Заметки престарелого донжуана. Все здоровое, что во мне осталось, это нездоровая тяга к красивым женщинам

«Каков мерзавец! – подумал Иван Сергеевич, – Как водку жрать за мой счет, извольте, с превеликим, а руку помощи протянуть – „не имею чести“. Все они, поэты, одним миром мазаны. Борзописцы!»

– Видите ли, юноша, право не знаю, с чего начать…

– Начните с конца. Нынче сыро и к длительным дискуссиям я не расположен.

«Агаа… Получил отлуп и пребывает в дурном „расположении“. Так ему и надо!» – профессиональное злорадство на долю секунды улучшило настроение писателя:

– Короче говоря, нуждаюсь в вашей помощи. В посильном содействии, так сказать…

Иван Сергеевич высунулся до половины, силясь разглядеть реакцию собеседника. Однако спина и с трудом угадывающийся затылок прояснили немного. «Глаза прячет, скотина. Однако…»

– … не могли бы вы одолжить мне что-нибудь из вашей одежды? Штаны, например.

Фигура заколыхалась от возмущения, чихнула и отступила на пару шагов.

– … я верну, слово джентльмена.

Видимо представление незнакомца о хороших манерах никак не сочеталось с подобными просьбами, да еще и в публичном месте. Он достал большой носовой платок и высморкался с глубочайшим презрением.

– Вы, сударь, за кого меня принимаете?

– Я бы назвал вас ринитом, ибо более точных сведений не имею, – черствость и манерность молодого человека жалили в самое сердце, – Кстати, а как поживают юные особы? Мороженное доели?

– Причем здесь морожено? – спина заходила ходуном, – И откуда вам знать мое прозвище?

– Напоминаю для особо одаренных: я, как вы язвительно заметили, пишу прескучные романы, однако в наблюдательности мне никто не отказывал, – последнее слово Иван Сергеевич произнес по слогам и с явным удовольствием, – Неблагодарный!

– Ну это уже слишком, – фигура поворотилась, – Какого черта…

– Ах! – прозаик инстинктивно прикрыл божий дар, – Так вы не Поэт?!

– Я, – незнакомец чихнула так громко, что у самки рифовой акулы начались преждевременные схватки, – с детства стихи не перевариваю. Спасибо интернату…

– Простите великодушно! Принял вас за одного знакомого. Ничтожная личность – виршеплет и пьяница. Позвольте представиться: Иван Сергеевич. А Вас?

– Родители нарекли Ринатом, можно без отчества. Но очень скоро сбагрили в дом-интернат, где воспитательница прозвала Ринитом. Так и проходил до службы в армии, а там… впрочем, лучше не вспоминать.

– Да, – толстяк сочувственно вздохнул, – нравы у нас те еще… Скифы, скифы и есть.

Слово за слово и видавшие виды чайки почерпнули много нового из жизни отдыхающих. Мудрые курортные чайки… эти любопытные до всего птицы могли бы писать захватывающие романы, или сногсшибательные стихи… кабы не были настолько ленивы, пресыщены дармовщиной и видами обнаженных тел. Последнее обстоятельство являлось далеко не последним. Ибо начисто лишало любое повествование интриги, читателей – воображения, а на роль членов Медицинской Комиссии Военного Комиссариата чайки претендовать побаивались, потому как «мудрые».

– Штаны вам одолжить не могу, я проездом, без вещей. Но попробую раздобыть что-нибудь подходящее, несмотря на поздний час. Вы пока никуда не уходите.

– Куда ж я в таком виде уйду? – Иван Сергеевич развел руками и тут же спохватился, – Сами видите.

– Да… зрелище, прямо сказать… да… – Ринат покачал головой, – и каким только ветром вас на курорт занесло? Да…

Томительно тянулись минуты ожидания. Лишенец озяб, покрылся противнейшими мурашками, словно чванливая индейка перед рождественской духовкой. Его терзали сомнения, изводил мелочный до крайности гнус и навязчивый, как одуванчик, синдром похмелья.

