Выстрел в переулке

Я обратил внимание, как старательно и аккуратно Коваленко выводила каждую букву. «Чистюля», – мелькнула смешливая мысль.

– Разрешите, – обратился Гончаров к следователю и, в свою очередь, спросил: – Гражданин Савушкин, где вы были и что делали вчера до момента вашего задержания?

Савушкин заерзал на стуле.

– Где я был? – спросил он, делая ударение на слове «где».

– Да, где вы были?

– Ну, взял машину, заправил бензином у колонки. Есть у нас там возле гаража. Ну и поехал в Клин, к тетке, больна она.

– Это неправда, – сказал Гончаров. – После первого допроса мы выяснили: тетушка ваша давно поправилась. К тому же вы не были у нее с позапрошлого воскресенья.

– Я говорю, хотел поехать. По дороге раздумал…

– Ах, вот как! Хотели поехать, раздумали и вернулись в гараж?

– Да, у меня не ладилось с зажиганием, и я вернулся обратно.

Вмешалась Коваленко:

– Это уже четвертая придуманная вами версия. От трех вы сами отказались. Говорите правду, где вы были?

– Я правду говорю.

– Ладно, не будем спорить. Сколько времени пользовались машиной?

– Не помню.

– А где пили вино?

– К обеду выпил сто грамм и кружку пива.

– Где обедали?

– В какой-то столовой.

– В какой? Где?

– Не помню.

– Когда обедали? До или во время поездки?

– Во время.

– Когда же это было?

Савушкин пожал плечами, опустил голову и не ответил.

– Вы уехали из гаража в шестнадцать часов, вернули машину в двадцать один час. Где вы были пять часов?

Не получив ответа, Коваленко предложила Савушкину по часам последовательно рассказать, куда он поехал из гаража, какой дорогой, где находился целый день и вечер.

Но Савушкин никак не мог толком объяснить, где был и что делал. По его словам получалось, что все время он находился либо по дороге в Клин, либо по дороге из Клина.

Все мы внимательно наблюдали за Савушкиным, а тот заметно нервничал, старался отвести глаза и, опустив голову, время от времени озирался исподлобья.

Неожиданно Гончаров спросил:

– Где ваш головной убор?

– Потерял я кепку.

– Где?

– Не помню.

– Это ваша? – Гончаров протянул Савушкину кепку.

Тот несколько мгновений присматривался к ней, потом взял, надел на голову – пришлось в точности.

– А я-то ее искал, искал… Где вы ее взяли, начальник?

– Мы ее взяли в том месте, где был убит бухгалтер Орлов, – твердо сказал Дроздов.

Савушкин откинулся на спинку стула и, не моргая, смотрел на капитана. Крупные капли пота выступили у него на лбу. Вдруг он вскочил, сорвал с головы кепку и с размаху бросил ее об пол.

– Я убил? – захрипел Савушкин, будто страшный смысл этих слов только сейчас дошел до его сознания. – Что же это делается, товарищи?! Ну выпил, ну был в нетрезвом виде, ну побили мне машину, согласен, каюсь, штрафуйте! Отбирайте права! Но за что же держать меня, таскать по милициям, да еще заявлять, что я убил… Никого я не убивал! – кричал он. – Это не моя кепка. Что, на ней написано, что она моя? Вы подобрали ее где-то, да мне и приписываете.

– Успокойтесь, Савушкин, не шумите, – негромко сказал Гончаров, – кепка ваша, и о ней разговор окончен. Скажите, где вы поцарапали машину?

Савушкин тяжело дышал и ничего не говорил. Наконец, овладев собой, ответил:

– По дороге из Клина какой-то мальчишка камень бросил.

– Неправда, – спокойно сказал Гончаров. – От камня, брошенного рукой мальчика, такого следа быть не может. Экспертиза уже установила, что это след пули.

– Не знаю, ничего не знаю.

– Подумайте, Савушкин, – снова вступила в допрос Коваленко. – Дело серьезное, отмахнуться словами от него нельзя. От ваших показаний многое зависит. Мы можем не знать некоторых подробностей. Расскажите о них. Объясните, что вас толкнуло на преступление. Ведь мы все равно узнаем. Сказать правду – в ваших интересах. Поймите, правдивые показания могут облегчить вашу участь.

Коваленко говорила доброжелательно, словно перед ней находился тяжело больной человек, отказывающийся принять лекарство.

