Цена равновесия. Продолжение

Разве это не меньшая цена? Пожертвовать одним призраком из прошлого, чтобы спасти живых? Ты будешь как хирург, отрезающий гниющий палец, чтобы спасти тело. Это больно, но необходимо.»

Эта часть жаждала той тишины, что наступит после окончательного вердикта. Власти, которая принесет покой.

Другая часть – Последний Свидетель.

Она была тише, но её голос пронзал до мозга костей. Она не кричала, а лишь с ужасом показывала на ту пустоту, что должна была образоваться.

«Они просят тебя стать палачом. Не тела – души.

Ты собираешься вломиться в чужой внутренний мир с топором и выдрать оттуда всё, что захочешь. Ты станешь насильником сознания.

И плата… плата – это не «память». Это сам цвет твоей души. Голос друга… это не просто звук. Это доказательство, что ты когда-то был способен на доверие, на любовь. Это последняя нить, связывающая тебя с тем Александром, который умел смеяться без причины.

Отдашь это – и следующей ценной будет твоя способность отличать добро от зла. Ты станешь чистым, холодным разумом. Инструментом. И ты больше никогда не сможешь плакать.»

Он стоял на лезвии бритвы. С одной стороны – божественное, всевидящее знание о другом человеке и иллюзорная власть прекратить распри. С другой – жалкая, хрупкая, но последняя крупица его собственной, неподдельной человечности.

Он должен был выбрать: получить абсолютную власть над правдой, потеряв часть своей души. Или остаться человеком, обречённым на сомнения и хаос.

И оба выбора вели в разные, но одинаково ужасные версии ада.

В лагере воцарилась мёртвая тишина. Такая, что был слышен лишь треск догорающих углей да отдалённый, болотный скрип невидимой твари. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать.

Все замерли.

Краг стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был пристальным и тяжёлым, как гиря. В его глазах не было сомнений – лишь холодная уверенность в том, что должно произойти.

Ирина отвернулась, делая вид, что проверяет снаряжение, но напряжение в её спине выдавало её. Она слушала. Она ждала.

Сторонники Крага затаили дыхание, их глаза блестели в полумраке – от страха, от ненависти, от жажды окончательного ответа.

Даже Рунар замолк, его научное любопытство на мгновение подавлено осознанием чудовищности происходящего.

И Ллойд… Ллойд смотрел на Александра.

Его глаза за толстыми стёклами были огромны, полны немого, животного ужаса. В них не было вопроса. Был ответ. Он понимал. Он видел, как рука Александра сжимает Ключ, видел искажённое борьбой лицо, чувствовал на себе тот пронзающий, бездушный взгляд, который превращал его из человека в объект. Он видел, что его душа, его самые сокровенные тайны, его страхи и мысли вот-вот будут вывернуты наизнанку, как карманы, перед всеми этими людьми. И он был абсолютно бессилен это остановить.

В этой тишине, под давлением всех этих взглядов – требовательных, испуганных, ожидающих, – Александр медленно, почти ритуально, поднял свою свободную руку и обхватил Ключ. Пальцы сомкнулись вокруг холодного металла. Он закрыл глаза, его лицо исказилось от последней, отчаянной внутренней битвы. Он был на самой грани. Вершине. Готовый шагнуть в бездну или отступить в хаос.

И все они, каждый в лагере, застыли в ожидании его выбора. Судьба Ллойда, душа Александра и последние остатки доверия в этом отряде висели на этом острие.

Время замедлилось до ползучей, медовой капли. Каждый звук – собственное дыхание, треск угля, сдавленный вздох Ллойда – отдавался в ушах Александра оглушительным грохотом.

Его рука поднялась, движение было неестественно медленным, словно он преодолевал сопротивление плотной воды. Пальцы, холодные и одеревеневшие от напряжения, сомкнулись вокруг Ключа.

Металл встретил его прикосновение не пассивной прохладой, а активным холодом, который обжигал кожу, словно раскалённое железо, но обжигал ледяным пламенем. Это был холод небытия, пустоты, той самой цены, что он вот-вот собирался заплатить. Холод, который обещал выжечь в нём всё человеческое и оставить лишь чистую, безразличную силу.

Он закрыл глаза.

Внешний мир – замершие фигуры, полные ожидания лица, искажённый ужасом взгляд Ллойда – исчез. Осталась только внутренняя вселенная, разрываемая на части.

