Цена равновесия. Продолжение

На мгновение в группе мелькнула искра надежды. Даже Краг перестал бормотать проклятия, его взгляд с жадностью вымерил расстояние до другого берега. Ирина с облегчением выдохнула. Даже Александр почувствовал, как на мгновение отпускает леденящее напряжение в спине.

– Быстро, быстро! – просипел Глик, его голос сорвался на визгливый шёпот. – Здесь нельзя медлить! Духи протока не любят, когда тревожат их сон!

Он первым ступил на скрипучие доски, которые слегка прогнулись, но выдержали. Оглянулся и кивнул.

Это была передышка. Маленькая, хрупкая, но такая желанная. И, как оказалось, смертельно опасная.

– Быстро, быстро! – торопил Глик, его голос сорвался на визгливый, почти птичий щебет. Он не просто шёл по мосту – он семенил, его тщедушная фигурка металась по скрипучим доскам, словно его поджаривали на раскалённой сковороде. – Здесь нельзя медлить! Ни секунды!

Его паника была заразительной и неестественной. После неспешного, осторожного перехода через топи эта лихорадочная спешка била по нервам. Он оборачивался, его глаза-бусинки выскакивали из орбит, следя, чтобы они шли за ним.

– Духи протока просыпаются! – бормотал он, облизывая пересохшие губы. – Они чуют живую плоть! Они ненавидят железо и громкие шаги! Тихо! И быстрее!

Его слова неслись сплошным потоком, смесь предупреждений и суеверного бреда. Он не просто советовал не медлить – он внушал им необходимость бежать. Создавал атмосферу нависшей угрозы, которая вот-вот обрушится, если они не преодолеют этот мост немедленно.

И это сработало. Даже Краг, всё ещё пылая яростью к гоблину, инстинктивно ускорил шаг, его тяжёлые сапоги гулко застучали по доскам. Ирина шла следом, её спина была напряжена, рука на рукояти меча. Она не доверяла Глику, но его паника была настолько искренней, что игнорировать её казалось глупым.

Они ускорились, превратившись в беспорядочную толпу, бегущую по хлипкому настилу над чёрной бездной. А Глик, достигнув середины моста, обернулся к ним, и на его лице на мгновение мелькнуло нечто иное, кроме страха. Нетерпение. Словно он ждал, когда последний из них окажется в самой уязвимой точке.

Поддавшись лихорадочной панике Глика, отряд, всё же сохраняя остатки дисциплины, начал переходить мост. Они двигались цепочкой, оставляя между собой пространство – печальный опыт трясины научил их не собираться кучно.

Александр шёл одним из последних. И пока остальные, затаив дыхание, прислушивались к каждому скрипу доски, он чувствовал нечто иное.

Осколок Ключа на его груди не жужжал тревогой. Он издавал едва уловимую, низкочастотную вибрацию. Она была похожа не на предупреждение, а на… любопытство. Словно камень нащупывал что-то своим внутренним зрением, что-то невидимое для других.

И тогда Александр обратил внимание на сам мост. Доски под его ногами, которые должны были хоть немного пружинить под тяжестью воинов в доспехах, были неестественно твёрдыми. Не как камень, а как нечто, застывшее в состоянии абсолютной неподвижности. Он ступал, а отдачи, ожидаемого прогиба – не было. Словно мост был не деревом, а точной копией моста, вырезанной из цельного куска чёрного, мёртвого материала.

Это была не надёжность. Это была ненатуральность. Та самая, что он начал ощущать с тех пор, как его восприятие изменилось. И Ключ, этот проводник в иные слои реальности, отзывался на эту фальшь не страхом, а холодным, аналитическим интересом, с каким учёный рассматривает странный, неизвестный образец.

Он был, возможно, единственным, кто чувствовал, что под ногами у них не спасение, а нечто совершенно иное. Но крикнуть, предупредить? Его бы не поняли. Они видели лишь твёрдую опору после часов зыбкой хляби. Они бежали по этому обманчивому островку стабильности, не подозревая, что он может оказаться вершиной айсберга, скрывающего в своих глубинах нечто невыразимо чужое.

Колонна растянулась по мосту. Ирина, Рунар и большая часть отряда, включая Александра, уже ступили на твёрдую (или, по крайней мере, более надёжную) землю на противоположном берегу. Они обернулись, чтобы убедиться, что все переправляются благополучно.

