скачать книгу бесплатно
Обе девушки имели модельную внешность и заискивали перед одним из самых авторитетных бизнесменов города. Он улыбался в ответ.
Но при этом Зиновий Годин понимал, что его гладко выбритый череп, выпученные базедовы глаза, одутловатое морщинистое лицо с отвисшими щеками неополитанского мастифа вряд ли заинтересуют какую-нибудь прелестницу из нанятого им отряда медсестер, массажисток, журналисток или проплаченных эскортниц.
Если бы не был он настолько влиятельным человеком, они смеялись бы над ним, как над клоуном, и подставляли бы фужеры, чтобы он наполнил их итальянским просекко как самый заурядный официант…
Жизнь помяла его, но не согнула!
Она приготовила для него исключительную судьбу. Те чудеса, те метаморфозы и перевоплощения, которые ее сопровождали были явным доказательством незаурядности его пребывания на Белом свете.
Человек, верящий в Бога, поблагодарил бы Проведение за то, что посланные свыше испытания на закате дней, а вернее – в интервале между зрелостью и старостью, компенсировались несметными богатствами и статусом, сопоставимым с губернаторским. Но Зиновий Владленович не собирался никого благодарить, ибо верил только в свою звезду и в собственную вышколенную в боях на разных континентах армию.
Теперь она у него была, и имела статус законного военного формирования, сопоставимого с армейским корпусом. На его флагштоке развевался собственный флаг, мало походивший на логотип бренда. И все же это был именно раскрученный бренд, но так же и империя с собственной армией и внутренними законами, с беспрекословным подчинением лидеру и перспективой трансформации в надгосударственную структуру.
Это мафия сращивается с государством! Его организацию никто не поглотит! Его модель правления идеальна. Она опирается на личность. На фигуру создателя! Если в Африке получилось жонглировать президентами, значит – из России он сделает Африку и будет жонглировать старой элитой так же, как его люди смещали вождей племен в Сахеле.
В личных доверительных беседах со своими командирами, коих он с удовольствием бы величал бригадирами или буграми, он признавался, что не боится ада. Ведь он видел столько смертей и людских грехов, а главное – отчетливо наблюдал сущий ад на земле. Он полюбил его и норовил оказаться в его эпицентре – самом безопасном месте, как бы парадоксально это не звучало.
Если ты смотришь на мир изнутри этого пекла, то вокруг тебя рай, хоть ты и в аду! На шевронах его войск красовался Красный Череп.
Зиновий Годин стал кудесником в части, касающейся организации смерча. Война – это всего лишь мортирный фейерверк. Ад создается людьми, а он был лучшим промоутером в сфере подачи горячих блюд и сжигания мостов.
Профи в области кэйтеринга легко переквалифицировался в армейского интенданта, но связи и взятки возвеличили его до небывалых высот. А с господствующей высоты даже заказчик «ивента» выглядит букашкой.
…Перед визитом двух прелестниц, на которых Зиновий Годин выделил свое драгоценное время – ровно двадцать минут, дорожка колумбийского кокаина оказалась как нельзя кстати. Он не злоупотреблял «снегом» – так он примерялся к будущему театру военных действий, коим мог послужить венесуэльско-колумбийский приграничный конфликт.
После искрометной встречи с девицами легкого поведения Зиновий спустился по обитой красной дорожкой мраморной лестнице в главный холл с шахматными черно-белыми диагоналями и вышел к вертолетной площадке.
Вертушка приземлилась и из нее выпрыгнули пятеро.
Они были лучшими в своем деле. Они умели воевать. Единственным их недостатком было неумение подчиняться. Он был таким же, поэтому общался с ними на равных, даже заигрывал, если не сказать – заискивал. Хитрил, конечно, в этом ему не было равных.
Они в ответ так же не бескорыстно накачивали его уверенностью, что только с ними Годин может свернуть горы, вплоть до свержения любой власти в любой стране… Он знал, что они имели в виду любую банановую республику в Африке или в Латинской Америке, но он всегда думал шире.
Момент настал. Хаос – его стихия, ураган – его навигатор. Он найдет нужную дверь вслепую в самом густом тумане и уничтожит всех, кто будет стоять на его пути.
– Ну что, господа, вы готовы?
Ответ не последовал. Гости перед тем, как расположиться на диванах и креслах, прошли мимо каравана деревянных черных слонов, выстроенных маршевой колонной. Невольно они останавливались возле замысловатой кавалькады из одинаковых фигурок, чтобы лишний раз обратить на них свой взор.