Перед ним стояли два пути, яркие и чёткие:

Путь Силы. Он видел его ясно, как сон наяву. Он отдаёт приказ. Его сознание, усиленное Ключом, как таран, обрушивается на хрупкие защиты разума Ллойда. Он слышит хруст ломающихся психических барьеров. И затем… знание. Полное, абсолютное. Все страхи Ллойда, его тайные мысли, его невинные грешки, его самые постыдные воспоминания – всё это становится его собственным достоянием. Он видит истину. И он провозглашает её вслух: «Он чист». Или «Он виновен». И хаос прекращается. Наступает тишина. Цена? Всего лишь призрак. Всего лишь голос, который он и так почти забыл.

Путь Человечности. Он отступает. Открывает глаза, разжимает пальцы, чувствуя, как по ним пробегает судорожная дрожь. Он говорит «нет». И тогда хаос обрушивается с новой силой. Краг взорвётся яростью. Подозрения падут на него самого. Ллойда, возможно, всё равно растерзают. А он останется с собой. Со своим бессилием. Но… с тем самым голосом в памяти. С последним обломком своего «я».

Он стоял на самой грани. Его воля, как натянутая струна, готовая либо лопнуть, либо сорвать смычок и издать звук, который изменит всё.

Его пальцы сжали Ключ так, что костяшки побелели. Дыхание замерло в груди.

Он был готов. Готов заплатить цену.

Крупный план его лица.

Каждая мышца напряжена, будто высечена из мрамора под ударами невидимого молота. Веки сомкнуты так плотно, что в уголках глаз собрались лучики морщин, влажный блеск проступает сквозь ресницы. Губы поджаты в белую, тонкую нить, но уголок правой чуть подрагивает, выдавая нервный тик.

Это лицо агонии. Лицо человека, разрываемого изнутри.

Но это не всё.

Сквозь маску страдания, сквозь гримасу боли, на его лицо пробивается нечто иное. Нечто куда более опасное.

Проблеск надежды.

Не светлой и чистой, а тёмной, тяжёлой, как расплавленный свинец.

В этом проблеске – обещание конца. Конца сомнениям. Конца этим изматывающим спорам, этим взглядам, полным подозрения, этому вечному страху перед неизвестностью.

Он видит это с поразительной ясностью, как искусительное видение: он использует силу. Один раз. Всего один. И всё меняется.

Он произносит вердикт. «Виновен» или «Нет» – неважно. Важно, что это слово становится законом. Больше не нужно голосований, не нужно доводов, не нужно мучительных поисков доказательств. Есть он – и есть Истина, которую он провозглашает.

Краг замолчит. Ирина получит свой порядок. Все они… все они будут смотреть на него не с ненавистью или страхом, а с благоговейным ужасом. С пониманием, что он держит в своих руках ключ к самой их сути.

Он сможет установить окончательный, неоспоримый порядок. Жестокий, возможно. Основанный на страхе – без сомнения. Но это будет порядок. Тишина после бесконечного грома.

И этот проблеск, эта тёмная надежда, почти, почти перевешивает агонию. Почти заставляет его пальцы сжаться ещё туже, его волю – скомандовать: «Сделай это».

Он висит на волоске. И перевесит его чашу весов – жажда порядка или ужас потери себя – не знает даже он сам.

В последний момент, когда его воля, закалённая в аду соблазна, уже была готова отдать роковой приказ – ВСКРЫТЬ – его пронзило.

Это было не воспоминание. Не чёткий образ, не голос. Это было ощущение.

Внезапное, стремительное, как удар кинжала.

Ощущение тяжёлой, дружеской ладони, хлопающей его по плечу. Мимолётное чувство тяжести, тепла, доверия, которое когда-то было таким обыденным, а теперь – утраченным навсегда.

Смутный, размытый контур улыбки. Ни лица, ни имени – только сама геометрия радости, отпечатанная где-то в глубине души.

Обрывок смеха. Не сам звук, а его эхо – вибрация, которая когда-то заставляла его собственное сердце биться в унисон.

Тень того, что он собирался продать. Призрак той самой человечности, которую он был готов обменять на могущество.

И этого оказалось достаточно.

Его рука дёрнулась, как от удара током. Пальцы, впившиеся в металл, с силой разжались, отшвырнув Ключ прочь, словно он был не холодным металлом, а раскалённым докрасна железом, прожигающим плоть до кости.