– Вы только послушайте, Савушкин, что говорят факты, – продолжала она. – Вчера вечером убит бухгалтер столовой Орлов, у которого похитили портфель с деньгами. Я утром спрашивала у вас, где вы были вечером. Вы несколько раз меняли показания.

Коваленко взяла дело, лежавшее у нее на столе, и быстро нашла нужный ей документ.

– Вот вы ответили, так и записано в протоколе допроса: «Сегодня днем я ездил к своей тетке, проживающей в Клину по Садовой улице в доме № 4, и вернулся от нее часов в десять вечера». Проверяю ваши показания – оказывается, ложь. Не ездили вы к тетке и не были у нее около двух недель. Так или не так?

Савушкин молчал. Он сидел, опустив голову на руки, облокотившись на колени, и, сжимая пальцами виски, глубоко вздыхал.

– Далее, преступник был на автомашине «Волга» серого цвета, точно такой какую водите вы. Когда он бежал на ней с места преступлении, старшина милиции Крылов выстрелил вслед. На вашей машине обнаружена пулевая пробоина. Я спрашиваю: откуда она? Вы отвечаете, какой-то мальчик бросил камень. Ложь! Экспертиза установила, что это не след камня, брошенного рукой ребенка, а след пули.

Савушкин продолжал молчать.

– Но и это не все. Очевидны, как один, повторяют: стрелял в Орлова человек в черной кожаной куртке. Я спрашиваю: вы носите черную куртку? Вы отвечаете: да. Что это, совпадение? Нет! На месте преступления найдена кепка, утерянная человеком, убившим Орлова. Ваша кепка? Ваша. Вы понимаете теперь всю нелепость запирательства?

Савушкин молчал.

– К чему лгать? Ведь вам ясно, что главное мы знаем. Знаем и требуем: сдайте оружие и похищенные деньги.

– Ничего не знаю. Делайте со мной, что хотите, а я ничего другого не скажу, – угрюмо повторял Савушкин. Безжизненное лицо его стало серо-пепельным.

– Может быть, тогда вы скажете, что за тридцать рублей пытались от нас спрятать? – задал вопрос Дроздов.

– Какие тридцать рублей? – с деланным недоумением переспросил Савушкин.

– А те, что были обнаружены у вас в сапоге.

Некоторое время Савушкин молчал.

– Мои это деньги. Подумаешь, капитал! Я ведь работаю, – сказал он и еще ниже опустил голову.

Получив примерно такие же ответы и на последующие вопросы, Коваленко отодвинула в сторону протокол и посмотрела на Гончарова.

– Отправим его обратно? – предложил майор.

– Придется. Гражданин Савушкин, прочтите и, если ваши показания записаны правильно, подпишитесь.

Савушкин стал медленно читать, шевеля губами.

– Вы разбираете мой почерк? – спросила Коваленко.

– Разбираю. Где подписываться-то?

Когда протокол был подписан, Савушкин тяжело поднялся со стула. Дойдя до двери кабинета, он остановился, будто хотел что-то сказать, но махнул рукой и вышел.

Глава IV. Кто был в машине

Глубоко задумавшись, Гончаров неподвижно сидел у края стола. Если бы не быстрые взмахи пальцев, вертевших спичечный коробок, можно было бы подумать, что он дремлет. Но вот он встал, положил спички в карман и, подойдя ко мне, спросил:

– Я вижу, вы чем-то удивлены?

– Упрямством Савушкина. Бессмысленным отрицанием! Никак не могу объяснить его поведения.

– Да-а, всякое бывает, – неопределенно протянул Гончаров.

– Что же вы будете делать, товарищи, если Савушкин не захочет сознаться? – спросил я.

– Работать, – лаконично отозвался Гончаров. – Товарищ Дроздов, дайте команду срочно вызвать директора столовой. Он очень нужен.

Дроздов нажал кнопку, из соседней комнаты донесся слабый дребезжащий звонок, и в дверях появилась уже знакомая нам девушка с небольшим листком бумаги в руке. Она молча остановилась на пороге.

– Товарищ Зайцева, ко мне есть кто-нибудь?

– Есть. Я составила список.

Она подошла к столу и передала листок.

– Пусть посетителей примет старшин лейтенант Андреев, а вы отложите все дела и срочно вызовите директора столовой Никитина. Телефон столовой у вас есть.

Зайцева вышла.

– Вера Анатольевна, не пришло ли время побеседовать с нашими немыми свидетелями? – сказал Гончаров.

– Их немного, Федор Георгиевич, – в тон ему ответила Коваленко. – В машине Савушкина найдено всего-навсего несколько горелых спичек, окурок, волос какой-то. Я посылаю их в научно-технический отдел.

