Любовь как смысл жизни

Вика посмотрела на него пару секунд, а потом не выдержала и негромко рассмеялась. Смех у неё был хрипловатый, не дежурный.

— Вов, расслабься. Мы просто пожрём. Я слишком голодная, чтобы оценивать твои таланты. Это, кстати, был первый нормальный разговор за весь день.

Пиццу они всё-таки взяли с собой в коробке и съели прямо на подоконнике в пустой кухне, запивая тёплым чаем из пластиковых стаканчиков.

Потом вернулись в комнату — разбирать вещи.

Комната была вытянутая, как пенал, со старыми выцветшими обоями в бледный цветочек. Окно выходило во двор, на ветки тополей. Вова сидел на корточках перед большой икеевской коробкой и срезал скотч карманным ножом.

— Сюда книги складывать? — спросил он, кивая на пустой стеллаж у стены.

— Да, давай. Только нижние полки оставь под папки.

Вова достал стопку учебников, толстый конспект и старый жестяной пенал. Из-под пенала выскользнул глянцевый прямоугольник. Вова подхватил его пальцами, собираясь положить на полку, но взгляд сам зацепился за изображение.

Фотография десять на пятнадцать, с неровно обрезанным белым краем. Вика — чуть младше, волосы длиннее, смеётся, запрокинув голову. Рядом — высокий парень в тёмной куртке, обнимает её за плечи так уверенно и привычно, будто они вместе лет сто. Парень смотрел прямо в камеру — спокойно, без тени сомнения.

Вова замер со снимком в руке. В груди противно кольнуло.

— А это кто? — вырвалось раньше, чем он успел подумать.

Вика подошла сзади неслышно, в одних носках. Протянула руку, взяла карточку за угол. Движение было быстрым, почти рефлекторным, но она не стала прятать её за спину.

— Знакомый, — ответила она коротко. Глаза её стали непроницаемыми, серыми, как асфальт во дворе. — Давно было.

Она сунула снимок в середину толстого словаря и захлопнула его.

Вова смотрел на её пальцы. У него язык чесался спросить: какой знакомый, бывший ли это, почему она хранит эту фотографию. Привычная тактика требовала съязвить, подколоть, вывести на чистую воду, чтобы перехватить контроль над разговором.

Но он промолчал. Опустил глаза обратно в коробку, достал следующую стопку книг и протянул ей:

— Держи. Тут по истории что-то.

Вика взяла книги. Задержала на нём взгляд на секунду дольше обычного, будто ожидала продолжения расспросов. В её взгляде мелькнуло удивление — и еле заметная благодарность.

К девяти вечера комната почти приобрела жилой вид. Коробки сжались в плоские картонные пласты у двери, на полках ровно встали книги, на диване появилась свежая простыня в синюю клетку.

Вика сидела на полу, прислонившись спиной к батарее, и протирала влажной салфеткой настольную лампу.

— Устала? — спросил Вова, присаживаясь рядом на край дивана.

— Ноги гудят, — призналась она. Покрутила провод лампы в пальцах, посмотрела на него снизу вверх. — А у тебя дома как? Родители нормально отпустили на целый день? Не ворчат?

Вова моментально напрягся. Плечи словно налились свинцом.

— Нормально, — бросил он сухо.

— Они строгие? — не отставала Вика. Тон у неё был самый обычный, спокойный, без подвоха — просто разговор двух людей, которые пытаются узнать друг друга чуть ближе.

— Да обычные, — Вова уставился на носки своих кроссовок. В памяти тут же всплыла кухня: вечно орущий телевизор, глухое молчание отца над тарелкой супа и въедливый, звенящий голос матери, проверяющий каждую мелочь. — Отец молчит, мать командует.

— В смысле командует?

Вова почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Горло перехватило. Это было то самое, о чём он не разговаривал ни с кем — ни с приятелями во дворе, ни уж тем более с девчонками. Девчонкам он обычно рассказывал, что у него идеальная семья, просто все очень занятые.

— Давай не про это, ладно? — отрезал он резче, чем хотел.

Вика замерла с салфеткой в руках. Посмотрела на него внимательно, без обиды, но с какой-то новой, внезапной дистанцией.

— Ладно, — кивнула она коротко.