Он отступил на шаг, споткнулся, его тело содрогнулось от подавленного, надорванного стона, вырвавшегося из самой глотки:

– Я… не могу.

Эти слова прозвучали не как признание слабости. Они прозвучали как отречение. Отказ от короны. Отказ от божественного суда.

Он стоял, тяжело дыша, опустошённый, глядя на свои дрожащие пальцы, на которых остался ледяной ожог от прикосновения к Ключу. Он не сделал этого. Он сохранил в себе тот обрывок смеха, тот призрак улыбки. Но цена… цена была ясна. Он только что подписал приговор хрупкому перемирию в лагере. Хаос, который он надеялся остановить, теперь обрушится на них с новой, удвоенной силой.

И он, и все они, были обречены. Но в эту секунду он был человеком. Разбитым, испуганным, но человеком.

Воздух, который секунду назад был наэлектризован ожиданием чуда, теперь выдохся, оставив после себя тяжёлую, гнетущую пустоту.

– Я… не могу, – прозвучало не как шёпот, а как приговор. Приговор их последней надежде на простой выход.

Александр стоял, опустошённый, его рука всё ещё дрожала, но его голос приобрёл твёрдость, рождённую не силой, а отчаянием. Он смотрел не на Крага, а на Ирину, взывая к последним остаткам её здравомыслия.

– Я не могу этого сделать. Я не буду… верховным судьёй. Это не та сила, которую можно использовать для вынесения приговоров.

Краг издал звук, средний между рыком и презрительным смехом. Но Александр продолжил, его слова были обращены ко всем, кто ещё способен был слушать:

– Мы не знаем правды. Мы лишь боимся. И страх – плохой советчик. Мы свяжем его, – он кивнул на Ллойда, который, казалось, вот-вот лишится чувств от облегчения и нового страха. – Мы будем охранять его. Будем искать настоящие, неопровержимые доказательства. Но мы не станем вершить скорый суд, основанный на… на этом. – Он с отвращением посмотрел на Ключ у себя на груди. – Мы не станем палачами без доказательств.

Это было решение, принятое по-человечески. Попытка сохранить хоть крупицу справедливости в аду паранойи. Последний оплот цивилизации перед лицом хаоса.

И оно было трагической ошибкой.

На лицах сторонников Крага читалось разочарование, переходящее в ярость. Они видели не благоразумного лидера, а слабака, который в решающий момент дрогнул. Они жаждали действия, определённости, а им предложили неопределённость и ожидание.

Ирина смотрела на Александра, и в её глазах не было благодарности. Была лишь усталая, безжалостная ясность. Она видела, как её последний шанс сохранить контроль над ситуацией утекает сквозь пальцы. Его благородный порыв был для неё не принципиальностью, а непозволительной роскошью, катастрофой.

– Как хочешь, – холодно бросила она, и её молчаливое одобрение сменилось ледяным отчуждением. – Тогда он твоя ответственность. И всё, что произойдёт дальше, – на твоей совести.

Это была точка невозврата.

Отказавшись стать их богом, Александр не вернул их к человечности. Он лишь окончательно расколол группу. Теперь у них не было ни божественного арбитра, ни сильного лидера. Были лишь страх, злоба и связанный пленник, который стал живым воплощением их раздоров.

Они сделали «правильный» выбор. И этим подписали себе приговор.

Словно плотина, не выдержавшая напора, тишина взорвалась. Но на этот раз это был не единый рёв, а хаотичный хор гнева, страха и разочарования.

– СЛАБАК! – прорвался Краг, его лицо снова исказилось знакомой гримасой ярости, но теперь в ней была ещё и горькая победа. – Я так и знал! В тебе нет стали! Ты готов погубить всех нас из-за своих химер! Ты боишься силы, которая дана тебе!

Его слова, как искры, упали в бочку с порохом.

– Он прав! – крикнул один из лесорубов, сжимая свой топор. – Мы доверились тебе, а ты нас предал!

– Он покрывает его! – заверещала женщина-лучница, её палец дрожащей рукой был направлен то на Александра, то на Ллойда. – Они заодно! Оба они!

– Нам нужна была правда! – кто-то простонал из толпы, и в его голосе слышалось отчаяние. – А ты оставил нас в неведении!