В этот момент в самой середине пролёта находились Краг и двое его самых верных орков – братья, сражавшиеся вместе с ним ещё со времён первых стычек с Тенью. Они были обременены не только своим снаряжением, но и яростью, и горем, что делало их шаги особенно тяжёлыми.

И всё замерло.

Ветер стих. Болото замолчало. Даже назойливое жужжание насекомых прекратилось. Была лишь звенящая тишина, нарушаемая мерными, гулкими шагами трёх орков по неестественно твёрдому настилу.

Александр, стоя на берегу, почувствовал, как вибрация Ключа изменилась. Любопытство сменилось… ожиданием. Холодным, безразличным ожиданием неминуемого.

Именно в этот идеально рассчитанный миг, когда вес трёх самых массивных и эмоционально нагруженных членов отряда пришёлся на центр моста, это и произошло.

…раздался звук.

Но это был не просто скрежет ломающегося дерева. Это был оглушительный, сухой хруст, похожий на то, как будто пополам ломают кость великана. Звук был настолько громким и резким, что физически больно ударил по ушам. Он не имел ничего общего с естественным разрушением старой древесины. Это был звук насильственного разрыва, сломанного заклинания, лопнувшей иллюзии.

Казалось, треснул не мост, а само пространство в его центре.

Это был не медленный провал, а мгновенный, безжалостный обрыв.

Словно невидимый гигантский палец щёлкнул по натянутой струне, на которой держался центр моста. Одна секунда – орки были на твёрдых досках. Следующая – под их ногами зияла пустота.

Центральная часть моста – метров пять – просто исчезла. Обрушилась вниз с оглушительным, пожирающим звуком, увлекая за собой двух орков. Они не успели издать ни звука. Один миг – их лица, ошеломлённые, уже понимающие. Следующий – их поглотила чёрная, маслянистая вода, которая сомкнулась над ними с тем же безразличным плеском, что и над Горном.

Краг, обладающий звериной реакцией, инстинктивно рванулся назад. Не вперёд, к спасению, а назад, к той части моста, что ещё держалась. Его тело, могучий мускулистый блок, совершило неестественно резкий прыжок. Он рухнул на уцелевшие доски, едва не срываясь вниз, и вцепился в балку так, что его пальцы впились в гнилое дерево, как когти. Он повис над пропастью, его ноги болтались в пустоте, а в глазах, широко раскрытых, не было ни ярости, ни страха. Только шок. Глубокий, оглушающий, животный шок от того, что два его брата, два жизненных пути, переплетённых с его собственным, были перерезаны в одно мгновение.

Наступила тишина. Гробовая. Нарушаемая лишь тихим потрескиванием оседающих обломков и прерывистым, свистящим дыханием Крага, цепляющегося за жизнь.

На секунду воцаряется оглушительная тишина. Она была густой, тяжелой, как свинцовый колокол, накрывший всех. Звук обрушения был таким чудовищным, что за ним последовала абсолютная, оглушающая пустота.

И в эту пустоту ворвались другие звуки. Всплески. Не громкие, а приглушенные, словно болото смаковало свою добычу, нехотя проглатывая её. И потом… хрипы. Короткие, булькающие, полные леденящего ужаса и невыносимой боли. Они доносились снизу, из чёрной воды, и длились всего несколько секунд – ровно столько, сколько требовалось лёгким наполниться не водой, а той густой, едкой жижей, что была в протоке.

Потом и они смолкли.

Воцарилась настоящая тишина. Та, что наступает после. Та, в которой слышен только стук собственного сердца, готового вырваться из груди, и свист воздуха, входящего в онемевшие лёгкие. Никто не двигался. Никто не дышал. Они просто смотрели на зияющую дыру в мосту, на повисшего над пропастью Крага, на воду, успокоившуюся так быстро, будто ничего и не произошло.

Это была тишина, в которой рождалось новое, чёрное знание. Что смерть здесь не драматична. Она быстра, тиха и безразлична. И что они все находятся в одном шаге от того, чтобы стать просто очередным тихим всплеском в этом забытом богом месте.

Тишина была взорвана.

Из груди Крага вырвался нечеловеческий рев. В нём не было ни слов, ни смысла. Это был чистый, концентрированный звук, в котором сплелись в один клубок ярость от бессилия, боль невыносимой потери и отчаяние загнанного зверя. Звук был настолько мощным, что, казалось, всколыхнул застоявшийся болотный воздух.