– Правильно делаете. А сейчас, если не возражаете, мне бы хотелось посмотреть на это хозяйство.

– Пожалуйста. Пройдемте в соседний кабинет. Материалы там.

– Идемте, – Гончаров снял со спинки стула пиджак и надел его.

Письменный стол, широкий деревянный шкаф и десяток стульев занимали почти весь узкий и длинный кабинет, в котором работала следователь прокуратуры.

– «Разложил товар купец», – пошутил Гончаров. – Показывайте, Вера Анатольевна.

– Садитесь за «прилавок», товарищи покупатели.

Коваленко, улыбаясь, усадила Гончарова на свое место за столом, а сама прошла в угол комнаты и открыла шкаф.

Три крошечных конверта, извлеченные ею из папки, легли перед майором.

– Не густо, – покачал тот головой.

В одном бумажном конверте лежали три обгорелые спички, в другом – окурок папиросы. Содержимое третьего, целлофанового, состояло всего-навсего из одного волоса.

– Ну что ж, – придвинул к себе конверты Гончаров, – спички отложим в сторону, я в них ничего не понимаю, возьмем папиросу.

Он осторожно вынул пинцетом окурок. Бросилась в глаза часть мундштука, окрашенная в ярко-красный цвет.

– Какая яркая помада! – сказал Гончаров.

– Этот цвет так и называется – ярко-морковный, – заметила Коваленко.

– Машиной пользуется профессор…

– Директор научно-исследовательского института Кадомцев. Большая величина в ученом мире, – подсказал Дроздов.

– Он женат?

– Не знаю, – ответил Дроздов.

Вмешалась Коваленко:

– Да, я проверила. Сегодня утром позвонила по телефону в институт и разговаривала с профессором. Товарищ Кадомцев обещал быть у нас без четверти четыре. – Она посмотрела на маленькие ручные часики. – Сейчас три, через сорок пять минут профессор должен быть здесь.

Я слушал Коваленко, ее нежный, приятный голос и думал о том, что, пожалуй, никто никогда, встретив впервые эту молодую сероглазую женщину, не догадался бы о ее профессии, о ее тяжелом труде следователя.

– Хорошо, благодарю вас. – Гончаров еще некоторое время разглядывал со всех сторон окурок, потом бережно уложил его обратно в конверт. – Надо выяснить один весьма существенный вопрос, – сказал он. – Как давно снимался с машины номер?

– Номер вообще не снимался, – ответила Коваленко. – Эксперт осматривал машину и установил, что номер надет давно и в последнее время не снимался. Письменное заключение будет готово к вечеру.

Гончаров внимательно выслушал, кивнул головой и тихо сказал, ни к кому не обращаясь:

– Я так и думал…

При этой реплике широко раскрыла глаза Коваленко, странно посмотрел на Гончарова Дроздов, и, по совести говоря, только я в этот момент еще не понимал причины их удивления.

– А вот, товарищ майор, еще один немой свидетель, – Дроздов взял со стола и передал в руки Гончарова целлофановый конверт.

– Ну, тут без увеличительного стекла не обойтись.

– У меня есть лупа, пожалуйста, – Коваленко вытащила из стола и протянула Гончарову большую лупу.

– Так, так, – Гончаров щелкнул пальцем по целлофановому конвертику, – что нам расскажет этот немой свидетель? – Ему, по-видимому, понравилось это выражение.

Осторожно, тем же пинцетом, майор вынул из пакетика волосок, положил его на предварительно разостланный на столе чистый лист бумаги и стал внимательно рассматривать через увеличительное стекло.

– До отправки в НТО давайте хотя бы предварительно уясним, что собой представляет эта улика.

Я не выдержал:

– Федор Георгиевич, извините, что вмешиваюсь, но, по совести, разве сейчас не зря тратится время? Ведь Савушкин достаточно изобличен. Что может дать какой-то волос, пара горелых спичек или окурок? Улик и без того множество, что же нам еще надо?

Не отвечая, Гончаров взял со стола линейку, измерил волос в длину.

– Ишь ты, какой длинный, – сказал он, – двадцать девять сантиметров! – Только после этого майор посмотрел в мою сторону. – Значит, по-вашему, осталось совсем немногое? Так сказать, поединок, лицом к лицу, кто кого? Я же вам говорил, что наша романтика состоит из множества малоинтересных, но обязательных деталей. И то, что вы сейчас называете ненужной тратой времени, возможно, даст ответ на еще не решенную задачу.