Разговор оборвался. В комнате сразу стало пусто и тихо, только с улицы доносился шум далёкого шоссе. Воздух будто застыл. Вова стиснул зубы. Он сам выстроил эту стену секунду назад, сам захлопнул дверь — и теперь эта внезапная холодность между ними бесила его до тошноты. Он злился на себя за то, что сорвался, и на неё — за то, что она просто взяла и замолчала, не пытаясь сгладить угол.

Тишину разорвал звонок.

Телефон Вовы лежал на пустом письменном столе и вибрировал так, что подпрыгивал на лакированной поверхности. На экране высветилось: «Мама».

Вова зажмурился. Сердце ухнуло куда-то в желудок, по рукам пробежала знакомая противная дрожь. Он глянул на Вику. Та продолжала тереть плафон лампы, делая вид, что ничего не происходит, но Вова видел, что она слышит каждый звук.

Сбросить было нельзя — станет только хуже, начнёт трезвонить без остановки.

Он подошёл к столу, смахнул зелёную трубку и прижал мобильник к уху:

— Да.

Из динамика полился резкий, удушливый голос матери — такой громкий, что в пустой комнате были слышны отдельные слова:

— Вова! Ты где шляешься? Десятый час! Ты обещал в пять быть дома, у отца давление подскочило, а тебя нет! Где ты носишься целый день? Что это за дела такие?!

— Мам, я занят, — Вова пытался говорить шёпотом, но связки свело судорогой.

— Чем ты занят?! С кем ты там?! Ты матери можешь нормально ответить?! Немедленно домой, я сказала!

Что-то внутри Вовы сорвалось — тонкая нитка, которая держала его весь этот душный день.

— Хватит! — рявкнул он в трубку так громко, что сам вздрогнул. — Хватит мне названивать! Мне девятнадцать лет, я не в детском саду! Я приду, когда освобожусь, понятно?! Перестань меня пасти!

Он сбросил вызов, ткнув пальцем в стекло с такой силой, что экран жалобно скрипнул.

В комнате повисла мёртвая тишина. Вова стоял у стола, тяжело дыша, с побелевшими костяшками пальцев. Собственный крик ещё звенел в ушах. Он никогда так с ней не разговаривал. Никогда вслух. И уж тем более — при посторонних.

Он медленно опустил руку с телефоном. Шею жгло, к лицу прилила горячая кровь. Было тошно и стыдно так, будто его раздели догола посреди этой чужой съёмной комнаты.

Вика сидела на полу, не двигаясь. Плафон лампы замер у неё в руках.

— Извини, — глухо выдавил Вова, глядя в пол между своими ногами. — Не надо было… при тебе так орать.

— Бывает, — негромко сказала она.

Вова нервно усмехнулся, потёр ладонью затылок. Слова полезли наружу сами — плотину прорвало, и он уже не мог остановиться, хотя какая-то часть мозга твердила заткнуться:

— Она каждый день так звонит, понимаешь? — он говорил быстро, сбивчиво, шагая от стола к подоконнику и обратно. — Каждый божий день. Где ты, с кем ты, почему на десять минут опоздал, почему суп не поел. Это душит просто, сил нет. Отец двадцать лет назад сдался, сидит в своей комнате, телик смотрит и слова против не скажет. Она всё за всех решила: куда мне поступать, с кем мне дружить, во сколько ложиться. Я этот звонок слышу — меня прямо колотить начинает. Как собаку Павлова.

Он замолчал, упёрся руками в подоконник и уставился в тёмное окно. В стекле отражалась комната: лампочка без абажура на потолке, Вика на полу.

Вика отложила лампу, обняла колени руками и посмотрела на его отражение:

— Понятно. Теперь ясно, почему ты такой.

Вова резко обернулся. В груди всё вспыхнуло злым, колючим огнём:

— Какой «такой»?

Вика не испугалась его тона, но взгляд её стал мягче, без обычной настороженности:

— Я не в плохом смысле, Вов. Правда. Не злись. Просто… теперь понятно, почему ты ни с кем не задерживаешься. И почему от любых нормальных отношений шарахаешься, как от чумы.

Вова скрестил руки на груди, упираясь лопатками в раму окна. Ему было чертовски неприятно. Неприятно быть прозрачным. Неприятно, когда тебя с лёгкостью просчитывают, раскладывают на причины и следствия, как простенькую задачку из учебника:

— Терпеть не могу, когда меня вот так «понимают», — процедил он. — Типа: а, ну всё ясно, у мальчика мамка авторитарная, поэтому он бабник и дурак. Очень удобно.

