Дагерротип князя Щетинина. Книга 2. Тень государя

Лыков вернулся в кабинет, сел в кресло и закрыл глаза.

В голове крутились обрывки: Безобразов, Сухотин, Долгоруков, Анна, графиня Шереметева, дагерротип, прошлое, будущее.

Всё было связано. Всё было одним клубком, который нужно было распутать, прежде чем клубок затянется в петлю.

Он заснул в кресле, так и не раздеваясь, и проспал до утра. Снились ему декабристы в цепях, идущие по снегу, и синий мундир на одном из конвойных, и лицо того конвойного было точь-в-точь как лицо Безобразова.

Утром следующего дня.

Лыкова разбудил стук в дверь.

Он вскочил, машинально схватившись за карман, где лежал пистолет.

— Кто там?

— Телеграмма, ваше благородие, — раздался голос дворника. — Срочная.

Лыков распахнул дверь, взял телеграфный бланк, прочитал.

Текст был коротким:

«ЛЫКОВУ АЛЕКСЕЮ ПЕТРОВИЧУ СРЕДНИЙ ПР. 17/4 ПЕТЕРБУРГ

БЕЗОБРАЗОВА НЕ ТРОГАЙТЕ ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ Я ВАС ПРЕДУПРЕДИЛ ПРИЯТЕЛЬ ИЗ ПРОШЛОГО»

Без подписи. Без обратного адреса.

Лыков смял бланк в кулаке.

«Приятель из прошлого». Кто бы это мог быть? Тот, кто желал ему добра? Или тот, кто хотел запугать?

Он вышел в гостиную. Анна уже сидела за столом, пила чай.

— Что случилось? — спросила она, увидев его лицо.

— Ничего, — сказал Лыков, пряча смятый бланк в карман. — Просто напоминание о том, что время не лечит.

Он сел напротив неё, налил себе чаю, отхлебнул.

— Сегодня вечером у графини Шереметевой будет Безобразов, — сказал он. — Ты должна быть там и слушать.

— Я буду там не только слушать, — ответила Анна, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую Лыков слышал в ней впервые после их свадьбы. — Я буду смотреть. Запоминать. И, если понадобится, говорить.

— Ни в коем случае не говори. Только слушай.

— Не учи меня, Алексей, — она поставила чашку на блюдце. — Я не дура. Я знаю, что молчать — это золото. Но иногда золото надо менять на информацию. У меня есть уши, есть глаза, есть имя. И я использую всё это, чтобы помочь тебе. Потому что, если ты не найдёшь правду — её никто не найдёт.

Лыков посмотрел на неё и впервые понял, что женился не на тихой провинциальной барышне, которая ждёт мужа с работы, а на союзнице, которая готова идти с ним до конца.

— Будь осторожна, — сказал он. — Это всё, о чём я прошу.

Она кивнула, поднялась, поцеловала его в лоб и вышла, напевая что-то тихое, почти неслышное.

Лыков остался сидеть, глядя на остывающий чай.

Время не лечило. Время только напоминало о том, что не все раны зарубцевались, не все тайны раскрыты, не все счёты оплачены.

И сегодня вечером счёты начнут оплачивать.

Глава 3.

Утро 26 апреля 1856 года началось для Петербурга не с кофе и не с молитвы, а с сенсации.

«Санкт-Петербургские ведомости» вышли с жирным заголовком во всю первую полосу:

«ВТОРАЯ КРАЖА В ЭРМИТАЖЕ! ПОХИЩЕНЫ НЕИЗВЕСТНЫЕ ДОКУМЕНТЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ!»

Подзаголовок был ещё более зловещим:

«Полиция бессильна. Министерство двора хранит молчание. Жители столицы в панике. Неужели заговор?»

Лыков читал эту газету, стоя в своей квартире, и с каждой строчкой его лицо становилось всё мрачнее. Он не спал третью ночь, глаза слипались, голова гудела, но читать было невозможно перестать.

«Как стало известно нашему корреспонденту, в ночь с 25 на 26 апреля в Императорском Эрмитаже вновь побывали злоумышленники. На сей раз похищена некая „бумага № 7“, о которой вчера не упоминалось, но которая, по слухам, содержит тайны династии. Охрана обнаружена связанной. Следствие ведёт коллежский асессор Лыков, известный по громким делам о подделке векселей и убийству в городе N. Господин Лыков от комментариев отказался...»