– Не решенную? – удивился я.

Гончаров промолчал. Закончив исследования, он уложил волос в пакет, спрятал луну и сказал:

– Ну что же, друзья, кое-какими новыми данными мы обогатились. По структурному строению это волос человека и, судя, но его длине, принадлежит, вернее – принадлежал, женщине. Итак, мы знаем, женщина курит и красит губы помадой ярко-морковного цвета. К этому теперь мы можем добавить, что она крашеная блондинка и носит короткую прическу.

– Откуда вы все это узнали? – недоверчиво спросил я.

– Не хитрое дело. Для этого даже не обязательно быть парикмахером, я уже не говорю – Шерлоком Холмсом. Дело в том, что обычно волос к своему окончанию постепенно утончается и имеет иглообразный вид. Иногда вершина его расщепляется, как говорят судебные медики, «метелочкой». А так как у этого волоса окончание ровное, следовательно, волос обрезан и, вероятней всего, острижен ножницами.

– Но, может быть, он не острижен, а женщина случайно оборвала его, поправляя прическу? Может такое случиться? – не сдавался я.

– Нет, не может. Если волос оборвать, то место разрыва будет не ровное, а ступенчатообразное. Окончание волоса успело несколько зашлифоваться, надо полагать, стриглась эта женщина не менее двух-трех недель назад. Это уточнит специалист.

– А как вы установили, что это крашеная блондинка?

– Очень просто. Весь волос светлый, а у корня темный. За время, прошедшее после стрижки и окраски, волосы отросли, и корни имеют естественный цвет.

– Однако еще неизвестно, чей это окурок и чей волос. Может, и то и другое принадлежит жене профессора или вообще попало в машину случайно, – сказал я.

– Проверим, – спокойно ответил Гончаров. – Наша обязанность не отвергать никаких предположений, пока не будет доказано, что они неверны. Кстати, вы видели когда-нибудь завитую женщину после купанья или попавшую под дождь?

– Видел, – ответил я, не понимая смысла вопроса. – А при чем здесь…

– Тогда вы, очевидно, заметили, что при перманенте мокрые волосы вьются мелкими кудряшками.

– Как у барашка, – улыбнувшись, добавила Коваленко.

Я вынужден был признаться, что до сих пор не обращал на это внимания. Гончаров продолжал:

– При других способах завивки волосы, наоборот, от воды расправляются и висят как солома. Если волосы вьются от природы, то они остаются без изменения. Так вот, положенный в блюдце с водой волос или завьется, или выпрямится, или останется без изменения. Таким образом, мы можем узнать, какую прическу носит наша незнакомка.

– Давайте проделаем этот эксперимент, – предложил я, хотя, признаться, мне и без того все уже было ясно.

– Ваше мнение, Вера Анатольевна? – спросил Гончаров.

– Вообще-то всякие испытания и эксперименты с вещественными доказательствами должен делать только эксперт. Их надо протоколировать, но дело у нас срочное, время не ждет, давайте. Потом составим соответствующий акт. Отвечать вместе будем.

Принесли блюдечко с водой. В торжественной тишине волос был опущен в воду и свернулся в колечко.

– У нее перманент! – воскликнул я.

– Правильно. Видите, сколько мы узнали о нашей незнакомке по одному только волосу! Теперь нам ясно, что Савушкин возил в машине женщину. Мало того, мы можем сказать, что возил он ее не далее чем вчера, судя по свежести окурка и помады. Конечно, не исключена возможность, что жена профессора Кадомцева курит и красит губы яркой помадой и что именно она была в машине.

– По-моему, это исключено, – вмешался Дроздов. – Если бы Савушкин возил вчера жену профессора, он сам сказал бы нам об этом. Зачем ему скрывать?

– Логично, – одобрил майор.

На пороге комнаты появилась Зайцева и доложила, что приехал профессор Кадомцев. Это было очень кстати. Все мы перешли в кабинет Дроздова, куда секретарь пригласила профессора. Мы увидели невысокого роста, средних лет мужчину в очках, одетого в модный, заграничного покроя костюм, чисто выбритого и надушенного.

– Мне нужен товарищ Коваленко, – отчетливым, хорошо поставленным голосом произнес он. – Я Кадомцев.

После того как Коваленко познакомила профессора со всеми нами, она сказала:

– Очень жаль, товарищ Кадомцев, что мы отнимаем у вас драгоценное время, но чрезвычайные обстоятельства, так сказать ЧП, вынуждают это сделать.