Пауза затянулась. Вова почувствовал, что перегнул, что воздух снова стал тяжёлым. Старый, въевшийся в подкорку рефлекс сработал автоматически: сгладить, отшутиться, вернуть лёгкость, пока всё окончательно не испортилось.

Он растянул губы в привычной обаятельной улыбке, чуть наклонил голову и хмыкнул:

— Хотя вообще-то я тонкая, не понятая миром натура. Ты просто пока не разглядела всю глубину моего богатого внутреннего мира.

Шутка повисла в воздухе.

Вика даже бровью не повела. Она смотрела прямо на него — устало, внимательно и абсолютно серьёзно:

— Вот сейчас ты опять это делаешь.

Улыбка сползла с лица Вовы. Он замер.

Слова застряли в горле. Впервые в жизни этот дежурный приём — перевести всё в дурашливый фарс, спрятаться за шутовством — не просто не сработал, а выглядел откровенно жалко. И он сам это увидел её глазами.

Вова медленно опустил руки. Сглотнул. Челюсти сжались. Он хотел сказать ещё что-то лёгкое, привычное, но пересилил себя и просто промолчал. Впервые он не стал защищаться.

В комнате совсем стемнело. Единственная голая лампочка под потолком отбрасывала резкие тени на голые стены. На часах было начало одиннадцатого.

Вова поднял с пола свой рюкзак, но не стал накидывать лямку на плечо. Посмотрел на оставшиеся тюки с постельным бельём, на карниз, который так и лежал в углу, завёрнутый в плёнку.

Возвращаться домой, в душную родительскую квартиру, к материнским обидам и отцовскому молчанию, не хотелось физически. Но дело было даже не в этом. Ему просто не хотелось уходить отсюда. Из этой неуютной, пустой комнаты, где пахло пылью и старыми досками.

— Слушай, — сказал он, глядя в сторону карниза. — Я могу остаться. Ну, помочь. Карниз повесим, шторы натянем, чтобы не как в аквариуме. У соседей дрель спрошу, если не спят. Доделаем всё нормально.

Он сказал это тихо, без намёков, без привычной кокетливой интонации — просто предложил руки и своё присутствие.

Вика поднялась с пола, отряхнула колени. Подошла к двери, ведущей в коридор, и взялась за ручку:

— Не надо, Вов. Я сама.

Вова замер с рюкзаком в руке:

— Да мне не трудно. Серьёзно.

— Я устала, — мягко, но твёрдо повторила она. — Хочу просто лечь и побыть одна. Спасибо тебе за помощь. Правда. Без тебя я бы этот шкаф до ночи таскала.

Она не захлопывала дверь перед его носом, не грубила, но эта спокойная черта была проведена так чётко, что перешагнуть её было невозможно.

— Понял, — кивнул Вова.

Он вышел в узкую прихожую, сунул ноги в кроссовки. Шнурки завязал быстро, не глядя.

— Пока, — сказала Вика у порога.

— Счастливо. Если что — звони.

Дверь за ним закрылась с сухим щелчком замка.

Вова вышел на лестничную клетку. Лампочка над мусоропроводом мигала с тихим треском. Лифт долго не ехал, и он пошёл вниз пешком, перепрыгивая через ступеньку.

На улице пахло остывающим асфальтом и ночной пылью. Москва вокруг гудела редкими машинами, светила жёлтыми окнами многоэтажек. Вова засунул руки в карманы куртки и пошёл к метро. Внутри, где-то под рёбрами, саднило. Его не послали, не оскорбили — ему просто не позволили подойти ближе, чем она сама решила. Его впервые оставили снаружи. И это задевало сильнее, чем любой отказ, который он слышал до этого.

Первые проблемы

Подработка

Правый кроссовок не лез. Вова дёрнул шнурок, присел на корточки в тёмной прихожей и стал вдевать ногу медленно, как будто кто-то мог услышать.

Из большой комнаты бормотал телевизор. Отец опять уснул в кресле, не выключив. На кухне капал кран — раз в две секунды, ровно.

Вова нашарил на полке ключи, придержал язычок замка, чтобы не щёлкнул.

— Ты куда?

Мать стояла в проёме коридора. Халат, руки крест-накрест, волосы ещё не собраны. Она не кричала — и это было хуже.

— На работу, — сказал Вова. — Я говорил.

— Ты не говорил.