Его глаза, и без того тёмные, налились кровью. Белки превратились в багровые сетки, а зрачки стали чёрными точками безумия. Слюна брызнула с его перекошенных губ. Он был больше не воином, не лидером. Он был воплощённой яростью.

И вся эта ярость устремилась в одну точку.

Он повернул голову, и его взгляд, горящий адским огнем, впился в Глика. Гоблин стоял на безопасном берегу, в метре от Александра и Ирины. Он не убежал. Он просто дрожал, его тщедушное тело билось в мелкой, беспомощной дрожи, словно осиновый лист на ветру. Его рот был открыт в беззвучном крике, а глаза были полены таким животным страхом, что его невозможно было подделать.

– ТЫ!!! – это было единственное слово, которое Краг смог выжать из своего сжатого яростью горла. Оно прозвучало не как обвинение, а как приговор.

В его помутнённом сознании не было места случайностям, коварству болота или древним ритуалам. Был только он, его мёртвые братья и гоблин, который привёл их сюда. В этой простой, чудовищной арифметике не могло быть другого ответа.

«ТЫ!!!»

Рев Крага был не словом, а раскалённым гвоздём, вбитым в оглушённую тишину. Его рука, огромная и покрытая шрамами, с таким хрустом впилась в рукоять топора, что казалось – кость вот-вот треснет.

– Это ты, гоблинская падаль! – его голос сорвался на гортанный, безумный вопль. Слюна брызнула с его перекошенных губ. – Ты нас сюда привёл! Сначала болото, теперь мост! Ты указуешь тварям, где нас резать!

Он сделал шаг вперёд, по направлению к Глику, но мост под ним с угрожающим скрипом осел, напоминая, что он всё ещё висит над пропастью. Это физическое препятствие лишь подлило масла в огонь его бешенства. Он был подобен прикованной цепи́ зверю, рвущемуся к добыче.

– Я вырву твой язык и скормлю его болоту! – рычал он, его глаза, налитые кровью, не отрывались от съёжившегося гоблина. – Выпотрошу тебя и набью твоей вонючей шкурой камней!

Его ярость была настолько примитивной и всепоглощающей, что даже его собственные орки на берегу на мгновение отпрянули. Это был не гнев лидера. Это была месть животного, слепая и безрассудная. И в этой ярости была своя, уродливая правда – ведь это Глик вёл их. И смерть шла по их следам именно с тех пор, как он к ним присоединился.

Ирина рванулась вперёд, вставая между яростью Крага и съёжившимся от страха Гликом. Её движение было резким, но её голос, когда она заговорила, пытался быть ровным и властным, хотя в нём проскальзывала напряжённая дрожь.

– Краг, остынь! – её слова прозвучали как удар хлыста, пытающийся усмирить разъярённого зверя. – Мост просто не выдержал! Он старый, гнилой! Ты сам видел!

Она протянула руку в его сторону, не в угрозе, а в попытке успокоить, но сама оставалась в боевой стойке, готовой в любой момент отпрыгнуть или обнажить меч.

– Довольно крови! Убьёшь его – мы все сгнием здесь! Он – единственный, кто знает путь!

Но даже произнося это, её собственный взгляд, брошенный на Глика, был полон не защиты, а холодного, неослабевающего подозрения. Она не верила в его невиновность. Она верила в необходимость. Он был ключом, пусть и запачканным кровью, и сломать его сейчас значило запереть себя в этой тюрьме из топи и тумана навсегда. Её защита была не оправданием, а вынужденной тактикой, и каждый в этом болоте понимал это с полуслова.

Пока ярость Крага бушевала, а Ирина пыталась вставить голос разума, Рунар стоял в странном оцепенении. Он не смотрел на гоблина. Он не смотрел на орка. Его взгляд был прикован к чёрной, неподвижной воде, поглотившей двух воинов. В его глазах не было горя – лишь глубокая, леденящая мысль.

– Слишком… своевременно, – его шёпот был на удивление спокоен, но от этого лишь страшнее. Он резал воздух, как скальпель. – Словно кто-то знал… где и когда нанести удар.

Он медленно повернул голову, его старый, уставший взгляд скользнул по мосту, по группе, по Глику.

– Не просто знал о слабом месте. Знал наш вес. Наше расположение. Момент, когда нагрузка станет критической… – Он замолчал, давая своим словам повиснуть в воздухе.