– Чем могу быть полезен? – сдержанно отозвался профессор. У него были быстрые поблескивающие глаза.

– Нами задержан ваш шофер Савушкин по обвинению в совершении убийства с целью ограбления.

Профессор был поражен. Он вынул очки, надел их, тут же снял и положил в карман.

– Это невероятно! Он, что же, задавил кого-нибудь?

– Нет, – ответила Коваленко и, в свою очередь, задала вопрос: – Вы никогда не видели у Савушкина оружия?

– Что вы! Откуда оно у него? Оружие, убийство… Я бы поверил еще, что он использовал машину не по назначению, но оружие? А впрочем, не знаю, не знаю. Но тогда позвольте спросить, почему он не ограбил меня? – Профессор пытливо оглядел всех нас. – У меня бывают с собой изрядные суммы.

Профессор снова достал очки, подышал на них, протер платком и надел.

– Скажите, кто, кроме вас, пользуется машиной? – вступил в разговор майор Гончаров.

– Никто не пользуется, – растягивая слова, ответил Кадомцев. – Это персональная машина и закреплена лично за мной. А что, разве задержан еще кто-то?

– Нет, нет. Пока один Савушкин. Однако нами точно установлено, что не далее как вчера вашей машиной пользовалась какая-то женщина.

– Женщина? Странно! Моя жена больше месяца как уехала в Крым и вернется не раньше, чем через две недели. Впрочем, она редко ездит со мной. У нее свои дела.

– Может быть, кто-нибудь еще пользуется? – добивался Гончаров.

Кадомцев, не раздумывая, твердо ответил:

– Нет, никто не пользуется. В этом нет необходимости. Для сотрудников института имеется разгонная. Может быть, жена Савушкина?

Мы переглянулись. Действительно, странно, что никто до сих пор не вспомнил о жене. А ведь проще всего предположить ее соучастие. Кстати, об этом говорил комиссар. Если она была в машине, тогда сразу становится понятным поведение Савушкина, упорно не желающего говорить правду.

Гончаров пожал плечами и ответил:

– Возможно. Проверим. У меня к профессору вопросов больше нет. Как у вас, товарищи?

Вопросов не оказалось ни у Коваленко, ни у Дроздова.

– Невероятная история! – проговорил Кадомцев, вставая. – Невероятнейшая! Прошу вас, если понадоблюсь, вызывайте. Рад буду оказать помощь милиции.

– Большое спасибо, – поблагодарил Гончаров, провожая его до двери. – Кстати, еще один вопрос. Ваша жена курит?

Кадомцев с удивлением посмотрел на майора и ответил коротко и резко:

– Не курит, не курила и никогда не будет курить. Терпеть не могу курящих женщин! – Он сдержанно поклонился и вышел из кабинета.

– Серьезный товарищ! – шутливо заметил Дроздов.

Гончаров ничего не ответил. У него был озабоченный вид.

– Как видите, вопрос о неизвестной блондинке, разъезжающей в машине Кадомцева в день убийства, стал еще острее, – сказал он. – На который час, товарищ капитан, вы вызвали жену Савушкина?

Дроздов посмотрел на часы.

– Она должна быть уже здесь. Вера Анатольевна просила, чтобы вызов свидетелей проходил бесперебойно.

И, словно в подтверждение его слов, вошедшая Зайцева доложила:

– Пришла гражданка Савушкина.

Глава V. Неожиданный вывод

Гончаров обернулся к двери и застыл в ожидании.

– Она или не она? – тихо проговорила Коваленко.

В кабинет нерешительно вошла высокая, смуглая, цыганского типа женщина лет двадцати семи, в яркой пестрой блузке. Женщина шла боязливо, держа перед собой в руке паспорт и повестку. И сразу, словно по команде, на лицах присутствующих появилось выражение разочарования. Не она!

Только я был спокоен. Для меня все было ясно с момента знакомства с самим Савушкиным.

– Садитесь, Мария Николаевна, – приветливо обратился Гончаров к посетительнице, заглянув в ее паспорт. – Вы работаете?

– Работаю… На ламповом заводе. Вам справку принести?

Она нервно откинула со лба локон иссиня-черных волос.

– Нет, не надо. Вы сегодня выходная?

– В вечерней смене я с сегодняшнего дня. Была в ночной. А в следующую неделю с утра работать буду. Товарищ начальник, скажите, что с мужем? Ведь его с утра как вызвали, до сих пор нет. Неужели арестовали? За что?