Слоники Година не имели ничего общего с мещанскими декоративными статуэтками. Они скорее символизировали боевой строй, нежели благополучие и умиротворение. В сочетании с полом в виде шахматной доски, слоны своей мощью и однонаправленным маршем намекали на не особо популярное шахматное начало – «гамбит слонов». Весьма рискованный дебют… Офицер выходит на центр доски, а король отходит в сторону, на клетку слона, укрываясь от неминуемого ответного шаха вражеским ферзем. Но в том-то и задумка, что потом следует ход конем, отгоняющий опасность. Увернувшийся король, лишенный рокировки, жертвует своей подвижностью ради развития партии.
Пауза продлилась долго и растворялась в треске дров горящего камина, который предусмотрительный мажордом разжег до того, как покинул гостиную. Горели и свечи в многочисленных канделябрах. Черный рояль ждал тапера, который должен был явиться сразу после окончания важной беседы.
– Ты про переворот? – наконец, спросил главный командир его разрушительного «оркестра» виртуозов военного дела.
– Я про трофей, который мы заслужили. – ответил Годин, – Власть. Она лежит бесхозная. И перед ней большой жбан со жратвой. Мы идем, чтобы отогнать от него гиен. И пусть падальщики отправляются в ад, который мы приближаем.
– А как насчет покровителей и союзников, они все еще в башне? – прищурил глаз главный наемник, зная ответ наперед.
– Ты помнишь судьбу самого известного в истории наемника Альбрехта фон Валленштейна? Все офицеры армии были за него, но он вел дружескую переписку с австрийским императором и готов был сдать свои полномочия, хотя мог стать чешским королем.
– И тем самым разрушить нанявшую его империю… – подтвердил командир.
– Или возродить ее под новым знаменем. – задумчиво изрек Годин.
– Это вряд ли. Но аналогия подходящая. Если есть сила – надо идти до конца. И очень быстро. Марш-броском. Без переписок и переговоров. Чтоб не успели опомниться. Популярность в народе – вещь эфемерная, а сочувствующие в башне и в армии ненадежны. Иначе – судьба Валленштейна и смерть от алебарды. Причем, убили-то тогда всех. И Валленштейна и лояльных ему генералов. – выказал свою начитанность и энциклопедическую эрудированность главный наемник. – А лояльны они были к нему скорее из-за того, что только генералиссимус Валленштейн гарантировал выплату задолженности за прежние сражения, не так ли?
– Да, нам все должны. – подтвердил Годин.
– Не все согласны, – присоединился к дискуссии второй по значимости командир. – Нас обвинят в измене.
– По их раскладам.
– Не понял… – переспросил второй.
– По их правилам мы – мятежники. По нашим – они предатели и воры. Наш выход. Это как неожиданный дебют в шахматах. Внезапный маневр. На другом фланге.
– Этот другой фланг – это ведь тыл нашей армии. Разве не так, по любым раскладам?
–У них своя армия, а у нас своя! Наша армия – частная. Мы вне системы.
– Но мы не просто вне системы, мы ее разрушаем. – подтвердил первый командир.
– Доперли! Система ляжет под нас только в хаосе, который мы несем. Чтобы построить новое – нужно все разрушить. Это революция. Как в Петербурге в семнадцатом! – качал головой и как-то зловеще улыбался Зиновий Годин. Ну что!? Велком ту хелл!
– Добро пожаловать в ад! – хором выпалили поддержавшие босса командиры, хотя нескольких из них на встрече все же не было, а морпехи-контрактники, волею судьбы оказавшиеся в ЧВК были категорически против выступления.
Явились седой тапер во фраке и кучерявый молодой скрипач. За ними появились официантки-топлесс с хайболами, наполненными односолодовым виски, и бокалами с вином. Мажордом подкатил хьюмидор с кубинскими сигарами «Ойо де Монтерррей» и «Коиба». Принесли и перекус – икра, канопе, хамон из испанской Кантабрии. Тапер и скрипач начали играть «Полет валькирий» из цикла опер «Кольцо нибелунга». Годин был далек от этики, но эстетом прослыл отменным.
Рихард Вагнер заполнил дом зловещим предсказанием неумолимого натиска, предрешенным выбором и фатумом, диктующим судьбе предначертанный путь. Вторым произведением стала «Гибель богов», что увязывалось в репертуар присутствующих всей своей логикой.
…Да, Годин мог превратить в ад все вокруг, оставаясь в его эпицентре. Именно в ядре этого смерча располагался его комфортный закуток, его безопасный бункер. Всепожирающее пламя не опаляет тех, чьи души уже сгорели и чья эмпатия подобна искре, яркой, но кратковременной и холодной.