— Отказался он, — пробормотал Лыков сквозь зубы. — Потому что меня вчера вообще не было в Эрмитаже.

Он швырнул газету на стол и прошёлся по комнате.

Вторая кража. Ночью. Когда он спал в своём кресле. Когда охрана была связана — но об этом почему-то не сообщили в полицию, а сообщили в газеты.

Картина складывалась мерзкая.

Кража была инсценировкой. Её устроили для того, чтобы:

Посеять панику в городе.

Создать видимость, что Лыков не справляется.

Заставить его совершить ошибку.

Но кто? Безобразов? Или кто-то выше?

Лыков подошёл к окну. На улице, под фонарём, снова стоял человек в синем сюртуке. Тот же, которого вчера видела Анна. Сухотин.

— Игнатий! — крикнул Лыков в сторону спальни. — Вставай! Дела!

Из соседней комнаты донёсся тяжёлый вздох, потом скрип кровати, потом шарканье босых ног.

В дверях появился Игнатий Фомич Хлобуев. Он был в исподнем, с перевязанной рукой (старая рана всё ещё болела) и опухшим со сна лицом.

— Чего орёшь, Алексей Петрович? — прохрипел он. — Даже человека не пожалеешь. Я, между прочим, инвалид.

— Инвалид ты или нет, а работать надо. Посмотри в окно.

Хлобуев подошёл, глянул.

— Сухотин. Стоит, голубчик. Третий день. И всё смотрит.

— Сегодня он не просто смотрит. Сегодня он ждёт, когда мы выйдем. Чтобы доложить своему хозяину, куда мы пошли.

— И что будем делать? Через чёрный ход?

— Нет. — Лыков усмехнулся. — Мы выйдем через парадный, подойдём к нему и спросим, не нужна ли ему помощь. Он такого не ожидает.

Хлобуев крякнул, почесал затылок.

— Рискованно.

— Всё, что мы делаем, рискованно. Одевайся.

Через двадцать минут Лыков и Хлобуев, одетые по-дорожному (Хлобуев в старый, застиранный сюртук, Лыков в тёмный костюм и накидку), вышли из парадной двери.

Сухотин стоял под фонарём, курил трубку и делал вид, что читает газету. Но когда шаги приблизились, он поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, тут же подавленное тренированной выдержкой.

— Господин Сухотин, — сказал Лыков, останавливаясь в двух шагах. — Не желаете ли зайти на чашку чая? Утро холодное, а вы стоите на улице уже третий день. Простудитесь.

Сухотин медленно сложил газету, спрятал её в карман.

— Вы меня знаете, господин Лыков?

— Я вас помню. 1846 год. Дело о векселях. Вы давали показания против своих, чтобы спасти себя. Потом исчезли. И вот вы снова здесь. Стоите под моими окнами и ждёте.

— Не жду. Наблюдаю.

— Что наблюдаете?

— За вашим усердием, господин Лыков. — Сухотин убрал трубку, затянулся в последний раз, выбил пепел о каблук. — Вы не изменились. Такой же упрямый. Такой же опасный для тех, кто не любит правду.

— Для кого я опасен? — Лыков сделал шаг вперёд.

Сухотин не отступил.

— Для себя вы опасны, Лыков. И для вашей семьи. Я здесь не для того, чтобы вам мешать. Я здесь, чтобы предупредить.

— О чём?

— О том, что вы идёте не туда. Безобразов — это пешка. За ним стоят другие. Те, кого вы не сможете взять, даже если найдёте все улики мира.

Лыков внимательно посмотрел на Сухотина. В его глазах не было враждебности. Была усталость и — странное дело — какое-то подобие сочувствия.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Лыков.

Сухотин помолчал, потом достал из кармана конверт и протянул его.

— Прочитайте. Потом решите, верить мне или нет. Я был в «Комитете». Я знаю всех. И я знаю, что они задумали. Если захотите поговорить — я живу в гостинице «Европейская», номер 12. Приходите один. Без вашего... друга.

Он кивнул на Хлобуева и быстро зашагал прочь.

Лыков разорвал конверт, достал сложенный лист. Написан от руки, тем же каллиграфическим почерком, что и предыдущее письмо, но без угроз. Просто перечень.

Пять пунктов. Пять имён.

Лыков прочитал и побледнел.

— Что там? — спросил Хлобуев.