– Видите ли, – ответил Гончаров мягким, чуть глуховатым голосом, – вашего мужа задержали, чтобы выяснить некоторые обстоятельства. Против него есть серьезное подозрение. Но вы не волнуйтесь. В жизни всякое бывает. Разобраться надо.

Савушкина доверчиво посмотрела на майора и тяжело вздохнула.

– Конечно. Разобраться следует. Только тихий он у меня, не буян, и жизнь его мне хорошо известна, вроде как на ладони вся. Ничего такого я за ним не замечала. Правда, к выпивке тяготение имеет.

– Что делал ваш муж вчера вечером? – прервала ее Коваленко.

– Не знаю. А что случилось-то?

– Где он был?

– На работе, должно быть.

– Куда он ездил вчера, вы знаете?

– Нет. А он сам-то что говорит?

Неожиданное происшествие, видимо, сильно напугало Савушкину. Она держалась напряженно, отвечала кратко, точно боялась необдуманным ответом повредить мужу. Казалось, ни Коваленко, ни Гончаров не замечали состояния посетительницы. Они продолжали не спеша задавать вопросы. Их доброжелательный тон постепенно внушил Савушкиной доверие. Женщина успокоилась и стала разговорчивее.

– Да, муж действительно собирался к своей тетке, может, и был у нее, не знаю. Вчера ввалился домой часов в десять вечера без кепки, где-то посеял. Усталый, больной, все стонал: «Маша, голова трещит, есть ничего не буду – тошнит». Дала я ему тройчатку, он завалился спать. Когда ушла на работу, он спал.

– Муж был пьян?

– Я бы не сказала. Не особенно. Вообще-то он любит выпить. Может, пока домой шел, протрезвился. Он знает, что я смерть не люблю, когда он пьяным приходит.

Гончаров достал портсигар и протянул Савушкиной.

– Курите?

Она покачала головой.

– Не занимаюсь.

Гончаров тоже не стал курить и отложил папиросы.

– А что за деньги мы обнаружили в сапоге у вашего мужа? – спросил он.

Савушкина раздраженно повела плечами.

– Черт его знает, откуда он взял их! Мне дворничиха сказывала. Ее позвали, когда обыск был. Ума не приложу!

– Значит, вы не все знаете о вашем муже. Вот и об этих тридцати рублях тоже. А сумма не маленькая…

– Тридцать рублей, – возмущенно повторила Савушкина. – Да откуда же он взял их?

Ее удивление было искренне.

– Откуда он их взял? – повторил майор. – Этого и мы добиваемся от него.

По лицу Савушкиной пошли красные пятна, и она с возмущением проговорила:

– Леший вас разберет, мужчин! Кажется, все знала – и куда ходит, и что делает, – и нате же вам! Что ж это такое происходит?

– Вы не волнуйтесь, – успокоил Гончаров. – Все выясним и вам обо всем расскажем, в том числе и о деньгах.

– Не в деньгах дело, товарищ начальник. Утаил. Я в жизни теперь ему этого не прощу: скрыл, от жены скрыл! – Савушкина всхлипнула и вытерла глаза.

Последующий допрос не дал ничего нового. Примерно через полчаса она посмотрела на часы и сказала:

– Пятый час. Можно идти мне? Как бы не опоздать на работу.

– Еще один вопрос. Могли бы вы узнать кепку вашего мужа?

– Кепку? Ту, которую он потерял? Конечно. Кепку мы с ним вместе покупали. Коричневая, шевиотовая, под цвет костюма. Он, знаете, не любит, когда верх на кепке поднимается, все выбирал, чтобы покрепче кнопка была. А кнопка скоро испортилась, и я сама черными нитками закрепила верх.

– Будьте добры, посидите в соседней комнате, – попросил Гончаров Савушкину. И когда она вышла, распорядился: – Товарищ капитан, найдите несколько кепок и покажите гражданке. Пусть отыщет среди них кепку мужа. Не забудьте пригласить понятых.

Дроздов привел двух пожилых женщин – дворничиху соседнего дома и бухгалтера жилищно-эксплуатационной конторы. Остановившись у двери, женщины оглядели присутствующих, и одна, побойчее, спросила:

– Зачем понадобились?

– Проходите, товарищи, проходите. Товарищ Жемальдинова, прошу, – Дроздов разложил принесенные кепки на подоконнике, незаметно положив к ним кепку, найденную Кедровой. Разъяснил понятым, для какой цели их пригласили, и попросил Савушкину войти.