Наконец в дверь кабинки постучались, и в проеме нарисовался пластиковый пакет.

– Вот. Все, что сумел раздобыть, – голос спасителя звучал ровно и тем самым обнадеживающе.

Судя по весу, в пакете помимо брюк размещались и другие аксессуары курортника, включая барсетку и транзистор.

Интерес к содержимому проявили буквально все: звезды, гнус и, конечно же, мученик-синдром.

Первой на свет появилась сувенирная капитанская фуражка с крабом. Затем вымпел с эмблемой местного футбольного клуба. Последним, и самым внушительным, оказался сверток с надувным дельфином.

Иван Сергеевич в растерянности пошарил еще немного, но кроме кассового чека ничего не обнаружил.

– Сами понимаете, ночь на дворе – магазины закрыты, – Ринат отступил в сторону, – Вы переодевайтесь, а я, пожалуй, пойду. Скоро поезд, надо успеть. Деньги можете не возвращать, не все люди такие бессердечные, как ваш приятель.

Влажный песок скрыл удаляющиеся шаги.

«Ну, с фуражкой все боле менее ясно, – Прозаик повесил головной убор на единственный, изъеденный солью гвоздь, – теперь вымпел. Хм, вымпел… придумают же: „Метеор“. Нет бы что-нибудь поспокойнее…»

Процесс обдумывания подходящего названия увлек творческую натуру настолько, что, ежели бы не крики проголодавшихся чаек, Иван Сергеевич наверняка упустил бы шанс вернуться в гостиницу под покровом темноты.

глава третья

Дарья Петровна, женщина в летах, с сожалением глядела на пробегающие титры любимого сериала. Утром, когда закончится смена, и она вернется домой, посмотрит еще раз: вдруг что-нибудь пропустила? Не может быть, чтобы главная героиня – мудрая сеньора Тереза – так легко повелась на козни соседей и отступилась от Марио. Ведь он такая душка, даром, что вырос в приемной семье и университетов не оканчивал. Вот и в автомастерской о нем хорошо отзываются: «парень рукастый – своего не упустит», и приходской священник в сорок восьмой серии хвалил. У нее самой в годы службы в Горсовете приключился роман с молоденьким водителем начальника. Шустрый парень, обходительный – то сумку поднесет, то возьмется кран починить. А слесарь-водопроводчик мужик никакой, – ему в армии взрывпакетом желание контузило. Предупреждал старшина под ноги смотреть, не послушал, а тот – вояка бывалый, плечист и ходит в раскоряку…

Закипел чайник. Дарья Петровна заварила большую чашку Нескафе, развернула дареную плитку шоколада. Разгар сезона: презенты заплывали в ящик стола, как глупый планктон в утробу кашалота. Иногда она даже сдавала коробки конфет в ближайший ларек, где верховодил оборотистый армянин, а торговала простушка Галка – девица из предместья, конопатая с незаконченным средним-специальным. На работу ей помогла устроиться большая и недолговечная грудь торчком, а также рекомендации преподавателей техникума. Саркиса вполне утраивала текучка кадров, а его супруге всегда было о чем посудачить с неравнодушными к чужой беде родственниками.

Настенные часы хмурились около трех поутру. Толком они время давно не показывали, потому как батарейка села, а поменять уставший аккумулятор администрацию жаба душила. Дарья Петровна щелкнула переключателем. Местный новостной канал крутил музыкальные клипы. Изредка появлялась бегущая строка с рекламой пансионатов для семейных пар, которые на поверку оказывались пристройками к частным домам, без телефона и душа.

Обитатели респектабельной гостиницы часа два как угомонились, и женщина привычно устроилась в глубоком кресле, дремать в ожидании сменщицы.