Лыков сунул письмо во внутренний карман.

— Потом скажу. Сначала — завтрак. И потом — к Брусникину. Он уже должен быть в городе.

Гостиница «Москва» на Невском проспекте была заведением недорогим, но приличным. Здесь останавливались мелкие чиновники, приезжие купцы, отставные военные. Лыков и Хлобуев поднялись на второй этаж, постучали в номер 23.

Дверь открыл Семён Иванович Брусникин.

Он изменился за шесть лет. Возмужал, раздался в плечах, на подбородке появилась короткая рыжеватая бородка. Но глаза остались те же — умные, внимательные, с лёгкой насмешкой.

— Алексей Петрович! — Брусникин широко улыбнулся, пожал руку Лыкову, потом Хлобуеву. — Игнатий Фомич! Вы живы? А я думал, вас уже в землю закопали после той перестрелки.

— Живее всех живых, — буркнул Хлобуев. — Рука только болит. К погоде.

— Проходите, проходите. Я тут самовар поставил, бублики купил. Небогато, но душевно.

Комната была маленькой, но чистой. На столе — самовар, чашки, блюдце с мёдом. Брусникин разлил чай, уселся напротив.

— Рассказывайте, — сказал он, отхлебнув из блюдца. — Письмо ваше получил, сразу собрался. Что стряслось?

Лыков коротко пересказал суть дела: кража в Эрмитаже, Безобразов, «Комитет 14 декабря», угрозы, вторая кража, Сухотин.

Брусникин слушал, не перебивая, только хмурился всё больше.

— Химия тут нужна? — спросил он, когда Лыков закончил.

— Нужна. Бумаги старые, чернила выцвели. Надо понять, когда они написаны. Может, подделка.

— Это можно. У меня с собой реактивы есть. Я в аптеке у Вайнштейна отпросился на месяц. Сказал, родственник в Петербурге заболел.

— А что скажешь о таком, — Лыков достал из кармана окурок сигары, найденный на месте кражи, — «Гавана». Продаётся только в двух местах. У Палкина на Невском и у Вульфа на Лиговке. Можешь определить, не подделка ли?

Брусникин взял окурок, повертел в руках, понюхал.

— Табак настоящий. Но сигара могла быть куплена где угодно. И принесена сюда. А вот бумага... — Он поднёс окурок к окну. — Видите? Внутренняя обёртка. На ней водяной знак. «Коломенская мануфактура». Это фабрика Вульфа. Значит, сигара точно от Вульфа. С Лиговки.

— Отлично. — Лыков кивнул. — Сегодня же съездим к Вульфу. Спросим, кто покупал «Гавану» в последние дни.

— А я что делаю? — подал голос Хлобуев. — Я не химик и не купец. Я калека.

— Ты, Игнатий Фомич, — сказал Лыков, — сегодня вечером идёшь в дом графини Шереметевой. Будешь изображать лакея. Я договорился.

Хлобуев поперхнулся чаем.

— Я?! Лакеем?! Да у меня рожа такая, что меня любой дворник за вора примет!

— Тем лучше. Тебя никто не узнает. А ты будешь слушать. Что говорят, кто приходит, кто уходит. Особенно — что говорит Безобразов.

— А если узнают?

— Если узнают — ты пьяный лакей, которого наняли для подачи шампанского. Прикинься пьяным. У тебя это хорошо получается.

Хлобуев вздохнул, налил себе ещё чаю.

— Ладно. Пойду. Ради тебя. Но если меня повесят — я с того света приду и тебя за ноги таскать буду.

Вечер того же дня. Дом графини Шереметевой на Фонтанке.

Это был один из тех особняков, где всё дышало роскошью и одновременно — скукой. Мраморные лестницы, зеркала в золочёных рамах, хрустальные люстры, свечи в канделябрах. По паркету скользили дамы в шелках и бриллиантах, мужчины во фраках и мундирах.

Анна Лыкова появилась в гостиной ровно в девять. Она надела скромное, но изящное платье цвета бордо — единственное, которое не продала ювелиру. Волосы уложены в простую причёску, без украшений. Скромная дворянка из обедневшего рода, жена столичного сыщика — такой её знали в свете.

Её не ждали. Её терпели. Её никто не приглашал садиться рядом.

Но Анна умела быть незаметной. Она взяла бокал шампанского, отошла к окну и стала наблюдать.

Первым появился граф Шереметев — старый, седой, с орденом на шее. Он раскланивался с гостями, что-то шептал на ухо лакеям, потом скрылся в кабинете.

Вторым — князь Долгоруков. Он заметил Анну, чуть приподнял бровь, но не подошёл. Только кивнул едва заметно: мол, всё в порядке, держись.

Третьим — Безобразов.

Он вошёл тихо, почти незаметно, но когда он появился, в зале вдруг стало как-то тише. Люди отводили глаза, расступались, давали дорогу. Безобразов был невысок, лысоват, с острым носом и близорукими, бесцветными глазами за стёклами пенсне. Ничего особенного — такой же чиновник, как тысячи других. Но что-то в нём было такое, от чего опытные львицы и старые генералы понижали голос.

Анна смотрела на него и старалась запомнить каждое движение.

Он подошёл к графине, поцеловал руку, сказал несколько слов — мягких, вкрадчивых. Потом отошёл к камину, взял с подноса бокал, оглядел зал.

Взгляд его остановился на Анне.

Она не отвела глаз.

Он улыбнулся — краешками губ, без тепла — и медленно пошёл к ней.

— Вы, кажется, жена господина Лыкова? — спросил он, подойдя.

Анна чуть склонила голову.

— Да, ваше превосходительство. Анна Сергеевна Лыкова.

— Ваш муж — очень талантливый сыщик. Я слышал о его делах. — Безобразов сделал паузу. — Но талант не всегда спасает от ошибок. Не находите?

— Нахожу, — спокойно ответила Анна. — Но ошибка — не преступление. А талант — не причина для зависти.

Безобразов прищурился.

— Острая вы женщина, Анна Сергеевна. Такие обычно либо добиваются многого, либо погибают.

— Я предпочитаю добиваться.

— Удачи вам. — Он отсалютовал бокалом и отошёл, не прощаясь.

Анна выдохнула. Руки дрожали. Она поставила бокал и медленно пошла к выходу. Надо было уходить. Она узнала достаточно.

Но на выходе её ждал сюрприз.

— Анна Сергеевна, — раздался тихий голос сбоку.

Она обернулась. В тени колонны стоял высокий, худой человек в чёрном сюртуке. Сухотин.

— Вы? — она узнала его сразу. — Что вам нужно?

— Предупредить. Вашего мужа хотят убить. Сегодня ночью. Когда он вернётся домой.

Анна побледнела.

— Откуда вы знаете?

— Я был в «Комитете». Я знаю их методы. У них есть приказ: если Лыков не отступится — убрать. И его, и вас.

— Зачем вы мне это говорите?

Сухотин помолчал, потом сказал тихо:

— Потому что мне надоело быть убийцей. Передайте Лыкову: пусть не ходит домой сегодня. Пусть ночует в гостинице. И пусть готовится к бою. Они пойдут до конца.

Он исчез так же бесшумно, как и появился.

Анна постояла несколько секунд, потом выбежала на улицу, вскочила в пролётку и закричала извозчику:

— На Средний проспект, быстро!

Лыков не пошёл домой.

Он получил записку от Анны (извозчик передал на полпути) и свернул в гостиницу «Москва», к Брусникину.

В номере было тесно: Лыков, Хлобуев, Брусникин и примчавшаяся Анна. Горела одна свеча. За окном — темень.

— Сухотин сказал, что тебя хотят убить, — повторила Анна. — Сегодня ночью.

— Мы это уже знаем, — ответил Лыков. — Я ждал этого. Сегодня была вторая кража. Они хотят, чтобы я погиб при попытке задержать грабителей. Или чтобы меня нашли мёртвым в собственной квартире. Или чтобы... — Он посмотрел на Анну. — Или чтобы ты была вдовой.

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю не ждать их. А пойти к ним.

— К кому?

— К Безобразову. Прямо сейчас. У него сегодня вечером приём. Он будет занят, не ожидает гостей. Мы придём. И устроим ему сюрприз.

— Это безумие, — сказал Хлобуев.

— Это единственный шанс. Если мы будем прятаться — они нас перестреляют поодиночке. Если мы пойдём вперёд — у нас есть элемент неожиданности.

— А если Безобразов вызовет охрану?

— Не вызовет. Потому что мы не скажем, зачем пришли. Мы скажем, что нашли документы, которые его заинтересуют. Он захочет их увидеть. А когда он их увидит...

— Что? — спросила Анна.

Лыков достал из кармана письмо Сухотина.

— Он увидит список своих сообщников. С именами, датами, расписками. И поймёт, что игра кончена.

— Где ты взял этот список? — спросил Хлобуев.

— Мне его дал Сухотин. Он перебежчик.

— И ты ему веришь?

Лыков помолчал.

— Не верю. Но я проверю. Мы все проверим. Сегодня ночью.

Дом Безобразова на Английской набережной. Час ночи.

Особняк был тёмным, только в нескольких окнах горел свет. Лыков и Хлобуев подошли к чёрному ходу.

— Ты уверен? — спросил Хлобуев.

— Нет. — Лыков постучал.

Дверь открыл лакей в ливрее.

— Мы к его превосходительству. По срочному делу.

Лакей хотел что-то возразить, но Лыков шагнул вперёд, и Хлобуев — следом.

— Проводите.

Безобразов сидел в кабинете за письменным столом, перебирал бумаги. Когда вошли, он поднял глаза, но не удивился.

— Лыков? — спросил он спокойно. — Вы не вовремя.

— Я всегда не вовремя, ваше превосходительство. — Лыков положил на стол письмо Сухотина. — Вы узнаёте?

Безобразов надел пенсне, прочитал, и лицо его сделалось серым.

— Откуда это у вас?

— От человека, который хочет жить. В отличие от вас.

— Вы угрожаете мне, Лыков?

— Я предупреждаю. Комитет раскрыт. Список у меня. Завтра утром он будет у государя. Если вы не...

Безобразов резко поднялся. Рука его нырнула в ящик стола.

— Сзади! — крикнул Хлобуев.

Лыков обернулся.

Из тени угла выступил человек с пистолетом. Тот самый, что был на приёме у графини. Тот самый, что следил за Анной.

— Бросайте оружие, господа, — сказал он. — Живыми вы отсюда не выйдете.

Лыков посмотрел на Безобразова, потом на пистолет, потом на Хлобуева.

В комнате стало тихо.

— Игнатий, — сказал Лыков спокойно, — ты помнишь, как мы в городе N. вытаскивали пулю из твоего плеча?

— Помню, — хрипло ответил Хлобуев. — Болело.

— Сейчас будет болеть сильнее. Приготовься.

Он шагнул вперёд, прямо на пистолет.

Раздался выстрел.

Глава 4.

Выстрел в кабинете Безобразова разорвал тишину как удар грома среди ясного неба.

Лыков успел упасть — не от страха, от долгой, выученной годами привычки. Тело среагировало быстрее мысли, бросило вниз и вбок, одновременно выхватывая из кармана маленький карманный пистолет — подарок Хлобуева после дела в городе N.

Пуля прошла в вершке от его виска и вонзилась в книжный шкаф за спиной. Брызнули щепки, посыпались книги.

— Игнатий! — крикнул Лыков, катясь по полу.

Хлобуев не нуждался в командах. Он уже летел на стрелявшего, сбивая его с ног тяжёлым, медвежьим телом. Тот охнул, выронил пистолет, и они покатились по паркету, ломая стулья, сшибая канделябры.

Безобразов рванулся к двери, но Лыков уже вскочил на ноги.

— Стоять, ваше превосходительство! — Пистолет Лыкова смотрел точно в спину чиновника.

Безобразов замер. Медленно, очень медленно повернулся.

На его лице не было страха. Только холодное, презрительное спокойствие.

— Вы совершаете ошибку, Лыков, — сказал он. — Огромную ошибку.

— Я их совершаю всю жизнь, — ответил Лыков, не опуская оружия. — И до сих пор жив.

Сзади раздался глухой удар, потом стон. Лыков на мгновение обернулся: Хлобуев сидел верхом на поверженном противнике и закручивал ему руки за спину.

— Связать? — спросил Хлобуев, тяжело дыша.

— Связать. И обыскать.

Безобразов стоял неподвижно, наблюдая. Потом вдруг усмехнулся.

— Вы думаете, что победили, Лыков? Вы даже не представляете, с кем связались. Этот список — копия. У меня есть оригиналы. И если вы меня арестуете, они уйдут к моим людям. И тогда ваша семья...

— Моя семья, — перебил Лыков, и голос его стал жёстким, как сталь, — не ваша забота. Ваша забота — ответить на вопросы. Первый: где документы Александра I?