Эти пятеро, штаб его безжалостного воинства, да и сам он, давно не полагались на основные человеческие инстинкты, позволяющие выживать в аду. Они не выживали, а великолепно чувствовали себя в Преисподней, ибо были в ней лучшими…
Он, и только он мог решить, кого поселить в рай к гетерам и снабдить зельем для хотя бы временного вхождения в Эдемский сад, а кого бросить в «гиену огненную», в буквальном смысле превратив в пепел огнеметом.
Посылать на верную смерть – не означает быть самой смертью. Так размышляют те, чье сострадание в силу особенностей становления и биографии стремится к нулю. Его, конечно, не выбрасывали подростком из окна, но он почему-то норовил апеллировать именно к подобным аллегориям.
Работающий на Зиновия Владленовича медиа-холдинг «Патрио-бот», превратившийся в фабрику троллей, фрагментировал его биографию до гипертрофированных кусочков. В них не было ничего кроме героизма, аскетизма и чувства обделенной справедливости. Ненужное было вычеркнуто, включая «скелеты в шкафу», которые есть у всех, но не у всех есть возможность стереть их в труху.
Патриотизм Годин сделал своим инструментом для обогащения. Он был нарочито показным, но ораторское мастерство самого Година и неутомимость всей номенклатуры его медиа-фабрики, брендировали его и наделили конкурентными преимуществами.
Это был агрессивный, не признающий компромиссов, побеждающий патриотизм, в котором не могла найти себе места воинская этика и признание чьих-то заслуг, если они принадлежали людям, не аффилированным с брендом. Имело место унижение даже смежных подразделений, которые делали с частной армией одно дело, помогая штурмовикам «Девятки» огнем с флангов.
Вместо «спасибо» звучали упреки. А вместо укрепления армейского единоначалия, авторитет генералов подрывался на корню. Причем это нравилось обывателю, полузгывающему семечки на диванах у мониторов и телевизоров.
Никто не удивлялся, когда на руинах городов звучал не гимн России, а музыка оркестра «Девятки», а на административных зданиях освобожденных населенных пунктов водружался флаг ЧВК, а не флаг страны. Там, где царит продвижение собственного бренда, патриотизм сменяется тщеславием.
Господин Годин верил не только в свою «путеводную звезду», которую поместил на флаг своей вымышленной страны, альтернативной России, но и в деньги.
Деньги могли купить лояльность, в том случае если она не образовывалась сама собой, посредством страха. Страх сокращает издержки и является конкурентным преимуществом.
Ему удалось запугать всех, и это существенно экономило его деньги. Все сходило с рук. Подряды министерства обороны скапливались в его портфеле.
Но и этого ему казалось мало. Только безоговорочное почитание, рожденное страхом перед ним, могло компенсировать его комплексы. В какой-то момент Годин изрек «Страх – есть предтеча любви!» и сравнил себя с Богом…
Почитание и подобострастие – вот чего ему не хватало. И с этим дефицитом он планировал разобраться раз и навсегда, как когда-то разобрался со своими обидчиками в ИТК. Но о пребывании Зиновия Владленовича в зоне читатель узнает во втором флэшбеке нашего имперского байопика, а пока первый…
Глава 4.Бег – флэшбэк первый
В Ленинграде никогда не угадаешь с погодой. А-ну как задует зимой ветер с Невской губы, или как ее еще называют, с Маркизовой лужи, и придется отсидеться дома, или, чего хуже – отменить лыжную гонку!
А если ветер принесет с холодом и градинки? А если сей град будет размером не с крохотную стекляшку, а пролетит мимо лыжника как истый камень, или чего хуже – почти булыжник… И что, если эти острые как лезвие градинки вонзятся роем в лицо начинающего спортсмена из школы-интерната?
В этот день, когда тренер Жариков назначил гонку с района Гражданки до Пискаревки и обратно, порывы ветра не предвещали ничего неладного.
Задача ставилась такая – пройти марафон классическим стилем и доставить красные галстуки, привязанные к деревьям на месте постоянных тренировок, на финиш. Это считалось бы доказательством того, что подающие надежды юные спортсмены из школы олимпийского резерва не срезали маршрут и не отсиделись за кустами.
Русское «авось», на которое полагался инструктор по лыжному двоеборью Жариков, зиждилось на опрометчивом прогнозе – все будет как всегда, и шквалистый ветер не достигнет уровня урагана и не добьет до Калининского района. Застрянет себе на Петроградской стороне, что уже случалось не раз в зимнюю пору.
