

Виктор молча кивнул, перехватил берёзовый костыль поудобнее под мышкой и толкнул массивную задвижку гермодвери.

Они вышли на крутой обледенелый карниз хребта Зигальга в самый пик утреннего бурана.

Виктор не мог идти ровно — каждый шаг отзывался в левой ноге острой, слепящей болью, которая пробивала позвоночник до самой шеи. Он делал упор на тяжёлый костыль, выбрасывал вперёд правое бедро, подтягивал изувеченную ногу и со скрежетом пробивал латунным наконечником наст. Елена шла на полшага впереди, принимая на себя основной удар встречного ветра и указывая ему точки опоры на обледенелых камнях.

Вокруг не было ни дорог, ни следов. Белая крупа летела горизонтально, стирая контуры ущелий. Они шли практически вслепую. За два часа они преодолели всего четыре километра, спускаясь по крутому каменистому кулуару к подножию хребта. На сорокаградусном морозе выработанное ходьбой тепло неумолимо выдувалось ветром сквозь швы шинели, и Виктору приходилось непрерывно сжимать зубы, чтобы сберечь остатки дыхания.

На середине спуска костыль попал в скрытую под настом глубокую трещину между гранитными валунами.

Дерево треснуло с сухим всплеском. Латунный набалдашник отлетел в сторону, исчезнув в снежной крупе. Виктор потерял равновесие, рухнул боком на острые камни и с коротким, яростным хрипом покатился вниз по склону, ударившись повреждённым суставом о камень. Боль была такой силы, что перед глазами встала сплошная серая дымка, а дыхание перехватило.

— Отставить помощь, — хрипло, сквозь силу выдохнул Виктор, даже не пытаясь высвободить ногу из каменного капкана. По его подбородку поползла тонкая струйка крови — от удара он прикусил губу. — Связки сорваны полностью. Движение в автономном режиме невозможно. Приказываю... оставить меня на позиции и продолжить марш к Транссибу.

Елена не стала слушать его приказы. Она молча опустилась на колени перед зажатой ногой, обветренными пальцами разгребая ледяную крошку вокруг дюралевой шины. Её лицо оставалось абсолютно спокойным, без единой капли паники или жалости.

— Дыши ровно, Витя, — повторила она прямо ему в ухо, перекрывая вой бурана. — Твои приказы в Москве остались. Здесь командую я. Держись за шею.

Она просунула руки ему подмышки, упёрлась сапогами в обледенелый гранит и с коротким, яростным выдохом выдернула его ногу из каменных тисков. Виктор застонал, его здоровое колено подогнулось, но Елена не дала ему упасть. Стиснув зубы, она взвалила его левое плечо на себя, обхватив капитана за поясницу.

Они пошли дальше, превратившись в одно уродливое, ломаное четырёхногое существо. Елена принимала на себя больше половины веса его массивного тела. Её дыхание стало частым, прерывистым, а из-под платка на бледные щеки выползли капли пота, сразу превращавшиеся в ледяной бисер. Но она не замедляла ход ни на секунду. Каждые два шага Виктор помогал ей, отталкиваясь здоровой правой ногой от наста, и они продвигались вперед, шаг за шагом пробивая белую стену бурана.

К трем часам дня горы наконец кончились. Хребет Зигальга отступил назад, превратившись в глухую, покрытую настом серую стену, подпирающую бледное небо. Буран в низине утих, сменившись ровной, морозной тишиной Южно-Уральской равнины.

Елена медленно опустила Виктора на обледенелую бетонную плиту заброшенного переезда. Сама она упала рядом прямо на снег, судорожно, с хрипом хватая ртом воздух. Её руки крупно дрожали от перенапряжения, а на шерстяном платке намёрзла толстая ледяная корка, сковавшая ткань.

Виктор лежал неподвижно, прижавшись затылком к холодному бетону. Его разорванная нога в дюралевой шине окончательно онемела, перестав посылать вспышки боли в позвоночник. На левом запястье под обгоревшим рукавом шинели продолжал монотонно и сухо тикать хронометр. Стрелки двигались строго по уставу, но внутри у командира было тихо. Его личный Огонь, заставлявший его весь этот год отдавать приказы, планировать маршруты и вести людей за собой, полностью выгорел под этим мартовским бураном. Он потерял отряд на Волге, утопил машину с припасами, и теперь лежал на обочине, не способный сделать даже три шага без чужого плеча.

Он повернул голову и посмотрел на Елену. Она сидела на корточках, бледная, с тёмными кругами под глазами от недоедания, но её взгляд оставался ровным и нерушимым.

— Я не смогу, Лена, — тихо, без прежнего командного нажима произнёс Виктор. Его рассечённая губа снова закровоточила, окрасив иней на воротнике в бурый цвет. — Связки все. Дальше я балласт. Уходи вдоль путей одна. Это приказ.

Елена не стала спорить, не стала взывать к его долгу. Она просто наклонилась, подставила своё плечо и жёстко сжала его ладонь своими холодными пальцами.

— Кончай командовать, Витя, — негромко сказала она. — Вставай на правую. Будем прыгать на одной, пока рельсы не кончатся.

Она рванула его вверх, заставив выпрямиться. Виктор охнул от резкого укола в суставе, но удержался, мёртвой хваткой вцепившись в её плечо. Перед ними, среди занесённых снегом ржавых путей и разбитых семафоров заброшенного полустанка, лежали последние километры их пути. И они пошли вперёд по шпалам — медленно, тяжело, уходя в наступающие сибирские сумерки.

Путь Призрака

Андроид ухватился титановыми пальцами за верхнюю перекладину стального рычага. Его сервоприводы взвыли на высокой частоте, преодолевая сопротивление замерзшей смазки в редукторе.