Прозвенел колокольчик, и в дверной проем с трудом протиснулась фигура с огромным, в натуральную величину, дельфином в обнимку. Любимец детей и пассажиров прогулочного катера выглядел немного сморщенным, что не удивительно, ибо пребывал вдали от родной стихии.

– Добрый вечер! Мне, пожалуйста, ключ от тридцать шестого, полулюкс.

Голос, явно мужской, слегка дрожал. В нем звучали просительные нотки, а это никоем образом не вязалось с образом постояльцев дорогих номеров. Прошедшая суровую школу чиновничьей службы, закаленная в подковерных интригах дама с подозрением вгляделась в глаза млекопитающего.

– Документ у вас есть?

Дельфин сник еще больше. Чуткий слух Дарьи Петровны уловил некое шипение.

– Я тороплюсь. Нельзя ли поскорее. А паспорт наверху, в чемодане.

– Без документа нельзя. Почем я знаю, что вы проживаете именно в этом номере? (пока мужчина подходил к стойке регистрации, смотрительница обратила внимание, что посетитель бос и не носил рубашку с длинным рукавом).

На дельфина было жалко смотреть: он начал изгибаться, словно раненый в талию, но, изловчившись, обнял просителя за шею. Показалась сувенирная кепка, а под нею испуганное лицо.

– Моя фамилия Доргомыш-Коротайко, Иван Сергеевич. Я писатель, может, читали?

– Сейчас пишут все, кому не лень. А книгу на хлеб не намажешь. Работаю, как проклятая… сутки через трое, – дама кокетливо поправила прическу, – Я, вот, тоже хочу в обнимку с каким-нибудь Ихтиандром, да в полулюкс… книжки читать… Покажите, хоть, карту-гостя. Так и быть, пущу.

Сраженный бюрократией дельфин разомкнул объятия, и Прозаик предстал во всей первозданной красоте.

Дарья Петровна удивлялась один раз в жизни, но это был совсем другой случай.

– Полулюкс не полулюкс… – и она с невозмутимым выражением сняла с доски ключ от одноместного номера в самом конце коридора, – сутки через трое…

Иван Сергеевичу ничего не оставалось, как довольствоваться предложенным.

– Лифт не работает, профилактика, – напутствовала Прозаика дама, – зато этаж – второй.

– Пустяки. Доберусь. Премного благодарен за доверие!

Провожая взглядом удаляющуюся фигуру, Дарья Петровна с удовлетворением отметила, что профессиональное чутье вновь не подкачало – призовой вымпел «Метеор» говорил о многом.

глава четвертая

– Здесь, девочки, что-то не чисто. Предлагаю исключить Веронику из числа претенденток, – рыжая, словно цирковой клоун, Танька топнула ногой, – определенно, она колдует.

– Щас! – Вероника угрожающе выпрямилась, – сама два раза через плечо плевала, – я видела!

– Плевала, ну и что? – Танька выкатила тщедушную грудь, – Плюнуть уже нельзя?

– Плюнуть, и правда, девочки, можно по-разному, – встряла рассудительная Шурочка, – надо разобраться.

– Пока мы станем «разбираться», каникулы кончатся, – нетерпеливая Зося в возбуждении гнула холеные ногти.

– или мужика уведут, – опытная Ирочка многозначительно подняла бровь.

– Ой! – пискнула миниатюрная Жанночка, – Ой!

– Ойкать потом будешь. Если повезет… – Грета потушила ворованную папиросу в испачканном помадой эклере, – Короче: пробуем еще раз.

– Пусть Вероника, гадюка, хотя бы отвернется! – Танька пошла на попятную.

– Пжалста, – Вероника демонстративно повернулась спиной.

Танька (ее очередь) закрыла глаза и с силой крутанула бутылку. Лицеистки застыли в немом напряжении.

«Заговоренная» посудина нарочито долго вертелась и в четвертый раз остановилась напротив Вероники.