— Вчера говорил.

— Мне не говорил.

Он выпрямился. Второй кроссовок так и остался расшнурованным.

— Мне надо ехать.

Мать не сдвинулась с места. Смотрела на него так, как смотрят на чужого человека в очереди, — внимательно, без всякой жалости.

— Ты опять что-то скрываешь.

Вот это она умела. Не орать, не хлопать дверьми, не перечислять, сколько он ей должен. Просто сказать одну короткую вещь — и всю дорогу до метро он будет жевать её, как жевачку, прилипшую к подошве.

— Ничего я не скрываю.

— Я же вижу, Вов. Ты третий день сам не свой. Из комнаты не выходишь, телефон этот…

— Вот из-за этого я тебе ничего и не рассказываю.

Он сказал это и сразу услышал, как это звучит. Мать моргнула. Один раз, медленно. И ничего не ответила.

Хуже было бы, если б закричала. Он был готов к крику, к «в кого ты такой», к «отец, ты слышишь». А она просто стояла и молчала, и в этом молчании было всё сразу: и что он неблагодарный, и что она так и знала, и, может быть, то, что он прав.

— Я вечером приду, — сказал Вова.

Он вышел и прикрыл дверь — не хлопнул, а именно прикрыл, аккуратно, и аккуратность эта была злее любого хлопка.

На лестнице, между четвёртым и третьим, его замутило. Он сел на подоконник, на холодный бетон, и посидел минуту. Во рту было кисло. Слова стояли в ушах целиком, разом, — и голос его собственный, и то, как дрогнула на конце фраза.

Снизу поднималась соседка с собакой, и Вова встал и пошёл дальше, потому что сидеть на подоконнике в семь утра — это уже совсем.

Склад был за забором, между шиномонтажом и автомойкой. Вова нашёл нужную дверь, поднялся по железной лестнице и попал в комнатку три на два, где пахло нагретым пластиком и кофе из автомата.

Парень в флиске с бейджем — в объявлении его звали Роман — жевал жвачку и листал что-то в планшете.

— Вова? Привет. По объявлению, да? Приёмка.

— Ага.

— Слушай. — Роман отложил планшет и посмотрел на него почти виновато. — Тут такое дело. Человека вчера взяли. Буквально вчера.

— Как взяли?

— Обыкновенно. Девушка пришла, у неё опыта два года. Я сам узнал только утром, честно.

Вова стоял с рюкзаком на одном плече. В комнатке работал кулер, и в тишине было слышно, как в нём булькает вода.

— Но есть ночная, — сказал Роман. — Комплектовщик. С девяти до шести.

— С девяти вечера до шести утра?

— Ну да. А что?

— И сколько?

— Там ставка другая. Ну, скажем так, на треть меньше. И первый месяц без оформления, но это у нас у всех так, потом оформим.

Вова подумал, что ночью он будет таскать коробки, а днём спать, и Вика будет звонить в два часа дня и слушать, как он мычит спросонья. Потом подумал, что Вика может и не позвонить. Потом подумал, что дома об этом лучше вообще не рассказывать.

— Ладно, — сказал он. — Нет.

— Уверен? Работа есть работа.

— Уверен.

Он вышел на улицу и ещё секунд сорок был очень собой доволен. Просто шёл и чувствовал, как в груди тепло, — правильный он, не прогнулся.

На повороте к остановке его накрыло.

Работы не было. Вообще никакой. И это он только что своими руками, из-за дурацкой фразы «уверен», отказался от единственного варианта, где ему уже сегодня сказали «приходи».

Он достал телефон, открыл переписку с матерью, набрал «я устроился» — и стёр. Открыл чат с Викой. Тоже посидел и ничего не написал.

Куда он теперь? Домой, к молчащей матери и телевизору? К приятелям, чтобы рассказывать, как всё нормально?

Он сунул телефон в карман и пошёл через двор к лавочке.

Лавочка у второго подъезда была ещё мокрая после поливалки. Вова сел на самый край, положил рюкзак на колени и открыл список вакансий.

— Здравствуйте, по объявлению. Курьер… Да, девятнадцать. Да, паспорт есть. Проживание… нет, не надо. Ага. Понял. Спасибо.

— Алло, здравствуйте. Насчёт вакансии… А опыт нужен? А стажировка?.. Нет, я понял. Извините.

Третий номер не ответил. Четвёртый оказался автосервисом.

