Сыскарь Громов и тайны

Он думал о пяти мёртвых купцах, о человеке в плаще, о бутылке вина и о том, что где-то в этом городе, среди этих мокрых улиц и испуганных лиц, скрывается убийца — умный, хладнокровный, жестокий. И, возможно, не один.

«Что ж, — подумал Громов, — будем искать. Три дня — это много. Если не тратить их зря».

Он ускорил шаг. Дождь усилился. Осень вступала в свои права.

Глава 3

Громов вернулся в харчевню «У трёх пескарей» уже ближе к полудню. Дождь усилился, превратившись в мелкую, но упорную морось, которая пропитывала одежду и заставляла людей жаться к стенам домов под навесами. Толпа у крыльца поредела — городовой всё-таки разогнал любопытных, — но на площади всё ещё бродили кучки горожан, обсуждавших утреннее происшествие. Увидев возвращающегося сыскаря, они провожали его долгими взглядами, в которых смешались страх, надежда и жгучее любопытство.

Громов не обращал на них внимания. Мысли его были заняты другим. За те два часа, что он провёл в губернаторском доме, ему пришлось не только выслушать угрозы его превосходительства, но и написать рапорт о происшествии, который тут же был отправлен в столицу с нарочным. Он понимал: дело это выйдет далеко за пределы уездного города N, и чем больше пройдёт времени, тем сильнее будет давление сверху. Три дня — это не срок. Это насмешка.

У входа в харчевню его встретил Ерофеев, который всё это время оставался на месте и не отпускал никого из работников. Полицейский надзиратель выглядел ещё более измученным, чем утром: платок его был мокрым насквозь, лицо приобрело землистый оттенок, а под глазами залегли тёмные круги.

— Иван Петрович, — сказал он устало, — я никого не отпускал. Все в подсобке сидят. Хозяин совсем плох — трясётся, как осиновый лист. Боюсь, как бы удар его не хватил.

— Ничего, — коротко ответил Громов, снимая шинель и вешая её на гвоздь у входа. — Пусть трясётся. Мне нужно осмотреть зал ещё раз. Без посторонних.

— Понял. — Ерофеев кивнул и отошёл к подсобке, встав у двери.

Громов остался один. Он стоял на пороге зала и смотрел.

Свет, проникавший через широкие окна, был тусклым, серым, каким он бывает только в ненастные осенние дни. Тени в углах зала сгустились, и казалось, что сама смерть затаилась там, в темноте, наблюдая за ним. Пятеро мёртвых купцов всё ещё сидели за столом — их не трогали, ожидая прибытия судебного врача, которого Громов распорядился вызвать ещё утром. Но врач, старик Мильштейн, жил на другом конце города и, судя по всему, не торопился.

Громов подошёл к столу. Запах горького миндаля, который он уловил утром, теперь стал слабее, но всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом остывшей еды и вина. Он наклонился над первым умершим — Петром Аркадьевичем Бахрушиным, суконщиком. Лицо Бахрушина было синевато-багровым, губы посинели и припухли, глаза полуприкрыты, но даже сквозь узкие щели было видно, что зрачки расширены до предела. На лбу выступила испарина, уже высохшая, оставившая на коже липкий налёт. Руки его лежали на столе, пальцы скрючены, ногти посинели. Судорога, сведшая его в последние мгновения жизни, так и не отпустила.

Громов осторожно приподнял голову Бахрушина, заглянул ему в рот. Язык распух, нёбо покрыто белым налётом. Он отпустил голову, и она тяжело упала на грудь. То же самое он проделал с остальными. Картина была одинаковой у всех: синюшность, расширенные зрачки, распухший язык, следы судорог. Смерть наступила быстро, почти мгновенно. Мышьяк, подумал Громов. Или сулема. Или что-то ещё, столь же быстрое и беспощадное.

Он отошёл от стола и принялся осматривать зал. Сначала — буфет, стойка, полки с бутылками. Всё было на месте, ничего не тронуто. Потом — окна, двери, ведущие в подсобку и на кухню. Замки целы, запоры не сломаны. Значит, убийца не проникал снаружи. Он был здесь, в зале, среди живых. Или... он был одним из них.

Громов остановился посреди зала и медленно обвёл взглядом стены, пол, потолок. Взгляд его скользил по тёмным углам, по половицам, по плинтусам. И вдруг задержался. В дальнем углу, за печкой, куда почти не доходил свет из окон, что-то темнело на полу. Он подошёл ближе, присел на корточки и принялся разглядывать.

