Чужое лицо на мосту

— Решение уже записано на вашем лице.

— Моё лицо подтверждает старое условие. Не ваше толкование.

Рада подошла ко мне и подняла зеркало из ящика. В нём я увидел отца таким, каким он был за десять лет до смерти. Не старика, который путал соседей и однажды назвал меня Саввой, а крепкого смотрителя с обветренными щеками. Я помнил это лицо над собой в детстве. Оно велело не бояться воды и никогда не стоять спиной к натянутому канату.

Хотелось поверить, что вместе с ним мне досталось право знать его решение. Но внутри не было ничего, кроме моей злости.

— Снимите знак, — сказал я.

— Прежде подпишите принятие требования.

— Не подпишу.

— Тогда оно останется предъявленным.

— Сколько?

Северин замялся.

Наследное лицо обычно держалось несколько минут. Иногда дольше, если дощечку не убирали. Закон не устанавливал срока, потому что никто прежде не использовал знак для осады.

Варя вошла во двор через калитку. Увидела меня и остановилась. Лодочники за её спиной притихли.

Теперь я понял, что чувствовала она на площади: не боль и не потерю себя, а превращение в доказательство, которое принадлежит всем, кроме тебя.

— Уберите дощечку, — повторила Варя.

— Это спор смотрителя с владельцем требования, — сказал Северин.

— Значит, спорьте словами.

Она шагнула к нему. Двое красноруких стражей перегородили путь. Лодочники подняли багры.

Я вышел между ними.

— Никто не дерётся.

— У вас лицо вашего отца, — сказал Федя с порога. — Может, он оставил знак в чаше?

Я вспомнил проступившее слово.

«Взято».

Рада уже вернулась к печи. Она не прикоснулась к дощечке, только провела стержнем над краем чаши. Песок поднялся маленьким вихрем и осел. Тёмное слово исчезло вместе с дрожью земли.

На мосту закричали рабочие. Первая корзина с камнем застряла в промоине, течение пошло в сторону насыпи. Вода ударила в её восточный край, но вместо того, чтобы размыть песок, повернула обратно, словно встретила невидимую стену. Удар прошёл под домом и вернулся к мостовой опоре.

Деревянная рама застонала.

— Дом отбрасывает нагрузку на мост, — сказала Рада. — Вот что взято. Река ударила в насыпь, защита взяла удар и передала его первой опоре.

— Дом спасает мост, — быстро произнёс Северин.

— Сейчас наоборот. Мост платит за дом.

Рада выбежала к арке. Я приказал рабочим поднимать корзину и переносить выше по течению. Канаты натянулись, блоки завизжали. Федя побежал к вороту.

Лицо отца всё ещё оставалось на мне.

— Видите? — сказал Северин. — Без опоры дом опасен, с опорой полезен. Замкните её, и обе задачи решены.

— За год чьей памяти?

— За безопасность двух берегов.

— Вы снова не назвали человека.

— Его выбирает мост.

— Нет. Выбирает тот, кто поворачивает ключ.

Я подошёл вплотную. Северин был ниже меня, но не отступил.

— Уберите дощечку. Или я запишу, что Вежа намеренно держал знак на наследнике, чтобы принудить его к имущественному решению.

— Записывайте.

— Уже.

Варя стояла у стола с открытой мостовой книгой. Она записала время предъявления, требование Северина и слова Рады о передаче нагрузки. Под строкой поставили знаки оба мерщика. Лукавец сделал это первым: даже восточному землемеру не хотелось отвечать за рухнувшую арку.

Северин убрал дощечку.

Отцовские черты сходили медленнее, чем Лукины с Вари. Щека горела, левый глаз продолжал слезиться. Когда лицо вернулось, я не почувствовал облегчения. Только усталость, как после ночной смены.

Корзину переставили. Вода снова пошла к промоине, но теперь камень лёг перед ямой и разбил течение на две слабые струи. Рама перестала стонать.

Рада измерила просадку.

— Держит. До следующей перемены воды.

— А дом?

— Дом стоит там, где ему не следовало стоять без расчёта.

— Очень полезное заключение.

— Хочешь полезнее? Защита насыпи не бесплатна даже без удара колокола. Она переносит обычную силу воды на мост. Чем лучше мы бережём твой дом, тем больше получает первая опора.

Я посмотрел на стены, которые чинил всю жизнь. На яблоню, посаженную Милой. На окно чердака, откуда Варя в детстве ловила удочкой мои шапки. Дом не был ни восточным, ни западным квадратом. Но это не делало его невесомым.