Буря была не только направлена на Александра. Она раскалывала саму группу. Те, кто ещё сохранял остатки рассудка, пытались возражать, но их голоса тонули в общем хоре ярости. Обвинения летели уже не только в Ллойда, но и в самого Александра. В его слабость. В его нерешительность. В его «предательство».

Решение, принятое «по-человечески», стало керосином, вылитым в костёр их страхов. Они чувствовали себя преданными. Им предложили всемогущего бога, который наведёт порядок, а он отказался, оставив их один на один с хаосом. И теперь этот хаос обрушился на того, кто его не остановил.

Александр стоял, принимая на себя этот шквал, и чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Он пытался поступить правильно. А правильное оказалось самым разрушительным из всех возможных выборов.

Ночь поглотила лагерь, но не принесла покоя. Раскол был слишком глубоким, чтобы его можно было залатать дежурствами. Сторонники Крага мрачно дежурили по своим углам, бросая злые взгляды на Александра и его «подопечного». Сам Александр, измотанный морально и физически, не мог уснуть, его бдительность была притуплена внутренней борьбой. Ирина устранилась, предоставив им самим разбираться с последствиями.

Именно этой разобщённостью и воспользовались.

На рассвете их разбудил не крик часового, а леденящее душу ощущение пустоты. Место, где сидел связанный Ллойд, было пусто. Веревки лежали на земле, аккуратно разрезанные.

Сначала – шок. Потом – тихий, сдавленный стон Рунара:

– Свитки… Мои исследовательские свитки… Они исчезли.

Он рылся в своей поклаже, его лицо становилось всё бледнее. Исчезли не все. Только самые ценные. Те, что содержали расшифровки древних руин, карту с маршрутом к Укрытию и заметки о слабостях Тени.

Или, возможно, это было нечто иное. Краденый предмет менялся, но суть оставалась прежней:

Если это карта – они слепы и обречены блуждать в болотах.

Если это лекарства – следующий раненый умрёт в муках.

Если это ключевой артефакт – их миссия обречена на провал с самого начала.

Неважно, что именно было украдено. Важен был факт.

Правда, которую Александр пытался защитить, оказалась ловушкой.

Краг не кричал. Он подошёл к Александру, и его лицо выражало уже не ярость, а нечто более страшное – ледяное, безразличное торжество.

– Ну что, судья? – его голос был тихим и острым, как лезвие. – Доволен своим решением? Ты так боролся за его невиновность… и он отблагодарил нас. Он забрал у нас шанс на спасение.

Он медленно обвёл взглядом бледные, полные ужаса лица остальных.

– Он был предателем. А ты… ты его главный сообщник. Может, и не по злому умыслу. По глупости. Но от этого не легче.

Александр стоял, глядя на пустое место и разорванные верёвки, и в его ушах звучал тот самый, едва уловимый обрывок смеха, который он сохранил. И сейчас он казался не утешением, а самой горькой насмешкой. Он сохранил свою душу и отдал их шанс на выживание.

Тень не просто наблюдала. Она использовала его принципы как оружие против них всех. И это оружие оказалось смертоноснее любого клинка.

Ярость, копившаяся ночь, вырвалась наружу с утроенной силой. Она была уже не хаотичной, а сфокусированной, целенаправленной – и оттого ещё более страшной.

– Я же говорил! – взревел Краг, но на этот раз его рёв был подхвачен единодушным рыком толпы. Его палец, словно копьё, был направлен прямо в грудь Александру. – Я говорил! Но ты, со своим гуманизмом, со своей жалостью! Ты своими руками вложил в него нож, который он воткнул нам в спину!

Слова «нож в спину» вызвали физическую реакцию. Несколько человек инстинктивно почувствовали спины, их лица исказились гримасами ненависти и страха.

– Он украл карту! Мы заблудимся и сгинем в этой трясине!

– Из-за тебя! Все из-за тебя!

– Ты предатель! – это крикнула уже не Краг, а одна из женщин, её голос сорвался на визг. – Хуже того шпиона! Ты притворялся своим, а на деле ты ему потворствовал!

Фраза «потворствующий врагу» повисла в воздухе, ядовитая и прилипчивая. Она была страшнее прямого обвинения в шпионаже. Она рисовала Александра слабым, наивным глупцом, чья сомнительная мораль оказалась дороже жизней товарищей.

Все обвинения, все страхи, вся горечь от потери Элвина и теперь – от побега Ллойда – обрушились на одного человека. На Александра.