Это были вещи. Разбросанные, будто их бросили второпях или выронили в спешке. Женская перчатка — тонкая, лайковая, светло-бежевого цвета, с вышивкой по краю. Сломанный мундштук — из тёмного дерева, с потёртой серебряной оправой. Медная пуговица — большая, с изображением якоря, какие обычно ставят на форменную одежду моряков или на мундиры чиновников морского ведомства.

Громов достал из кармана платок, расстелил его на полу и аккуратно, по одному, переложил находки на ткань. Перчатка была левая, женская, небольшого размера. Мундштук — мужской, судя по толщине и длине, использовался долго, дерево потемнело от частого прикосновения губ. Пуговица — тяжёлая, литая, с характерным рисунком. Такие пуговицы Громов видел нечасто. В городе N моряков отродясь небывало, разве что кто-то из чиновников носил мундир морского ведомства, но таковых здесь не наблюдалось.

Он завернул находки в платок и убрал в карман. Затем поднялся и пошёл в подсобку, где сидели перепуганные работники харчевни.

Аким Петрович Клюев, хозяин заведения, сидел на табурете в углу, обхватив голову руками. Он и в самом деле трясся — крупная дрожь пробегала по его телу волнами, зубы стучали, глаза были красными от слёз. Увидев Громова, он вскочил было, но ноги его не держали, и он снова опустился на табурет.

— Иван Петрович! — воскликнул он дрожащим голосом. — Клянусь Богом, я ничего не знаю! Ничего! Я честный человек! Я двадцать лет держу харчевню, и никогда...

— Сядь, — спокойно сказал Громов. — И перестань трястись. Трястись будешь, когда я тебя в кандалы закую. А пока — отвечай на вопросы.

Клюев замолчал, сглотнул и кивнул.

— В углу за печкой я нашёл вещи, — сказал Громов, вынимая платок с находками и разворачивая его на столе. — Женская перчатка. Мундштук. Пуговица. Чьи они?

Клюев уставился на вещи, и лицо его стало ещё бледнее, если это было возможно.

— Не знаю, — прошептал он. — Клянусь, не знаю! Это... это бесхозное. Кто-то из посетителей оставил. У нас часто оставляют — платки, кисеты, пуговицы. Я не выбрасываю, складываю в ящик. Может, и это оттуда...

— Оттуда? — Громов прищурился. — Ты хочешь сказать, что эти вещи лежали в ящике, а потом кто-то выбросил их в угол?

— Не знаю! — Клюев всхлипнул. — Я не слежу за этим! У меня половые убирают, они могли выкинуть...

— Кто убирал вчера вечером?

— Сенька. Сенька Кривой. Он в зале прибирался после закрытия. И Митька, второй половой. Они оба.

Громов кивнул и велел позвать Сеньку и Митьку. Оба явились — молодые парни, лет по двадцать, бледные, испуганные. Сенька, тот самый, что нашёл тела, был высокий, худой, с косым шрамом на щеке, за что и получил своё прозвище. Митька — коренастый, круглолицый, с вечно удивлёнными глазами.

— Кто из вас убирал вчера в углу за печкой? — спросил Громов.

Парни переглянулись.

— Я, — нерешительно сказал Сенька. — Там всегда сор. Я подмёл, но вещей никаких не видел. Клянусь!

— А ты? — Громов посмотрел на Митьку.

— А я не убирал. Я посуду мыл на кухне. Сенька подметал.

— Значит, вещей ты не видел?

— Не видел, — подтвердил Митька. — Может, они и были, да я не приметил. Там темно, за печкой-то.

Громов задумался. Если Сенька подметал угол и не видел вещей, значит, их там не было. Если Митька не убирал и тоже не видел, то и он ни при чём. Тогда откуда они взялись? Кто-то бросил их туда позже — после уборки, но до того, как тела были обнаружены. Кто-то, кто был в зале ночью. Или ранним утром.

— Кто-нибудь ещё был в зале ночью? — спросил он.

Клюев покачал головой:

— Я запер дверь на ключ в полночь, когда купцы ушли... то есть, когда они ещё сидели, но я пошёл спать. Ключ у меня. Утром Сенька открыл запасным, потому что я ещё спал.

— Запасной ключ у кого?

— У Сеньки. И у меня. Больше ни у кого.

Громов посмотрел на Сеньку. Тот побледнел ещё сильнее и попятился.

— Я не брал! Я не убивал! Я только утром пришёл, дверь открыл, а они уже...

— Ладно, — сказал Громов. — Пока свободен. Но далеко не уходи. Мне ещё с тобой поговорить придётся.