Там, на набережной монументально и невозмутимо стоял у стенки крейсер «Аврора». Его никакой ветер не снесет с якорей и швартовых. Даже такой сильный, что показал свой норов в тот злополучный день…
Сперва он успокоился, а потом резко усилился. Да так, что докатился волнами до Петроградской стороны, ударившись в стены Петропавловской крепости, которые встретили северный ветер полуденным пушечным выстрелом с Нарышкина бастиона.
Тренер рискнул и скомандовал:
– На старт! Внимание! Марш!
А ведь и верно! Дуло терпимо. Погода почти ничем не отличалась от обычного февраля. Правда, на Выборгской стороне Ленинграда на правом берегу Невы и Большой Невки пошатывались деревья. Где-то даже потрескивало, и с сухих крон срывало кору.
Ничего страшного! Дуло как всегда зимой, без особого намека на ураган. Да и на Петроградке сперва было относительно спокойно. И тем более в районе Гражданки.
Но это было в полдень, когда лыжники стартовали. А уже через минут двадцать после выстрела пушки все кардинально изменилось. Мамашу с санками, на которых сидел ребенок в шубке, смахивающий на маленького медвежонка, чуть не снесло на Сампсониевском мосту. Она решила не сопротивляться и развернулась в обратном направлении, к Финляндскому вокзалу. Катить сани против ветра стало просто невозможно.
Лыжники начали возвращаться по одному. Без красных галстуков, отвязанных с деревьев на Пискаревке. Сперва вернулся один, потом доковылял другой, третий. Вернулись все. Все, кроме ученика выпускного класса Зини Година.
Зиновий Годин не мог подвести отчима. Ведь он даже фамилию его теперь носил – Жариков. А Жариков Михаил Моисеевич всегда настаивал, что нельзя распускать нюни и надо вести себя по-мужски. К тому же он и был тем самым тренером, кто, возможно, являлся неплохим лыжником, но был отвратительным метеорологом.
Парковая трасса была не укатана. Ураган нарастал, и град бил в лицо. Зиновий шел, не оглядываясь, получая хлесткие удары градом прямо в лицо. Больно. И никого вокруг. Видимость нулевая. Небо заволокло мутью и чернотой. Зиня не имел представления о религиозных догматах, но из книг почерпнул много аллегорий и запомнил слово «ад». Может он такой? Слякоть, град, стреляющий пулями и оставляющий на лице кровоподтеки, мороз, мгновенно леденеющие на нем лыжные брюки и варежка!!! Черт возьми, на левой руке ее не было! Видно, потерял…
Холод обжигал лицо и оголенную руку. С каждым новым порывом Зиновия словно обдавало кипятком. Но пути назад не было. Таких вариантов мозг даже не прикидывал. И отказывался признавать очевидное – найти во мраке и ледяной пурге нужное дерево с красным галстуком не представлялось возможным.
Он отталкивался лыжными палками, но, казалось застревал в снегу, волочась на одном месте. День превратился в ночь. Мрак опускался с неба ледяной серой глыбой. Отколовшиеся из нее льдинки свистели вокруг и закручивались словно в водовороте спиралевидными вихрями.
Все заблаговременно привязанные тренером галстуки уже сорвало с деревьев и унесло с дистанции на несчитанные километры. Но один, хоть и развязался, все еще болтался на ветке паркового клена с тощим стволом. Еще один такой порыв – и клен выдернуло бы вместе с корнем. Что до галстука – то он продолжал висеть на ветке вопреки всем обстоятельствам.
Лыжник шел интуитивно. Сознание прокладывало маршрут, словно в голове функционировали гироскоп и акселерометр. Он достиг цели вне всякой логики. Онемевшая кисть руки не разжималась. Пальцы сжались в кулак и срослись с лыжной палкой. Галстук лыжник сорвал правой рукой, освободив ее от оставшейся варежки. Как только галстук оказался у него, тощий клен вырвало из земли и унесло в неизвестном направлении.
Теперь оставались километры пути назад. Но дистанция уже не казалась мрачной копией ада. Он выполнил задачу. Его миссия завершилась. Онемевшие руки и обмороженное лицо – цена, которую он готов был заплатить. Потом он проведет в больнице почти неделю. Все на этот раз обойдется.