Мерщики снова развернули карты. Теперь на обеих появилась линия медных полос. На восточной она доказывала принадлежность дома к общему мостовому сооружению. На западной — незаконное перенесение нагрузки за пределы межи. Один и тот же найденный канал стал двумя доводами.

— Где тогда проходит граница? — спросил Федя.

Твердень указал на восточный рукав. Лукавец — на западный.

Рада взяла уголь и провела третью линию прямо через нарисованный дом.

— Сегодня вода шла здесь.

— Вода не устанавливает право, — возмутился Лукавец.

— Зато она устанавливает, куда упадёт стена.

Я записал в мостовую книгу: принадлежность насыпи не установлена; право семьи условно; защита дома переносит часть речного удара на первую опору; применение чуда не разрешено. Ни одна из этих строк не давала мне ответа, что делать с домом. Вместе они не позволяли Веже объявить ответ готовым.

На закате Северин ушёл на восток. Мерщики остались спорить о копиях. Рада закрыла канал плитами так, чтобы их можно было снова поднять, и поставила меловые отметки на трёх чашах.

Варя принесла из лодки свой дорожный мешок.

— Куда собралась?

— На чердак.

— Ты и так там живёшь.

— Я думала, после карт ты велишь мне перевезти вещи на берег.

— Почему?

— Потому что дом могут забрать.

— Пока не забрали.

— А если защита действительно ломает мост?

Я посмотрел на медную полосу под поднятой плитой.

— Тогда придётся выбирать.

— Между мостом и домом?

— Между тем, что мы привыкли считать своим, и тем, за что заставляем платить других.

Варя поставила мешок у лестницы.

— Только не решай за меня, что моё легче потерять.

Ночью вода поднялась ещё на палец. Дом стоял сухой. Под восточной аркой рабочие меняли промокшие канаты, и первая опора принимала удары, которые не доходили до моего крыльца.

На чистой дощечке в чаше снова проступило слово.

На этот раз я не ждал, пока оно исчезнет. Записал рядом время и уровень реки.

Если дом брал у моста силу, я хотел знать сколько.

Глава 5. Наместник покупает покойников

Утром на восточной дороге поставили стол для покойников.

Сам стол был новый, сосновый, на козлах. Над ним натянули полотнище от дождя, рядом вбили шест с гербом наместника. Живые подходили к столу по одному, клали на доски долговые дощечки умерших родичей и ждали, пока писцы Радомира Вежи назовут цену. Из моей караулки очередь казалась похоронной: люди стояли молча, держали завёрнутые в тряпки вещи и старались не смотреть друг другу в глаза.

Федя Клин насчитал сорок три человека.

— И это до первого колокола, — сказал он. — Полдеревни Вязовки пришло.

— Почему сюда?

— У них вчера ходил глашатай. Наместник выкупает признанные долги. Сразу серебром.

Я поднял створ шлагбаума для телеги с известью и снова посмотрел на стол. За ним сидел Северин Край. Дощечки он принимал не сам: двое писцов сверяли зарубки, третий взвешивал серебро, а приказный только задавал вопросы. После каждого ответа человек переходил к маленькому шатру. Оттуда некоторые выходили с кошелём. Другие — с тонким красным шнуром на запястье.

— Что за шнур?

Федя пожал плечами.

— Сходить узнать?

— Сначала запиши тяжёлые повозки. Нам сегодня нельзя пропустить лишний камень мимо весов.

Восточная арка за ночь просела ещё на толщину ногтя. Рада сказала, что это не обвал, а усадка временной рамы, но велела проверять отметку после каждого обоза. Люди Вежи уже дважды пытались провести телеги попарно. Я развёл их по одной и заставил снять по три слитка с каждой. Возчики ругались до тех пор, пока Рада не показала им свежую трещину. После этого ругались тише.

К полудню очередь у стола выросла. В ней появились мостовые работники. Я узнал старшего плотника Мирона Кручу, канатчика Авдея Жилу, сестру погибшего каменщика Ратибора и вдову мастера, который двадцать лет назад ставил бронзовый обруч на второй опоре. Их родичи были мертвы. Их требования — нет.

Радомир Вежа приехал без трубы и конвоя. На нём был простой тёмный плащ, словно он явился не распоряжаться двумя берегами, а помочь соседям разобрать завал. Люди в очереди расступились. Он прошёл вдоль них, здороваясь по именам. Имя вдовы мастера вспомнил сразу. У сестры Ратибора спросил о больном сыне. Мирону Круче напомнил, как тот спас западный обоз во время ледохода.

Вежа умел обращаться с человеком так, будто вокруг никого нет. Даже когда вокруг стояла вся Вязовка.