Он стоял, окружённый кольцом оскаленных лиц, и видел в их глазах уже не подозрение, а уверенность. Уверенность в его вине. Его гуманизм, его попытка сохранить человеческое достоинство в этом аду, стал в их глазах доказательством его предательства.

Краг подошёл вплотную, его дыхание было тяжёлым и горячим.

– Твоя «справедливость» стоила нам единственного шанса, – прошипел он так, что слышал только Александр. – Ты не достоин быть с нами. Ты – дыра в нашей обороне. Ты – угроза.

В этих словах не было вопроса. Был приговор. И Александр с ужасом понимал, что для этой обезумевшей толпы он теперь был не носителем Ключа, не странным парнем с силой, а главным врагом. Позорным козлом отпущения, на которого можно было свалить весь свой страх и всю свою ярость.

Он пытался спасти душу Ллойда и сохранить свою. В итоге он потерял и то, и другое, и приобрёл ненависть всех, кто остался.

Их ярость была слепой и стремительной. Не нужно было уговоров – всё, что осталось от группы, как один организм, рванулось в погоню. Гнев был топливом, страх – кнутом. Александр был втянут в этот поток, затравленный взглядами, живое воплощение их общей ошибки.

Они мчались по следам, оставленным на влажной земле, глухие ко всему, кроме жажды мести. И тогда они наткнулись на него.

Ллойд. Он стоял посреди небольшой поляны, спиной к ним, неподвижный. Его фигура казалась неестественно прямой.

– Держите его! – проревел Краг, и они, как стая гончих, бросились вперёд, чтобы окружить его.

Именно тогда мир перевернулся.

Тела первых преследователей, ворвавшихся на поляну, вдруг бессильно рухнули на землю, не издав ни звука. Не от стрелы или клинка – они просто падали, как подкошенные. Остальные, в том числе Александр и Краг, замерли на краю, в ужасе вглядываясь в происходящее.

И тогда «Ллойд» обернулся.

Это была не его плоть. Это была кукла, слепленная из грязи, мха и болотного тумана, с грубо налепленными чертами лица. И она таяла на глазах, расползаясь вязкой чёрной жижей по земле.

Засады не было. Не было и заговорщиков, поджидавших их в укрытии.

Была лишь эта жуткая, бессмысленная инсценировка.

И тогда Рунар, его голос дрожал от осознания чего-то ужасного, прошептал:

– Это… ловушка-призрак. Ментальная мина. Она не причиняет физического вреда… Она просто… вышибает разум. Оставляя тело невредимым.

Они осторожно подошли к упавшим. Их товарищи были живы. Они дышали. Но их глаза были пусты и широко раскрыты, в них не было ни капли осознания. Они были пустыми сосудами.

Шок сменился леденящим душу откровением.

Ллойд не убегал от них. Он… или то, что им управляло… заманило их сюда. Целью была не кража. Целью было это. Вывести из строя ещё нескольких. Увеличить их страх. Показать им, что они бессильны.

И самая горькая ирония заключалась в том, что если бы они не поддались ярости, если бы остались вместе, рационально оценили ситуацию… этой ловушки можно было бы избежать.

Александр смотрел на пустые глаза своих товарищей, а затем на разлагающуюся куклу-приманку, и его охватила новая, всепоглощающая волна ужаса. Это была не война. Это была жестокая, расчётливая игра. И они были в ней пешками, подталкиваемыми к самоуничтожению.

Они отступали от поляны с «умственной миной», таща за собой тела ошеломлённых товарищей, как разбитая армия после сокрушительного поражения. Ярость сменилась глухим, безнадёжным ужасом. Они брели, почти не глядя по сторонам, их бдительность была убита шоком.

Именно поэтому они почти наткнулись на него.

Тело Ллойда лежало в неглубокой канаве, всего в сотне шагов от лагеря. Его шея была неестественно вывернута, а на лице застыла маска немого ужаса. Он не выглядел как хитрый предатель, совершивший побег. Он выглядел как жертва.

Рунар, всё ещё дрожа, опустился на колени. Он не стал осматривать тело. Вместо этого его взгляд упал на предмет, зажатый в окоченевшей руке скрибента. Не украденные свитки. Не карта.

А маленький, грубо вырезанный из тёмного дерева значок. Три впадины.