– Ха! Съели? – торжествующая избранница показала обгрызенный средний палец, – В пятый и в шестой будет то же самое, как не пересаживайтесь. Пойду собираться. Чмоки, чмоки.

Обескураженные барышни потянулись за сладким. Гормон счастья подло горчил. Когда шоколадный торт и пирожные кончились, первой зашипела Танька: «И вовсе он не красавец. Нос, как у Буратино».

– Говорят… – Грета едва успела открыть рот, как ее прервала Ирочка:

– Врут.

– А я слышала… – начала было Зося, но и ей не дали договорить.

Все разом принялись делиться своим и чужим опытом. При этом они красноречиво жестикулировали, порой снисходительно улыбались, а Жанночка беспрестанно ойкала – по большой части невпопад.

«Женщина должна быть глупенькой, но при этом непременно – хорошенькой» – Поэту вспомнились наставления Прозаика, едва Вероника вошла в беседку.

– Ах, как здесь романтично! Не то, что у нас в гостинице. Я сдала номер. Жечь мосты, так дотла. Не правда ли?

Девушка идеально соответствовала одному требованию.

– Безусловно. Помниться, я приглашал всех…

– Девочки прийти не смогут, по причине чрезвычайно уважительной. Но вы не расстраивайтесь, они просили меня проявить максимум заботы и внимания. Как в ваших стихах:

Тебя, мой рыцарь ясноглазый,От ран душевных излечу

Вероника на секунду задумалась, наморщила лоб…

Не убоюсь… что-то там… проказыИ в небо чайкой воспарю.

– … извините, собирала вещи, волновалась, выучить до конца не успела.

– Ккакие вещи? – Поэта, несмотря на вечернюю прохладу, прошиб горячий пот.

– Ну сами, Альфред, понимаете, – не маленький, странствовать по просторам чувств с одной зубной щеткой не совсем комильфо.

«Мечты провести хоть одну ночь с комфортом накрылись медным тазом, – юноша с тоской оглядел дорожный баул, – будет, что под голову положить».

Одних манят дальние странствия по причине зуда в области поясницы, другие инспектируют углы и закоулки в надежде приткнуться на ночь. Альфред – в миру Виктор Кервель или, просто, Витек – следил на мокром песке вдоль береговой линии в поисках вакантного топчана. Он «сердито безмолвствовал», как выразилась бы Вероника, отмерь ей Создатель чуточку щедрее (видимо и на небесах случаются авралы, стихийные бедствия и прочий форс мажор). Барышня пребывала в уверенности, что незаурядный юноша испытывает девичью любовь на прочность.

Посвященным доподлинно известно, что Пегасово племя значительно превосходит количество полок в спальном вагоне и даже непритязательный плацкарт не в состоянии ублажить всех страждущих. То здесь, то там потревоженный краб улепетывал из-под скрипучей пляжной мебели, рассерженная чайка «воспаряла» с насиженного в пользу спокойного. Эпатируя новичков, во сне подвизгивал колченогий пес смотрителя маяка. Полкана донимали блохи. Иначе с чего бы ему, вышедшему в тираж, именно подвизгивать? Пройдоха и рычал-то редко – достойного повода не случалось. Само посудите: жратвы навалом, хозяин день-деньской дрыхнет, работа – не бей лежачего… Зато ему виделись цветные сны. В них он непременно выходил настоящим морским волком, а не каким-нибудь береговым мазутом, и кличку имел другую – Соленый.

– Хочу купаться, – Вероника решилась форсировать события, – Давайте купаться.

– У меня и плавок с собою нет, в гостинице сушатся, – соврал Витек.

– Ах, как это кстати! Обожаю голышом.

Молодые люди, спина к спине, разделись и погрузились в теплое, засыпающее море.

Плавал Кервель, как и подобает натурам гуманитарным, немногим лучше, чем писал, и, дабы произвести впечатление, энергично раздвигал упругие воды руками, не забывая переступать ногами по дну.