Я дождался, пока известковая телега сойдёт с настила, и подошёл к столу.

— Вы открыли торг у мостового въезда.

— Доброе утро, смотритель, — сказал Вежа. — Я поставил стол на восточной земле.

— Восточный мерщик вчера не сумел показать, где она заканчивается.

— Здесь он не сомневается.

— Тогда пусть принесёт карту без двух русел.

Северин подвинул ко мне деревянную табличку. На ней аккуратно выжгли: «Выкуп старых требований. Добровольно. По справедливой цене».

— Проходу не мешаем, — сказал он.

Очередь занимала половину дороги. Возы объезжали людей по мокрой обочине, колёса срезали край канавы. Но спор о ширине дороги был бы подарком Веже. Он мог отодвинуть стол на десять шагов и продолжить то же дело.

— Зачем вам долги покойников? — спросил я.

Вежа положил ладонь на дощечку, которую принёс Мирон.

— Покойникам долги не нужны. Живым нужны ясность и деньги.

— Кредиторам нужны деньги. Наследникам после вашей покупки достанется новый хозяин требования.

— Я не хозяин людей.

— Северин требовал у Вари службу.

— Предлагал способ погашения.

— Под стражей у шлагбаума.

Радомир чуть нахмурился, словно услышал о небрежности младшего приказчика.

— Этого не повторится. Сегодня всё добровольно и записано.

Он кивнул писцу. Тот развернул лист. В первой строке было указано имя прежнего держателя, во второй — сумма, за которую Вежа покупал требование, в третьей — полный размер долга, переходивший к нему. Дальше шли условия для наследника. Если тот признавал остаток и соглашался служить мостовому управлению наместника, Вежа списывал треть. Ещё треть можно было отработать на ремонте. Последнюю следовало выплатить серебром за три года.

На вид щедро. Особенно если не спрашивать, кто определит остаток и что значит служить управлению, которого пока не существовало.

— Покажите расчёт по этой дощечке, — сказал я.

Северин прикрыл лист ладонью.

— Вы не сторона сделки.

Мирон Круча кашлянул.

— Дощечка моя, Глеб.

— Пока твоя. Кому должен был твой отец?

— Каменной артели. За дом после пожара.

— Сколько взял?

— Двенадцать гривен.

— Сколько вернул?

— Не знаю. Я тогда малой был.

На дощечке темнели шесть зарубок. Две были перечёркнуты поперечной линией, четыре оставались открытыми. Каждая зарубка могла означать гривну, месячную долю или просто день расчёта. Без книги артели знаки ничего не доказывали.

Вежа предложил Мирону восемь гривен серебром за право требовать двенадцать с его старшего брата. Брат жил на западном берегу и после зимней хвори почти не вставал.

— Ты продаёшь долг брата? — спросил я.

— Не мой брат его делал.

— Но лицо получит он.

Мирон сжал дощечку.

— А мне что делать? Дом течёт. Дочь просватали. Серебро нужно сейчас, а не после того, как Касьян помрёт или выздоровеет.

Я мог сказать, что родство дороже кровли и приданого. Такое легко говорить человеку, у которого пока есть сухой дом. Мой стоял за спиной, защищённый мостом, и с каждой высокой водой брал с первой опоры силу.

— Попроси вписать все известные выплаты, — сказал я. — И запрет требовать службу, пока остаток не сверят.

— Тогда цена будет четыре, — спокойно сообщил Вежа.

Мирон посмотрел на него.

— Вы же сказали восемь.

— За неоспоренное требование. Если смотритель хочет превратить его в спорное, риск уменьшается вместе с ценой.

— Не смотритель превращает, — сказал я. — Зарубки уже на дереве.

— А толкование зарубок живёт у вас в голове.

Вежа говорил негромко. Люди в очереди слышали каждое слово.

— Вот поэтому мосту нужно единое управление, — продолжил он. — Одна книга, одна мера, один ответственный человек. Сейчас восточная артель помнит одно, западная другое, смотритель пишет третье. Умер кредитор — спор. Умер должник — спор. Треснула арка — снова спор. Я предлагаю порядок.

— И покупаете голоса тех, кто будет решать, кому принадлежит этот порядок.

— Я покупаю требования у людей, которым нужны деньги.

— А красные шнуры?

Северин поднял руку. На его запястье тоже был такой шнур.

— Знак согласия участвовать в общем собрании мостовых семей.

— Собрание назначено?

— Через шесть дней.

— Кто его назначил?

— Те, кто уже согласился прийти.

— О чём голосовать?