— Извините, я по объявлению… Вакансия? А какая? А, грузчик. Нет, это не я, извините.

Пятый сказал: приходите завтра, но пешком, потому что на проходной надо заказывать пропуск, а человек, который заказывает, сегодня ушёл в два. Шестой сказал, что набирают только девушек.

Вова отложил телефон. В ушах стояло одно и то же: «спасибо, извините, понял».

Он сидел, слушал, как в песочнице орут дети, и вдруг вспомнил про Костю. Костя Швец из пятого дома, старше на три года, когда-то помог ему починить велик и потом полгода не здоровался. Говорили, что он теперь чем-то занимается — то ли доставкой, то ли техникой. Вова нашёл его в контактах, повертел номер в пальцах и нажал.

— Да.

— Кость, привет. Это Вова. Ну, с пятого дома, мы с великом ещё…

— А, Вовчик. — Там шуршало, будто рвали пакет. — Здорово. Сто лет.

— Слушай, — сказал Вова. — Ты вроде оформлением каким-то занимался. Мне работа нужна. Срочно.

Пауза. Пакет перестал шуршать.

— Найдётся, — сказал Костя. — Приезжай, поговорим. Только не по телефону.

— А куда?

— Дубнинская, семнадцать. Полуподвал, зелёная дверь. Скажешь, от Кости.

— Прямо сейчас?

— А ты занят?

Вова посмотрел на пустой двор, на мокрую лавочку, на свои кроссовки.

— Нет, — сказал он. — Не занят.

— Ну и всё. Только, — Костя помолчал, — ты мне потом поможешь. По мелочи. У нас так все.

— В смысле помогу?

— Да не ссы ты. Не кирпичи таскать. Приедешь — скажу.

Он отключился.

Полуподвал пах резиной, картоном и разогретой едой из микроволновки. Лестница вниз была крашена зелёной краской, ступеньки стёрты до бетона. На двери — лист А4, на нём одно слово: «Выдача».

Вдоль стены стояли стеллажи до потолка: одинаковые коробки, серые, без надписей, перетянутые скотчем. Парень в наушниках катал тележку и на Вову не смотрел совсем.

Костя сидел на подоконнике у курилки, в чёрной ветровке и с телефоном в руке. Он стал больше — не толще, а как-то шире в плечах, что ли.

— О, — сказал он. — Живой.

— Привет.

— Садись. — Он подвинулся. — Ну, рассказывай.

Вова рассказал. Коротко, без обычного своего вранья про то, как всё хорошо: склад, ночная смена, «уверен».

Костя слушал, кивал, потом сказал:

— Вот и дурак.

— Я знаю.

— Ладно. У нас тут несложно. Забираешь на терминале, привозишь сюда, я оформляю. Иногда надо на человека оформить, чтобы посылка прошла. Ничего такого, у нас все так делают. Пятьсот в день для начала, дальше посмотрим.

— Мне надо, чтобы чисто, — сказал Вова.

— В смысле?

— В смысле чисто. Чтобы потом никого не трясли. Чтобы никого не подставлять. Я в это не полезу.

Он сам не ожидал, что скажет это вслух, но сказал и почувствовал, что стоит на чём-то твёрдом.

Костя посмотрел на него секунды две, потом хмыкнул:

— Договорились. Всё чисто, я тебе говорю. — И протянул руку. — С понедельника.

Он согласился слишком легко. Вова даже отметил это где-то на краю сознания, но руку пожал, и внутри разлилось облегчение, тёплое и глупое, как в детстве, когда за тебя всё решили и можно просто идти.

— Слушай, — Костя убрал телефон в карман, — и сразу про мелочь, пока не забыл. У тебя же есть эта… Вика. Ну, с которой ты переезд помогал.

— Есть.

— Она на съёме живёт? Одна?

— Ну.

— Мне нужен адрес. На один день. Коробку принять, обычную, из магазина. Оформим на её имя, курьер привезёт, ты в тот же день заберёшь. Она даже знать не будет.

Внизу загудел кулер, и парень с тележкой уехал за угол.

— Что в коробке? — спросил Вова.

— Да техника. Блоки, зарядки, чехлы. Мелочь обычная, Вов. Ты чего напрягся?

— Да не напрягся.

— Ну?

— Да без проблем, — сказал Вова.

Он сказал это раньше, чем успел подумать. Вообще раньше. Просто выдохнул привычное «да без проблем», потому что так разговаривают с людьми, которые только что дали тебе работу.