– Давайте в догонялки, – не унималась барышня, – Ловите меня! Ха-ха-ха…

«Дал Бог свиданьице, – Витек оступился на скользком, – Ведь была среди них одна тихая, пришибленная. Шурочка, вроде…» – Бегу! То есть, плыву, моя дорогая.

Очень скоро Вероника правильно оценила ситуацию и принялась кружить вокруг беспомощного ухажера, изредка подныривая и прикасаясь губами: « Ха-ха-ха…»

Вдоволь нахлебавшись, разбив в кровь пальцы, Витек начал сомневаться в правильности выбора жанра: «Проза все же безопаснее. Если не утону, сяду за роман, страниц, эдак, на двести, триста. Лучше про войну».

– … Любовь моя, вы не замерзли? Где вы?

В этот момент он почувствовал, как нечто присосалось к его спине, ниже лопатки. Прикосновение напомнило детство, простуду, малиновое варенье и лечебные банки – бабушка поджигала газетные жгутики и ловко втискивала порожние пиявки в худосочную плоть.

Потом раздался всплеск, и над морем прозвучал игривый и, одновременно, настойчивый призыв:

– Ха-ха-ха! Фу, какой со ле ный. Соленый! Иди ко мне!

Услышав обожаемую кличку, Полкан, не раздумывая, бросился с пирса в воду. Кобель мощно рассекал, и выл. Выл, как способен выть только морской волк вслед ускользающему за горизонт каботажному судну, груженному восточными невольницами и такими же жгучими специями. Тревога охватила все живое. Близорукий спрут, прихватив для достоверности рыбу-иглу, сжался в клубок, кособокая камбала зарылась в песок, рецидивистка мурена взяла в заложники глупую ставридку и приготовилась торговаться. Стайка мелочи рассыпалась, искря и переливаясь. Прежде невозмутимые чайки застыли обшарпанными профилями в тире, где дядя Коля насыпал пять пулек на двадцатку и вечно жался отдавать плюшевого мишку.

– Ко мне! На помощь!! – истошно завопила Вероника, устремившись к берегу.

«Хоть бы ее первую» – Витек бежал, высоко поднимая колени.

Молодые, ноздря в ноздрю, выскочили на сушу, за ними, отдуваясь и отряхиваясь, – Полкан. Сердце пса было готово лопнуть от перенапряжения и досады: «Как мог он, стреляный воробей, так лопухнуться? Всего-то два голых курортника, а так развели. Со ле ный, – передразнил он девицу, -Тяпнуть бы за филе, да старика по судам затаскают».

Оросив на прощанье поэтический голеностоп, кобель удалился.

– Что это выло? Чудище морское? – немного придя в себя, Вероника отжимала волосы, – Передайте мне полотенце, оно в сумке.

Однако ни приданого, ни одежды поблизости не наблюдалось.

Стараясь не разбредаться, парочка утюжила опустевший пляж, и в итоге окончательно заблудилась.

– Хорошенькое дело, куда ж мы теперь? – Витек смотрел на спутницу глазами Адама до встречи со Змием, – К вам?

Делить добычу с подругами в планы барышни не входило.

– Нее, они уже спят. Переночуем в вашем номере.

– Никак невозможно. Консьержка строгая, может вас не пустить. Знаете что? – Витька осенило, – Напросимся в гости к моему другу. Он известный писатель, то да се… Обязаны пропустить.

«Сегодня, определенно, мой день. Танька лопнет от зависти. Это тебе не под лестницей с разносчиком пиццы целоваться» – Вероника шаркнула ножкой:

– Право неловко как-то, ночь на дворе. Впрочем, я вам полностью доверяюсь.

глава пятая

Дарья Петровна допивала четвертую чашку, когда вновь зазвенел колокольчик и порог переступил молодой человек весьма приятной наружности. Посетитель держал цветной журнал, раскрытым чуть ниже пупа. В остальном он походил на расплодившихся нудистов, облюбовавших каменистую береговую линию на окраине городка.