Это было не обвинение. Это был холодный анализ. И он был куда страшнее ярости Крага. Потому что ярость слепа. А анализ Рунара указывал на чёткий, безжалостный интеллект, стоящий за трагедией. На того, кто не просто вредил, а просчитывал. Кто наблюдал за ними, знал их порядок движения и выбрал идеальный миг для удара.

И этот кто-то, по логике, должен был находиться здесь. Среди них.

Пока хаос бушевал вокруг, Александр стоял недвижимо. Его взгляд, отягощённый новым, проклятым зрением, был прикован к Глику. Он не видел ауру, не видел шлейфов магии. Он видел мельчайшие, микроскопические движения лицевых мышц. Игру света и тени на коже.

И в этот момент, в крошечный промежуток между рыком Крага и попыткой Ирины вмешаться, он уловил это.

Уголки тонких, бледных губ гоблина дрогнули. Всего на миллиметр. На его лице, искажённом маской абсолютного, животного страха, на долю секунды проступило нечто иное. Микроскопическая, почти невидимая улыбка. Быстрая, как вспышка, исполненная невыразимого, глумливого удовлетворения.

А затем – щёлк. Маска вернулась на место. Глаза снова округлились от ужаса, губы задрожали. Он снова был просто испуганным, затравленным существом.

Сердце Александра ёкнуло. Он видел. Он был уверен.

Или это ему просто показалось? В этом аду из ярости, горя и страха, где его собственное восприятие было искажено силой Ключа, мог ли он доверять своим глазам? Эта улыбка была такой мимолётной, такой неуловимой, что её можно было принять за нервный тик, за гримасу страха.

Но семя было посажено. Глубоко. И оно пускало корни в самой плодородной почве – в почве всеобщей паранойи и его собственного, растущего безумия.

И мысль, холодная и отравленная, проползла в его сознании: а что, если это не Глик? Что, если его зрение, искажённое силой Ключа, начинает показывать ему не истину, а его собственные страхи? Что, если он сам, сам того не ведая, становится источником паранойи, которая разъедает отряд изнутри вернее любого предателя?

Он стоял, разрываясь между ужасающей уверенностью и столь же ужасающим сомнением. И понимал, что неважно, что он видел на самом деле. Важно было то, что он больше не мог доверять даже самому себе. А если он не может доверять себе, то как он может быть стержнем, на котором держится этот рассыпающийся союз?

Семя было посажено. И оно прорастало не только в почве общего недоверия, но и в тёмном, удобренном страхом грунте его собственной души.

Тишина обрушилась на лагерь подобно савану. Она была густой, липкой, впитывая в себя отзвуки недавних яростных криков Крага и дрожащие, но твердые слова защиты Элвина. Воздух, и без того насыщенный болотной вонью, теперь наполнился еще и ядом взаимного недоверия. Он был почти осязаем.

И тогда, как по незримой команде, все головы повернулись.

Медленно, неотвратимо, словно стрелки компасов, находящих свой Север, все взгляды уперлись в Александра.

Он стоял, чувствуя, как под этим грузом ожидания у него перехватывает дыхание. Он был не человеком в эту секунду, а точкой схождения, центром тяжести этого маленького, гибнущего мира. В глазах одних читался немой вопрос, в глазах других – обвинение, в глазах третьих – отчаянная надежда. Его человечность, его собственные страх и неуверенность, были стерты, выброшены за ненадобностью. Снова. Всегда.

Краг, его лицо все еще было багровым от гнева, сделал шаг вперед. Его палец, толстый и грязный, ткнул в воздух по направлению к Александру, как копье.

– Ты же можешь узнать! – его голос прорвал тишину, как топор – лед. – Хватит пялиться, как баран на новые ворота! Загляни в него! Используй свою проклятую силу и покажи нам правду!

Его сторонники, два угрюмых лесоруба с потухшими глазами, тут же подхватили, как эхо: «Да! Покажи!», «Докажи!».

Александр искал поддержки у Ирины. Их лидерша стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Ее лицо было маской, высеченной из гранита усталости и холодного расчета.

– Нам нужна уверенность, Александр, – произнесла она, и каждый ее звук падал, как капля ледяной воды на его душу. – Любая цена сейчас кажется разумной, чтобы остановить это безумие.