Вежа сам ответил:

— О создании управления переправой. Каждая семья, связанная признанным долгом с мостовыми работами, получит голос. Управление примет требования, сведёт счета, обеспечит ремонт и охрану. Я дам серебро на первую кладку.

— А кто возглавит?

— Кого выберут.

— Ваши должники.

— Свободные наследники, которым я предлагаю облегчение.

Он улыбнулся Мирону и отступил от стола, будто оставлял нас вдвоём. На деле между мной и плотником лежали восемь гривен, красный шнур и больной брат.

Мирон продал дощечку.

Писец отсчитал серебро. Северин выдал расписку, а Вежа собственноручно завязал красный шнур на запястье Мирона. Узел был свободный. Его можно было снять двумя пальцами. Мирон всё равно спрятал руку под рукав.

Следующей подошла Марфа Жила, мать канатчика Авдея. Она принесла три требования к покойному мужу. Вежа купил все. Потом сестра Ратибора продала дощечку на шесть резан — меньше стоимости хорошего молотка. Потом старая Ганна, которая не умела читать, поставила ноготь под записью о передаче права. Каждый раз на столе звенело серебро. Каждый раз Северин складывал купленную дощечку в железный сундук.

К полудню сундуков стало два.

Я вернулся к шлагбауму и открыл мостовую книгу на чистой странице. Записал имена продавцов, известные мне исходные суммы и время передачи. Напротив каждого поставил пустое место для выплат. Федя смотрел через плечо.

— Это законно? — спросил он.

— Покупать требование можно.

— А покупать сразу столько?

— Запрета нет.

— Тогда что ты можешь сделать?

Я посмотрел на очередь.

— Не дать покупке стать доказательством.

Мы отправили мальчишку к западной артели за их старыми книгами, второго — к братству сборщиков. Третьего я послал по домам мостовых семей с простой просьбой: не сжигать расписки, не отдавать записи вместе с дощечкой, принести копии к караулке. Просьба была слабее серебра. Но другой у меня не было.

Рада появилась после полудня, мокрая до плеч. Она спускалась к восточному быку и проверяла каменные корзины.

— Рама села ровно, — сказала она. — Если течение не усилится, выиграли несколько дней. Почему на дороге торг?

Я показал красные шнуры.

Она прочла образец договора, который мне удалось получить у Ганны. Старуха не поняла, что продала не одно требование, а «все связанные права, способы обеспечения и доли участия в общих сооружениях».

— Доля участия в мосту от долга за сапоги? — спросила Рада.

— Северин скажет, что сапоги носил мостовой рабочий.

— Тогда долг за похлёбку даёт право на котёл.

— Если котёл стоит у опоры — по их записи да.

Она провела ногтем под строкой о собрании.

— Голос получает семья, а не требование. Почему Вежа скупает по пять дощечек на одну семью?

— Чтобы предъявить любую, по которой легче вызвать лицо. И чтобы человек не ушёл после отказа по первой.

— Или чтобы выбрать старшего наследника.

Я посмотрел на неё.

— Лицо само показывает связь.

— Связь с признанным долгом. Но если у покойного трое детей от двух браков, кто из них старший? Если старший умер, переходит ли лицо его ребёнку или следующему брату? В ваших книгах это записано одинаково?

Не было записано. Старшинство считали семейным делом, пока долг не предъявляли. В одном роду лицо переходило внуку, в другом — младшей сестре умершего наследника. Судили по тому, на ком проявится. Теперь человек с сундуком дощечек мог вызывать лица по всей семье, пока не получит удобное.

— Нужно остановить предъявления до сверки, — сказал я.

— Кто остановит?

На мосту я мог не пропустить перегруженную телегу. В доме мог не дать поставить печать. Но закон двух княжеств разрешал держателю требования предъявить его наследнику при свидетелях. Вежа собрал свидетелей, писцов и охрану. Он не ломал правило. Он превращал его в машину.

Крик раздался у второго сундука.

Авдей Жила держал мать за плечи. Марфа вырывалась, размахивая кошелём.

— Моё было! — кричала она. — Мне муж оставил!

— Долг не деньги, чтобы оставлять!

— Я двадцать лет ждала!

Северин вынул из сундука только что купленную дощечку.

— Спор можно решить сейчас.

Авдей увидел дерево и побледнел.

— Не смейте.

— Если требование не связано с вами, лицо не изменится.

— Я знаю, с кем оно связано.

— Тогда спор о наследнике снят.