– Здравствуйте! Приятный вечерочек, не правда ли?

«Гляди, какой воспитанный», – Дарья Петровна умела ценить вежливость:

– Дешевых номеров нет.

– А мне как раз бюджетные и не нужны, – отмахнулся гость, – Хочу пообщаться с другом, а он, привереда, ниже полулюкса даже не рассматривает.

– Отчего же «с другом? – непринужденный жест посетителя не остался незамеченным, дежурная поправила прическу.

Ох, уж, эти женские прически! Прихотливые, по-кошачьи самолюбивые архитектурные изыски способны поведать о хозяйках самое заветное, подчас неведомое венчаемой голове. Дарья Петровна с гордостью носила классическую халду – своеобразный дресс-код преуспевающих чиновниц среднего звена. Прямые волосы она презирала, считая уделом подростков и начинающих секретарш.

– … Мы не в бане.

Какой из намеков принять во внимание, Витек сразу не сообразил и продолжил гнуть свою линию:

– Вот только запамятовал, в каком номере он остановился.

– Бывает. Вдали от семейного гнезда мужчины о многом забывают. Вы в командировке? Или так?

– В отпуске, – Витек прочертил в воздухе подобие убывающей кардиограммы, – В творческом.

– Ах, как это интересно. Обожаю свободных художников. Над чем работаете, если не секрет?

Поэта дважды просить не надо: Витек резво начал с раннего, продолжил отрывками из неопубликованного (благо выбор позволял) и слегка притормозил на незаконченной балладе «Коси краса на небо голубое».

За дверью терпеливо мерзла Вероника. Девушка успела сосчитать все мурашки, но обещанное кодовое слово «Ау», будто нарочно, не звучало. В приоткрытые жалюзи она отчетливо видела, как ее пылкий избранник уговаривает консьержку, а та внимательно слушает, изредка кивая в такт взмахам богемных рук. Согревала мысль о том, что подруги-соперницы далеко и наверняка мучаются разгадкой, каким чудом раз за разом бутылочка выбирала именно Веронику.

Счастье разыскивает подгулявшим курьером, беда вваливается пьяным соседом по лестничной клетке.

– Лопни мои глаза, если это не наша Вероничка, – голос Татьяны звенел хрусталем и морозил не хуже, – В натурщицы подалась?

– Любой труд почетен, – Шурочка протерла очки, – Ведь так нас учили?

– Он еще и картины пишет? – Зосины ноздри раздулись до размеров шестнадцатого калибра.

– Однако… – Ирочка ощупала взглядом посиневшее тело подруги. Что она искала на знакомой с первого курса фигуре, осталось неизвестным, ибо Жанночка пискнула, чем и вызвала огонь на себя.

– И когда, ты, только перестанешь ойкать?! Грета, скажи ей, – Ирочка полезла в карман за папиросами, – Она всех кавалеров распугает – решат, что мы – дурочки.

Коробка душистых Сальве оказалась неожиданно пустой. Ирочка в недоумении пожала плечами:

– Грета, угости. Знаю, куришь такие же.

– Кончились. Жанка! Выпей воды.

– Ой! – виновница потрясла минералкой, – И у меня – кончилась.

– Тогда пососи палец, помогает, – Шурочка повернулась к Веронике, – Я думаю, тебе необходимо одеться. Во-первых, ты своим видом компрометируешь наш прославленный лицей имени «Безымянной монашки без роду и племени», во-вторых, глупо простужаться в каникулярное время.

– Не во что, – сумела, наконец, вставить слово Вероника, – может, Танька поделится?

– Щас! – вернула должок Татьяна, – Спешу и падаю.

– Не ссорьтесь, девочки, – Шурочка погрозила пальцем точь-в-точь как делала ее бабка – заведующая культпросветом, – Давайте сперва разберемся. А где твои брендовые наряды и почему отсвечиваешь голым задом в неподобающем месте?