— Какие документы?

— Те, что украдены из Эрмитажа. Дважды.

— Я не знаю, о чём вы.

Лыков шагнул к нему, сунул пистолет под подбородок.

— Вы знаете. И вы скажете. Или я пристрелю вас здесь и скажу, что вы напали первым. У меня есть свидетель.

Он кивнул на Хлобуева, который уже связал противника и теперь стоял, опираясь на перевязанную руку.

Безобразов смотрел в дуло. Несколько секунд. Потом его лицо обмякло, плечи опустились.

— В сейфе, — сказал он тихо. — В стене, за портретом. Код — 14-12-25.

Лыков кивнул Хлобуеву.

— Проверь.

Хлобуев подошёл к стене, снял портрет Николая I в парадном мундире. За ним действительно оказалась железная дверца.

— Кручу? — спросил он.

— Крути.

Через минуту сейф открылся. Внутри лежали папки, пакеты с сургучными печатями, какие-то свёртки.

Лыков достал один — тот, что с надписью «Александр I. Дневник 1812 года». Распечатал, перелистал.

Почерк был старый, с завитушками, почти неразборчивый. Но Лыков узнал его — он видел такие же письма в архивах. Это действительно был дневник покойного императора.

— Второй вопрос, — сказал Лыков, пряча дневник в карман. — Кто ваш хозяин?

— У меня нет хозяина.

— Не лгите. Вы — пешка. Кто за вами стоит?

Безобразов молчал. Губы его сжались в тонкую нитку.

— Я всё равно узнаю, — сказал Лыков. — Рано или поздно. Но если вы скажете сейчас, я упомяну ваше сотрудничество в рапорте. Может быть, это смягчит приговор.

— Смягчит? — Безобразов усмехнулся. — Лыков, вы наивны. Меня не будут судить. Меня убьют свои же, как только узнают, что я взят. Вы ничего не понимаете. Это не заговор. Это система. И вы не можете арестовать систему.

Лыков посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Посмотрим, — сказал он.

Утро 27 апреля. Квартира Лыкова на Среднем проспекте.

Анна Сергеевна Лыкова не спала всю ночь.

Она ждала. Каждый шорох, каждый стук в дверь заставлял её сердце пропускать удар. Она сидела в кресле у окна, сжимая в руках маленький перламутровый пистолет — память о покойной матери. В голове крутились обрывки разговоров, лица, взгляды.

Безобразов. Его ледяная улыбка. Сухотин. Его предупреждение. И муж, который пошёл на верную смерть.

Где-то в третьем часу ночи она задремала.

Разбудил её стук в дверь. Три коротких удара, потом два длинных — условный знак Лыкова.

Она вскочила, бросилась открывать.

На пороге стоял Алексей Петрович. Уставший, бледный, с красными глазами и пятнами крови на сюртуке.

— Боже мой! — Анна схватила его за плечи, ощупала. — Ты ранен?

— Не я. — Он устало улыбнулся, вошёл в комнату, опустился на стул. — Хлобуеву немного досталось, но жить будет.

— Что случилось?

Лыков кратко пересказал: визит к Безобразову, перестрелка, сейф, дневник. Анна слушала, не перебивая. Когда он закончил, она подошла к буфету, налила ему чаю.

— Ты его арестовал?

— Пока нет. — Лыков отхлебнул из чашки, поморщился — чай был холодный. — Я отдал его Долгорукову. Он поместил Безобразова в безопасное место. Завтра начинаются допросы.

— А документы?

— У меня. Часть. Дневник Александра I и несколько писем. Остальное — в сейфе, под охраной. Но главного там не было.

— Чего?

— Того, ради чего затеяли эту кражу. «Бумаги № 7». Её нет ни в сейфе, ни в Эрмитаже. Она где-то в другом месте.

— Может, её и не существует?

— Существует. Безобразов подтвердил. Но он не знает, где она. Её спрятал сам Александр I перед смертью. И найти её может только тот, кто знает тайну.

— И ты её найдёшь?

Лыков поставил чашку, посмотрел на жену.

— Я должен.

Анна молчала. Потом села напротив, взяла его руки в свои.

— Алексей, — сказала она тихо, — я хочу попросить тебя кое о чём.

— О чём?

— Откажись от этого дела.

Он дёрнулся, но она не отпустила его рук.