Он вышел из подсобки и вернулся в зал. Судебный врач Мильштейн наконец прибыл — старик с седой бородой и в очках на кончике носа, он вошёл, отряхивая зонт, и принялся за дело с профессиональной невозмутимостью. Громов не мешал ему. Он стоял у окна и смотрел на улицу, где дождь заливал мостовую, а прохожие спешили укрыться под зонтами и навесами.

В голове его складывалась картина. Пятеро купцов, отравленных за одним столом. Яд — сильный, быстродействующий. Бутылка вина, запечатанная, но в чарках — яд. Человек в плаще, приходивший около десяти. Странные вещи в углу: женская перчатка, мундштук, пуговица с якорем. Всё это не складывалось в единую картину. Пока не складывалось.

Но Громов чувствовал: где-то здесь, среди этих улик, среди этих показаний, спрятан ключ к разгадке. Нужно только найти его. И времени на это — три дня.

Он подошёл к Мильштейну, который уже заканчивал осмотр.

— Что скажете, доктор?

Мильштейн выпрямился, снял очки и протёр их платком.

— Мышьяк, — сказал он коротко. — Или очень близкий к нему яд. Смерть наступила в течение десяти-пятнадцати минут после приёма. Все пятеро отравились одновременно. Яд был в вине. В чарках. Бутылка, скорее всего, чистая.

— Как яд попал в чарки?

— А это, батенька, не моя забота, — усмехнулся Мильштейн. — Это ваша. Ищите, кто наливал.

Громов кивнул. Он и сам уже думал об этом. Кто наливал вино? Клюев сказал — он сам. Но Клюев мог и соврать. Или не заметить, как кто-то другой подсыпал яд в чарки. Или... яд был не в вине, а в чём-то другом. В закуске? В грибах? В селёдке?

Он вернулся к столу и осмотрел тарелки. Грибы, селёдка, пироги — всё было почти нетронуто. Купцы пили, но ели мало. Значит, яд был в вине. Или в чарках. Он взял одну чарку, понюхал. Запах вина, и только. Никакого миндаля. Но это ничего не значило — мышьяк мог быть без запаха, если его растворили в вине.

Громов поставил чарку на место и отошёл. Мысли его путались. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. Он чувствовал, что дело это — не простая кража индюка. Это что-то большое. Что-то, что пахнет не только мышьяком, но и большой политикой.

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу. Дождь не прекращался. Город N тонул в серой мгле. Где-то там, за этими мокрыми улицами, скрывался убийца. И, возможно, не один.

«Три дня, — подумал Громов. — Три дня, чтобы найти его. Или потерять всё».

Он повернулся и пошёл к выходу. Нужно было начинать.

Глава 4

Громов распорядился, чтобы всех работников харчевни — половых, повара и самого хозяина — провели по одному в заднюю комнату, которую Клюев использовал для хранения припасов. Комната была тесной, с низким потолком и единственным маленьким окошком под самым потолком, забранным решёткой. Пахло здесь луком, солёной рыбой и мышами. Посередине стоял грубо сколоченный стол, на котором обычно разделывали туши, и два табурета. Громов сел на один, поставил перед собой лист бумаги, чернильницу и перо, а второй табурет оставил для допрашиваемых. Ерофеев встал у двери, сложив руки на груди. Он должен был изображать грозную силу, но получалось у него плохо — одышка и потный лоб делали его скорее комичным, чем страшным.

Первым Громов велел позвать повара — Тихона Савельича Бурмистрова, мужчину лет пятидесяти, с окладистой бородой и руками, похожими на лопаты. Тихон работал в харчевне двенадцать лет, знал всех завсегдатаев в лицо и слыл человеком неразговорчивым, но исполнительным. Он вошёл, перекрестился на образа в углу и остановился у порога, переминаясь с ноги на ногу.

— Садись, Тихон Савельич, — сказал Громов мягко, почти по-дружески. — Разговор у нас с тобой будет долгий, а ты человек немолодой. Что стоять-то?

Повар недоверчиво посмотрел на него, но всё же сел на табурет, положив тяжёлые руки на колени.

— Расскажи мне, голубчик, что ты готовил вчера вечером для купцов, — продолжил Громов всё так же ласково. — Что они ели, что пили. Всё по порядку. Ты человек честный, я знаю. Тебя в городе уважают. Помоги мне, и я тебе помогу. Может, монета найдётся, а может, и благодарность от губернатора.

Тихон почесал затылок, подумал.

— Готовил как обычно, Иван Петрович. Грибы солёные, селёдку с луком, пироги с рыбой. Ещё студень был, но его они не тронули. Вино — «Каберне», из последней партии, что Аким Петрович из-за Волги привёз. Я вино не подавал, я только закуску готовил. Вином Аким Петрович сам распоряжался.