– Тебе, подруга, с твоей рожей и происхождением не понять, – обиделась Вероника.

– Да, не всем подфартило вырасти за кулисами, – смутить Шурочку было так же сложно, как объяснить ее бабушке тонкости производства жевательной резинки Wrigley’s, – Просвети нас, темных.

– Изнасиловали меня! Чего не понятно? То есть, пытались… и очень настойчиво, заметьте. Я, конечно же, кричала. Звала на помощь. Себе на помощь, Танечка, себе. Альфред – он отлучился за шампанским – как услышал, как набежал… всех раскидал! Жизни, говорит, для тебя не пожалею. Вот!

– Трусы, где? – продолжала настаивать зануда Шурочка.

– И все остальное… – поддержала Танька.

– Вот приклеились! Как банный лист к… – Вероника выразительно указала куда, – Они же и украли. Фетишисты, проклятые.

– А где спаситель? Альфредик, где?

Последнее, что желала предъявить девушка, так это с великим трудом добытого кавалера:

– Побежал догонять грабителей. Жаль, у него одна нога простреляна.

– Ой! – Жанночка на миг освободила рот.

– А мы и выстрелов не слышали… – Ирочка все вертела и вертела коробку.

– Где вам! Небось, музыку слушали. Чего неангажированным еще делать?

– Да нет… – Ирочка вогнала Жанночкин указательный до середины последней фаланги, – глушитель у них. Меня не проведешь. Ну что, милая, ойкать расхотелось?

Жанночка, выпучив глазенки, утвердительно промычала.

– Ну, хорошо, – Шурочка сняла очки в знак окончания беседы, – поступим следующим образом: Вероника идет с нами, одежду я дам, Жанночка остается ждать возвращения Альфреда.

Упирающуюся Веронику потащили в гостиницу.

Ирочка, обернувшись, показала Жанночке внушительный, как бюстик графа Льва Николаевича, кулак:

– Вынешь, прибью!

глава шестая

Василий Петрович Незебайло, или просто – Петрович, страдал. Делал он это тихо, но регулярно, как и подобает настоящему мужчине, почти что моряку. Сам Петрович в дальние плавания не ходил, все больше удил на самолов бычков-подкаменьщиков либо дурил сумасбродную ставридку. Бывало, и мелкая камбала сослепу хватал чужое, и горько потом раскаивалась, посыпанная крупной солью и подрумяненная с боков. Однако за пределы мелководья смотритель маяка не заплывал.

Мучился Петрович по двум причинам, из коих одна вытекала из другой: похмелье налетело внезапно, а до открытия магазина оставалось добрых часов семь. Собственно, крепленое отпускалось с десяти, но из уважения к былым заслугам седеющая, но по-прежнему бойкая Маруся шла старику навстречу. В особо трудных случаях Петрович отряжал в магазин Полкана и верный присяге пес исправно возвращался с двумя «огнетушителями» и сдачей в зубах. Отнимало мероприятие не более двадцати минут, ибо Полкан обслуживался без очереди, проходя по категории инвалидов детства с учетом обрубка хвоста и привычки верить людям нА слово.

Надвигался шторм, и голова трещала с удвоенной силой. Скачки атмосферного давления отражались на самочувствии и настроении завсегда не в лучшую сторону. Смотритель вышел в сад. Его хибара, прилепившись к склону горы, давно утвердилась в центре самозахвата, поросшего диким шиповником, с единственной древней шелковицей у самого забора. Дерево клонилось к дороге и потому кормило всех, кроме хозяина. Домовладелец по этому поводу нисколько не переживал, справедливо полагая, что добро возвращается, хотя и нередко с кулаками. Вот и в этот раз кто-то громко чихнул и продолжительно высморкался. Полкан отсутствовал и Василий Петрович примерил роль гостеприимного южанина: