Я выживу!

Он спорил с ней, вспоминая Василия. Но в глубине души понимал, что она во многом права. Слишком многое из увиденного подтверждало её слова.

На третий день они решили двигаться дальше. Алёна, хоть и с лёгкой хромотой, могла идти. Их путь лежал через промзону — грязный, но, как надеялся Артём, менее населённый район.

Именно там их и взяли.

Они шли по длинной, пустынной улице, заставленной ржавыми гаражами. Было тихо. Слишком тихо. Алёна первая почуяла неладное.

— Стой, — она положила руку ему на грудь. — Тишина... неестественная.

Но было уже поздно. Из-за углов гаражей, из распахнутых ворот, словно из-под земли, выросли фигуры. Человек десять. Все в одинаковой камуфляжной форме, с настоящими автоматами в руках. Их движения были выверенными, слаженными. Это не были мародёры-одиночки. Это была организованная группа.

— Руки вверх! Бросить оружие! — скомандовал один из них, коренастый мужчина с бычьей шеей и холодными глазами.

Артём замер, оценивая шансы. Их было двое против десяти, вооружённых заточками и «ключом жизни». Шансов не было.

— Делай, как говорят, — тихо сказала Алёна, медленно поднимая руки.

Они бросили своё жалкое оружие. К ним тут же подбежали, грубо обыскали, скрутили руки за спину пластиковыми хомутами.

— Кто такие? Откуда? — спросил тот же коренастый.— Путешественники, — выдавил Артём. — Идём к родным.

— Теперь ваши родные — мы, — усмехнулся другой, помоложе, с лицом, обезображенным шрамом. — Добро пожаловать в Коммуну.

Их привели на территорию бывшего завода, превращённую в укреплённый лагерь. За высоким забором из колючей проволоки стояли палатки, дымила полевая кухня. Всюду сновали вооружённые люди. Но не было видно детей, стариков, не было слышно смеха. Царила жёсткая, почти тюремная дисциплина.

Их разлучили. Артёма затолкали в какое-то подсобное помещение, бывшую проходную, и приковали наручниками к батарее. Через пару часов за ним пришли двое и повели в кабинет начальника охраны.

Тот сил за столом. Тот самый коренастый, которого звали Григорий. Бывший сотрудник ЧОПа, а ныне — начальник службы безопасности «Коммуны».

— Ну что, путник, — начал он, разглядывая Артёма как говорящее насекомое. — Рассказывай. В деталях. Откуда, куда, кого видел, какие укрытия знаешь.

Артём, помня наставления, говорил общими фразами. Что они с девушкой просто выживают, что идут наугад, что не видели ничего интересного.

Григорий слушал молча. Потом медленно встал, подошёл и без всякого предупреждения ударил Артёма кулаком в живот.

Тот сложился пополам, захлёбываясь воздухом. Боль была оглушительной.

— Я не люблю, когда мне врут, — спокойно сказал Григорий. — Ты шёл с севера. Через район, который мы ещё не проверяли. Ты должен был что-то видеть. Склады? Других выживших? Укрытия?

— Я... не видел... — просипел Артём.

Второй удар, в лицо на этот раз. Звон в ушах. Кровь на губах.

— У нас здесь строгие правила, — продолжал Григорий, как будто читал лекцию. — Каждый должен работать на общее благо. А те, кто не работает... или не делится информацией... становятся балластом. А балласт... — он наклонился к его уху, — ...мы скармливаем «больным». В качестве... стимула для их отвлечения, когда нужно провести разведку.

Артёма вырвало. От боли, от страха, от осознания чудовищности происходящего. Эти люди были не просто выжившими. Они были монстрами, построившими свой маленький тоталитарный ад на обломках цивилизации.

Его избивали ещё с полчаса. Он терял сознание, его приводили в чувство и снова били. Он не сказал ничего о Василии, о его бункере. Это была его красная линия. Но к концу он, всхлипывая, рассказал про заброшенный склад с консервами, который они с Алёной видели по пути. Это была правда, но склад был пуст. Он надеялся, что это хоть ненадолго отсрочит его смерть.

Его бросили обратно в подсобку, окровавленного и разбитого. Он лежал на холодном бетоне и думал об Алёне. Где она? Что с ней делают? И с ужасом понимал, что её судьба, скорее всего, была ещё страшнее его собственной. В этом мире женщина была ценным ресурсом. И Григорий и его подчинённые выглядели не теми, кто стал бы этим ресурсом пренебрегать.

Сознание возвращалось к Артёму волнами, каждая из которых приносила с собой новую порцию боли. Ребра горели огнем, из разбитой губы сочилась кровь, а все тело ломило, будто его переехал каток. Он лежал в темноте подсобки, прикованный к ледяной батарее, и слушал звуки лагеря: отдаленные команды, лай собак, редкие выстрелы где-то за периметром. Этот режим, эта дисциплина — все это было пародией на порядок, фашистской казармой в аду.