— Вот и славно, — Костя хлопнул его по плечу. — Адрес скинь сейчас. И фамилию.

Вова достал телефон.

Фамилию он знал — видел на почтовом ящике, когда они таскали шкаф, и ещё в квитанции за доставку. Адрес тоже помнил. Он набрал всё в одно сообщение, отправил и убрал телефон в карман.

— Всё, беги, — сказал Костя. — У меня приёмка.

Дома пахло жареной картошкой. Отец сидел в кресле, и в телевизоре кто-то стрелял. Мать мыла посуду и не обернулась.

— Я на работу устроился, — сказал Вова из коридора.

— Хорошо, — сказала она в раковину.

Он постоял, подождал чего-то ещё. Ничего не было. Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь.

Кровать была заправлена с утра, на столе лежал старый жестяной пенал и учебник, который он не открывал недели две. Вова сел, потом лёг, потом опять сел. Включил телефон.

В переписке с Костей висело его сообщение: улица, дом, квартира, фамилия. Отправлено в 15:42. Он смотрел на него и вдруг понял, что не помнит, как писал. Помнит, как набирал, — и не помнит, как думал.

Техника. Зарядки и чехлы.

Он вспомнил стеллажи в подвале. Одинаковые серые коробки без надписей, до потолка. Парня в наушниках, который ни разу не поднял головы. Вспомнил, как Костя сказал «на человека оформить, чтобы посылка прошла».

И ещё: «на её имя».

Он вспомнил, как она стояла в дверях, в одних носках, и сказала: «Не надо, Вов. Я сама.» Как он тогда ничего не смог с этим сделать.

Вова открыл чат с Викой. Набрал: «слушай, если тебе завтра привезут коробку, не бери. Я потом объясню». Посмотрел на это. Стёр. Набрал: «у тебя всё нормально?». Стёр. Отложил телефон, встал, прошёлся до двери и обратно.

За стеной у отца в телевизоре сменилась передача, заиграла музыка.

Он нажал вызов.

— Да, — сказал Костя.

— Кость, привет. Слушай, по коробке — отбой.

— В смысле отбой?

— Не надо на неё оформлять. Она не в курсе. Я не хочу её в это втягивать.

— Ты уже согласился, Вов.

— Я знаю. Я передумал.

В трубке было тихо, только где-то далеко у Кости играло радио.

— Я уже оформил, — сказал Костя.

— Так отмени.

— Не могу. Заявка ушла.

— Кость.

— Ну и что? Ты мужик или кто? Сказал — сделал.

— Я не знал, что это будет вот так, — сказал Вова, и сам услышал, как жалко это звучит.

— А как это так? — голос у Кости стал ровный, сухой, без всякого дружелюбия. — Ты сказал «без проблем». Я услышал. Всё, вопрос закрыт.

— Я ей скажу, — вдруг сказал Вова. — Позвоню и скажу, чтобы ничего не брала.

Пауза.

— Скажешь, — согласился Костя. — И что скажешь-то? Что это ты её адрес дал? Ты хоть понимаешь, что ты сейчас скажешь?

Вова молчал. За стеной в телевизоре засмеялись.

— Завтра в двенадцать курьер у неё будет, — сказал Костя спокойно. — Позвонит, скажет: посылка на ваше имя. Она откроет. Всё чисто, как ты просил. — Он помолчал. — Ты уже согласился, Вов.

И отключился.

Вова посидел с телефоном в руке, слушая короткие гудки. Потом экран погас.

За стеной стреляли.

То зачем он пришел

На четвёртый этаж он поднимался с коробкой в руках и с готовой фразой в голове. Фраза была короткая: «Я на минуту, просто занести». Он прорепетировал её на втором пролёте, беззвучно, одними губами, и остался доволен.

Коробка была тяжёлая, углы упирались в колени. Он останавливался на каждом этаже, перехватывал её и слушал, как внутри что-то перекатывается — книги или посуда, он не спрашивал, когда брал.

В подъезде пахло краской и мокрой штукатуркой. Дом был новый, лампочки горели через одну. На подоконнике между третьим и четвёртым кто-то оставил пустую бутылку и пачку из-под сока.

За дверью зашаркало, щёлкнули два замка, и Вика открыла — в носках, в широкой футболке, волосы собраны как попало, на виске прилипла прядь.