И даже Рунар, обычно погруженный в свои свитки и логические построения, смотрел на него не как на союзника, а как на уникальный и дьявольски интересный инструмент. В его взгляде читалось научное любопытство: «Ну же, диковинка, покажи, на что ты способен. Сделай то, чего не может наша магия».

Александр оказался в вакууме. Звук его собственного сердца грохотал в ушах, заглушая шепот болота. Он был инструментом. Всегда был. И сейчас от него ждали, что он совершит чудо, даже если чудо это будет стоить ему клочка души.

Краг не просто говорил – его слова впивались в плоть, как зазубренные кинжалы. Он шагнул вперед, отрезая Александру путь к отступлению. Грязь хлюпала под его сапогами, и этот звук был отвратительно громок в наступившей тишине.

– Ты же можешь узнать! – его голос сорвался на крик, и слюна брызнула из углов рта. – Не пялься на меня, как придурок! Ты носишь в себе эту штуку, этот ключ! Так воспользуйся им! Загляни в него! Используй свою силу и покажи нам, наконец, правду!

Его сторонники, двое угрюмых братьев-лесорубов с потухшими глазами, тут же подхватили, как дрессированные псы, почуявшие кровь. «Да, покажи!», «Довольно прятаться за спинами других!», – их голоса слились в угрожающий гул. Один из них, помоложе, с обветренным лицом, сжал рукоять топора так, что костяшки побелели.

Александр почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он искал спасения взглядом у Ирины. Их лидерша стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Ее лицо было высечено из гранита усталости и холодного расчета. В ее глазах не было поддержки – лишь тяжелое, неумолимое ожидание.

– Нам нужна уверенность, Александр, – произнесла она, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на его душу. – Любая цена сейчас кажется разумной, чтобы остановить это безумие. Любая.

И даже Рунар, обычно погруженный в свои свитки и логические построения, смотрел на него не как на союзника, а как на уникальный и дьявольски интересный инструмент. В его взгляде читалось ненасытное научное любопытство: «Ну же, диковинка, покажи, на что ты способен. Сделай то, чего не может наша магия. Дай мне данные для наблюдения».

Александр оказался в вакууме. Звук его собственного сердца грохотал в ушах, заглушая шепот болота и тяжелое дыхание окружающих. Он был инструментом. Всегда был. Сначала для одних, теперь – для других. И сейчас от него ждали, что он совершит чудо, даже если чудо это будет стоить ему очередного клочка его собственной, и без того истерзанной, души.

Взгляд Ирины был тяжелее приговора. Он не горел фанатичным огнем, как у Крага, не сверкал любопытством, как у Рунара. Он был сплошным свинцовым ожиданием, в котором тонула последняя надежда Александра.

Она не поддержала Крага. Не бросилась к нему с криком «Да!». Но в ее молчании была страшная ясность. Она наблюдала. Взвешивала. И ее весы склонились в пользу одной-единственной цели – выживания отряда, даже если это выживание будет стоить души одного из них. Его души.

– Нам нужна уверенность, Александр. – Ее голос был ровным, безжизненным, будто высеченным из льда. В нем не было приказа. Не было просьбы. Был констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. – Любой ценой.

Эти два слова повисли в болотном воздухе, став приговором. Любой ценой. Ценой его рассудка. Ценой его памяти. Ценой клочка человечности, который он пытался сохранить в себе, нося этот проклятый Ключ.

И в этот миг Александр почувствовал это. Физически. Тяжелый, холодный комок Ключа на его груди словно шевельнулся. Он не просто висел – он прислушивался. К коллективному страху, к яду недоверия, к этому удушающему ожиданию, что сгустилось вокруг него, как желе. Сила внутри него, всегда дремавшая, тревожная и живая, отозвалась на это давление. Она захотела вырваться. Ей понравилось это требование.

Его взгляд, против его воли, сорвался с лица Ирины и устремился к Элвину. К раненому эльфу, который стоял, прижимая руку к окровавленному плечу, его глаза, полые от страха и предательства, были прикованы к Александру. И Александр уже видел. Он даже не активировал свое «зрение» сознательно – оно открылось само, под давлением всеобщего взора.