И рядом с телом, на земле, валялся смятый, испачканный грязью клочок пергамента. На нём было нацарапано несколько слов, почерк был нервным, торопливым:

«ОНИ ЗАСТАВИЛИ МЕНЯ. ПРОСТИТЕ. ОН СРЕДИ…»

Фраза обрывалась.

Наступила тишина. Но на этот раз это была не тишина шока, а тишина страшного, окончательного прозрения.

Ллойд не был предателем. Он был пешкой. Приманкой. Настоящий враг, тот, кто дергал за ниточки Тени, заставил его сыграть свою роль – вызвать подозрения, спровоцировать раскол, а затем и побег, который заведёт их в ловушку. А потом устранил его, чтобы замести следы и оставить их в уверенности, что виновный «справедливо» наказан.

Все обвинения, вся ярость, всё моральное превосходство Крага и чувство вины Александра – всё это оказалось фарсом. Жестоким спектаклем, разыгранным настоящим предателем, который всё это время наблюдал за ними и смеялся.

Александр медленно поднял глаза от тела и встретился взглядом с Крагом. В глазах воина не было торжества. Был лишь животный, немой ужас. Ужас от осознания, что его «правосудие» с самого начала было ошибкой. Что он, своими руками, загнал в угол и обрёк на смерть невинного человека.

А потом, медленно, как один человек, все выжившие повернули головы и оглядели друг друга.

Фраза «ОН СРЕДИ…» висела в воздухе, невысказанная, но видимая каждому.

Настоящий предатель был здесь. Среди них. И он только что заставил их собственными руками уничтожить друг друга.

Тишина после обнаружения тела Ллойда была громче любого взрыва. Она была тяжёлой, густой, наполненной леденящим душу осознанием. Все обвинения, все подозрения, всё это время они смотрели не туда.

И тогда Александр, всё ещё чувствуя жгучий стыд за свою ошибку, почувствовал знакомый холодок Ключа. Но на этот раз это был не зов силы, а тихий, настойчивый сигнал. Предупреждение.

Его взгляд, почти против его воли, скользнул по лицам. Мимо перепуганных, мимо опустошённых Крага и Ирины… и остановился на нем.

На Торгене. Молчаливом, непоколебимом стороннике Крага. Том самом, что всегда был на шаг позади своего лидера, чьё лицо всегда было каменной маской преданности. Том, кто первым бросался выполнять любой приказ, чья ярость казалась самой искренней.

И сейчас, пока все остальные были сломлены или в ярости, на лице Торгена была… пустота. Ни страха, ни гнева. Лишь холодная, отстранённая ясность. И в его руке, сжимающей рукоять меча, не было готовности к бою против внешней угрозы. Была собранность хищника, приготовившегося к последнему, решающему удару внутрь.

– Торген… – имя сорвалось с губ Александра не как обвинение, а как горькое прозрение.

Все взгляды устремились на воина. Краг с недоумением посмотрел на своего самого верного товарища.

– Что? – буркнул Торген, но его голос был лишён привычной грубоватой теплоты. Он был ровным и холодным, как сталь.

– Это… ты, – прошептал Рунар, его мозг, наконец, сложил все нестыковки. – Это ты подбросил первые «улики» на Элвина. Это ты громче всех кричал о предательстве Ллойда. Ты… ты вёл нас.

Торген не стал отрицать. Он медленно кивнул, и в его глазах вспыхнула не ненависть, а нечто более сложное и страшное – бездонная, всепоглощающая скорбь.

– Они у меня жена, – его голос был тихим, но слышным каждому. – Две дочери. В Укрытии. Тень… нашла их. Показала мне… знак. Три впадины, выжженные на стене их комнаты.

Он сделал паузу, глотая воздух.

– Мне дали выбор. Или все вы… или они. – Он посмотрел прямо на Крага, и в его взгляде была просьба о прощении, которую он сам себе никогда не позволит. – Ты бы поступил так же, Краг. Ради своей семьи. Любой бы поступил.

Или, возможно…

– Нет, – вдруг сказал Торген, и его голос приобрёл странную, фанатичную твёрдость. – Я не ради семьи. Я… ради нас. Наших. Союз обречён. Все эти эльфы, маги… они слабость. Они принесут нам гибель. Тень… она сильна. Она неизбежна. И я выбрал сторону победителя. Чтобы хоть кто-то из нашего народа выжил. Я не предатель. Я… спаситель.