— А кто-нибудь на кухню заходил? Может, кто из купцов, или ещё кто?

Тихон покачал головой:

— Никто не заходил. Я бы заметил. У меня кухня маленькая, ежели кто войдёт — сразу видно. Сенька бегал, Митька бегал — за посудой, за хлебом. Больше никого.

— А Сенька с Митькой — они на кухне долго были?

— Да как обычно. Сенька за пирогами приходил, Митька — за селёдкой. Взяли и ушли. Минуты не прошло.

Громов кивнул, записал что-то в лист, хотя записывать было особо нечего. Потом поднял глаза на Тихона и улыбнулся:

— Спасибо тебе, Тихон Савельич. Ты мне очень помог. Иди, отдыхай. Ежели что ещё вспомнишь — скажи Ерофееву, он меня найдёт.

Повар встал, поклонился и вышел. Громов подождал, пока за ним закроется дверь, и улыбка сползла с его лица. Ласка не дала ничего. Тихон был либо действительно ни при чём, либо очень хорошим лжецом. Но Громов склонялся к первому. Повар не походил на убийцу.

Следующим был Митька — второй половой, коренастый, круглолицый, с вечно удивлёнными глазами. Он вошёл, боязливо оглянулся на Ерофеева, потом на Громова, и замер у порога, теребя в руках фартук.

— Садись, Митька, — сказал Громов. — Не бойся. Я не кусаюсь.

Митька сел, но расслабиться не смог. Пальцы его продолжали теребить фартук, глаза бегали.

— Расскажи мне, что ты делал вчера вечером, — начал Громов. — Когда купцы пришли, когда сели, когда пили. Всё по порядку.

— Я подавал закуску, — заговорил Митька сбивчиво. — Селёдку, грибы. Потом вино подавал. Аким Петрович сам наливал, я только бутылку принёс и чарки поставил. Потом они сидели, разговаривали. Я ушёл на кухню.

— Кто-нибудь к ним подходил?

— Не видел. Я на кухне был.

— А Сенька?

— Сенька в зале был. Он прибирался, столы протирал.

— Сенька к купцам подходил?

Митька замялся. Потом неуверенно сказал:

— Подходил, кажется. Я видел, как он к столу подошёл, когда они уже сидели. Что-то сказал. Потом отошёл.

— Что он сказал?

— Не слышал. Я далеко был.

Громов записал это в лист. Потом посмотрел на Митьку внимательно, и голос его изменился — стал жёстким, холодным:

— А теперь слушай меня, Митька. Ты понимаешь, что произошло? Пятеро купцов отравлены. Это смертоубийство. За это — каторга. Ежели ты мне сейчас врёшь или что-то скрываешь, я это узнаю. И тогда, — Громов подался вперёд, — тогда ты поедешь не домой к мамке, а в Сибирь, на рудники. Понял?

Митька побледнел, задрожал.

— Я не вру! Клянусь! Я всё сказал!

— Ты сказал, что Сенька подходил к столу. А что он делал? Может, он чарки брал? Может, он что-то подливал?

— Не знаю! — Митька почти кричал. — Я не видел! Я только видел, что он подошёл и отошёл! Может, он просто спросил, не надо ли чего!

— Может, — согласился Громов. — А может, и не просто. Иди. Но ежели вспомнишь что — скажи.

Митька выскочил из комнаты как ошпаренный. Громов откинулся на спинку табурета и потёр виски. Митька врал. Или не врал, но чего-то недоговаривал. Он боялся — это было видно. Боялся не Громова, а кого-то другого. Или чего-то другого.

Третьим был Сенька Кривой. Он вошёл с независимым видом, но глаза его бегали. Сенька был худ, жилист, с косым шрамом через всю щёку, который придавал его лицу зловещее выражение. Он сел на табурет, не дожидаясь приглашения, и скрестил руки на груди.

— Ну, спрашивай, — сказал он вызывающе.

Громов посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал тихо:

— Ты нашёл тела утром. Ты открыл дверь запасным ключом. Ты подметал вчера вечером в зале. Ты подходил к столу купцов. Это всё — факты. Теперь расскажи мне, что ты делал ночью.

— Спал, — отрезал Сенька. — Пошёл домой в полночь, лёг спать. Утром пришёл — они уже мёртвые.

— А когда ты подходил к столу вечером — что ты там делал?

Сенька на мгновение замялся. Потом сказал:

— Купцы попросили ещё вина. Я сказал, что сейчас принесу. Пошёл к Акиму Петровичу.

— Аким Петрович сам наливал?

— Сам. Я только бутылку принёс.

— А чарки?