Он снова увидел Этю. Тот самый фантомный шлейф Тени, вплетенный в ауру эльфа, похожий на ядовитую чернильную нить. Но сейчас он видел больше. Гораздо больше. Нить пульсировала. Мерцала. Она была не статичным шрамом – она была живым каналом. И ему почудилось, что он почти слышит… нет, не слышит, а ощущает беззвучный шепот, исходящий из раны Элвина. Шепот, полный чужих образов и намерений.

Искушение накатило волной, горькой и сладкой одновременно. Оно было физическим, почти сексуальным. Он чувствовал, что может… потянуться. Не просто видеть эту нить, а коснуться ее. Прочесть ее, как книгу. Узнать, что именно шепчет Тень, увидеть лицо того, кто держит другой конец.

Но за искушением, как тень, следовала Цена.

Холод Ключа просочился сквозь кожу, через мышцы, вонзился ледяными иглами в самое ядро его сознания. И вместе с холодом пришло знание. Ясное и неоспоримое. Чтобы дотронуться до этой информации, чтобы сорвать ее, ему придется отдать что-то свое. Что-то настоящее. Часть себя.

Возможно, память. Не о битвах или ужасах, а о чем-то светлом. О первом дне этого путешествия, когда они еще были товарищами, а не подозревающими друг друга врагами. О запахе соснового леса до болот, о шутке, брошенной кем-то у костра.

Или… способность. Не сила, нет. А способность испытывать радость. Чистую, простую радость от вкуса еды, от тепла огня, от простого человеческого прикосновения.

Одно «простое» действие. Один короткий путь к ответу. И он станет точкой невозврата. Потом будет проще. Потом он будет искать оправдания, чтобы сделать это снова. И снова. Пока от него, Александра, ничего не останется. Останется только Ключ и его цена.

И тогда его взгляд встретился со взглядом Рунара.

Ученый не кричал, не требовал. Он просто наблюдал. Его глаза, обычно скрытые за линзами очков, сейчас были широко раскрыты, и в них горел холодный, бездушный огонь научного интереса. Он смотрел на Александра не как на человека, не как на союзника в беде. Он смотрел на него как на уникальный прибор, который вот-вот должен был выдать показания, недоступные его свиткам и магическим формулам.

В этом взгляде не было злобы. Не было ненависти. Было лишь ненасытное любопытство. Рунар видел перед собой живую загадку, феномен, который можно было изучить, и моральная цена этого изучения, похоже, волновала его меньше, чем погрешность в расчетах.

И в этот миг Александр почувствовал это с пугающей ясностью. Он оказался в абсолютном вакууме.

Звуки болота – кваканье лягушек, шелест камыша, чье-то тяжелое дыхание – все это ушло, затянутое воронкой этого всеобщего ожидания. Он был центром этой маленькой, умирающей вселенной. Единственной точкой, от которой ждали спасения. Ждали чуда.

Но его человечность – его страх, его сомнения, его усталость, его право сказать «нет» – все это было грубо отсечено, выброшено за ненадобностью. Его личность растворилась под тяжестью этих взглядов. Он снова стал инструментом. Орудием. Ключом, который должен открыть замок.

И самое ужасное заключалось в том, что часть его, та самая, что была связана с Ключом, откликалась на это. Она жаждала быть использованной. Она хотела доказать свою ценность. Холодный металл на его груди будто шептал: «Посмотри, как они в тебе нуждаются. Только ты можешь это сделать. Разве это не твое предназначение?»

Он стоял, зажатый между молотом ярости Крага и наковальней холодного ожидания Ирины и Рунара, и чувствовал, как последние остатки его воли тают, как воск под пламенем этой коллективной, удушающей нужды.

Это началось не как решение, а как рефлекс. Под грузом этих голодных взглядов – требовательных, подозрительных, отчаянных – холодный металл Ключа на его груди внезапно сжался. Не физически, нет. Это было похоже на то, как сжимается сердце от страха, только это было не его сердце. Это был безмолвный, мощный отклик на коллективное желание, витавшее в воздухе – желание правды, уверенности, простого ответа в этом запутанном клубке страха и предательства.

И его зрение… включилось.

Не по его воле. Не с той сфокусированной концентрацией, которую он пытался выработать за недели мучительных тренировок. Это было самопроизвольное, дикое раскрытие, словно зрачок, расширяющийся в полной темноте. Его взгляд, все еще устремленный на Элвина, вдруг изменился. Осязаемый мир – грязные лица, мокрая одежда, туман над болотом – поплыл, потерял четкость, стал полупрозрачным фоном.