Каждый день на больничной койке он будет просыпаться счастливым. Оттого, что заслужил уважение. Оттого, что был единственным, кто не побоялся стихии. Оттого, что способен на любой подвиг и знает, что достичь цели могут лишь упорство и безудержная храбрость. Оттого, что видел эти глаза, глядящие на него с подобострастием и благоговением. Отчима, и главное – завистливых пацанов из интерната…
Всякий раз, рисуя в воображении тот самый фрагмент финиша, когда он извлекает галстук из нагрудного кармана куртки, он улыбался во сне. Всякий раз рот растягивался в улыбке оттого, что Зиновий Годин представлял себя исполином, способным остановить бурю и пройти сквозь нее к солнцу. Солнце не светит трусам, солнце греет только избранных…
Это была даже не улыбка, а скорее ухмылка. В ней скрывалась и толика пренебрежения к простым смертным. Им никогда не достичь финиша и не дотянуться до галстука. До своего галстука.
…В день перед выпиской в палату пришел отчим.
– Мама передала фрукты и вкусняшки. Завтра утром тебя выпишут. Благо, у нее связи в медицинских кругах, пристроили тебя сразу. А-то – потерял бы палец. Во всяком случае безымянный на левой руке – так точно.
– Я и сейчас его не чувствую – признался Зиня.
– Не говори глупостей. Анализы хорошие – некроза нет. Постепенно чувствительность восстановится. Спасли твой палец. Но я, конечно, дурак, что устроил этот чертов забег. А ты должен был развернуться. Иногда не нужно выполнять глупые приказы. Или хитрить. Не всегда же идти напролом. Хотя что я тебе, упрямцу, говорю. Ты прости меня.
– Мне не за что Вас прощать, Михаил Моисеевич. Я благодаря вам чувствую себя всемогущим. Победителем.
– Ладно. Хорошо, что все обошлось. Но галстук – не знамя победы, а всего лишь тряпка. Не стоило так рисковать. Да, даже если б знамя было. Рассказать анекдот в тему?
– Давай, дядь Миша.
– Бывший портной Рабинович попадает на фронт в разведку. Ему ставят боевую задачу: захватить и доставить знамя немецкой дивизии. Он отвечает: «Есть!» и проносит флаг немцев ровно через час. Командир спрашивает: «Рабинович, как тебе это удалось? Ни одна заброшенная в тыл к немцам группа не справилась…» Рабинович отвечает: «Товарищ командир, задание было весьма легким. Я им наше знамя – они мне свое!»
Зиня захохотал. Анекдот понравился. Но потом вдруг спросил:
– Дядь Миша, он же портным был до войны, Рабинович этот. Мог вообще не рисковать – сшил бы знамя и преподнес в виде трофея.
– И то верно! – согласился отчим, – Мотай на ус. Иногда лучше свое знамя сшить, чем за чужое жизнью рисковать. А тем более за какой-то кусок красной ткани руки обмораживать. Хорошо, что сохранили пальцы. Могли и ампутировать, если б не вовремя обратились… Мама б твоя меня съела с потрохами.
Зиновий задумался. И над тем, что флаг – лишь символ, который легко заменить своим и сделать почитаемым другими. И над тем, что дядю Мишу могли съесть с потрохами. Эта мысль потребовала уточнения.
– Это как? С потрохами? Она ж не людоед, человечиной не питается…
– Ну. В блокаду и не такое случалось, – нашел, чем парировать тренер, чай, в Ленинграде живем, город на Неве и не такое видел. На костях человеческих стоим. А в войну здесь и бандитизма, и мародерства хватало. И не только диверсанты и паникеры сеяли хаос. Люди обычные выживали. Как могли. С голодухи-то чего не сделаешь. С мертвых ботинки снимали, а кое-кто и каннибалом становился. По документам открытым вроде две тыщи таких было. Превращался человек в животное… И выживал инстинктивно только так, не видя выхода.
– А обратно?
– Что обратно?
– Обратно потом, после войны можно опять стать человеком?
– Вряд ли, Зиновий, война людей не облагораживает, она сердца ожесточает. Хотя – и мир нынче такой, что люди волками друг на друга «зыркают». Вот скажи мне – пришел из школы тебя кто проведать? Нет! Только мама была, да я.
– Так они же проигравшие! – усмехнулся Зиновий, – Они хоть и лучше меня катаются и в классике, и коньковым шагом, а я их срезал только за счет воли. Куда им со мной тягаться. Мне их жалость не нужна. Я не трачу время на пустые думы и не ищу ничьей дружбы, дядя Миша, я просто беру то, что принадлежит мне по справедливости.
– А в чем она – справедливость? – философски изрек отчим.
– В том, что победу нужно заслужить. А уж если она тебе досталась, то делиться трофеями ни с кем не нужно.