Северин поднял дощечку на уровень его глаз. Авдей успел отвернуться, но это не помогло. Лицо менялось не от взгляда. Его широкие скулы сузились, рот провалился, на подбородке проступила ямка. Марфа перестала вырываться. Перед ней стоял её муж таким, каким был перед смертью.

Она коснулась Авдеевой щеки.

— Проша.

Авдей отшатнулся.

— Я не он, мать.

— Глаза его.

— Уберите дощечку! — приказал я.

Северин не опустил руку.

— Требование к Прохору Жиле признано на его старшем наследнике. Остаток — одиннадцать гривен.

— Восемь, — сказала Марфа.

Все повернулись к ней.

Она прижала кошель к груди.

— Он брал восемь.

— На дощечке одиннадцать делений, — сказал писец.

— Три — проценты за первый год. Мы потом платили канатами.

— Расписки есть?

— Проша говорил, что хозяин зачёл.

— Значит, нет.

Авдей шагнул к Северину. С чужим лицом его злость выглядела злостью покойного отца. Люди отступили. Двое стражников положили руки на рукояти.

Я встал между ними.

— Марфа, кому был должен Прохор?

— Старому Малюте. За пеньку и смолу.

— Малюта жив?

— Помер позапрошлой весной.

— Кто продал вам требование? — спросил я Северина.

— Его племянник.

— Он вёл дело?

— Он наследовал имущество.

— Книгу тоже?

Северин промолчал.

— Пока нет книги Малюты, вы доказали только одно: Прохор когда-то признал долг, а Авдей оказался наследником. Сумма не доказана.

— Дощечка показывает одиннадцать.

— Марфа говорит, что три деления — плата первого года, а часть вернули канатами. Вы купили спор и знали, что покупаете спор.

— Я купил признанное требование, — сказал Вежа.

Он подошёл так тихо, что я не заметил.

— За сколько? — спросил Авдей.

Вежа посмотрел на Марфу. Та крепче сжала кошель.

— Цена сделки между продавцом и покупателем.

— Мать, сколько?

— Авдей…

— Сколько ты получила за мои одиннадцать?

Марфа не ответила. Писец уже занёс передачу в книгу. Я видел строку вверх ногами: четыре гривны и две резаны.

Авдей тоже увидел.

— Четыре.

— Нам крышу надо крыть, — сказала Марфа. — И Дарья беременна. Ты сам говорил, денег нет.

— Поэтому ты продала меня дешевле крыши?

— Я продала бумажку покойника!

— Лицо на мне.

Он сказал это тихо. Марфа наконец убрала руку от его щеки.

Вежа подал Авдею другой лист.

— Вам не придётся платить одиннадцать. Подпишите участие в мостовом управлении, возьмите шнур и продолжайте работать канатчиком. Треть спишу сегодня. Треть отработаете за два сезона. Остаток — после.

— А если не подпишу?

— Требование останется требованием.

— И вы будете держать отцово лицо на мне всякий раз, когда захотите?

— Закон не разрешает мучить наследника повторными предъявлениями без причины.

— Причину вы купили за четыре гривны.

Северин наконец опустил дощечку. Черты Прохора начали уходить. Авдей стоял неподвижно, пока не вернулось его собственное лицо.

Красный шнур он взял.

Не ради Вежи. Не потому, что поверил в единое управление. Он взял его, чтобы мать не потеряла крышу и чтобы дощечку не поднимали снова. Именно поэтому узел на его запястье выглядел крепче кандалов, хотя был завязан свободно.

После этого очередь двинулась быстрее.

Люди увидели, что наместник не отбирает серебро у продавцов и не уводит наследников сразу. Он давал выбор. Только каждый путь в этом выборе вёл к его столу: продай, подпиши, отрабатывай или жди предъявления.

Я начал спрашивать продавцов перед передачей:

— Сумма известна?

— Выплаты записаны?

— Старший наследник знает?

— Есть ли в договоре служба?

Северин терпел первые десять вопросов. На одиннадцатом велел страже отодвинуть меня от стола.

— Я стою на дороге к мосту, — сказал я.

— Вы мешаете добровольным сделкам.

— Я сообщаю, что лицо не доказывает сумму.

— Это ваше толкование.

— Это то, что произошло с дощечкой Вари.

— Один испорченный счёт не делает ложными остальные.

— Один исправный счёт не делает верными остальные.

Вежа поднял руку, и стража остановилась.

— Пусть спрашивает. Мне нечего скрывать.

Тогда я стал задавать вопрос ему.

— Сколько требований уже куплено?

— Семьдесят два.

— К скольким мостовым семьям?

— Тридцать одной.

— Сколько людей получили шнуры?

— Двадцать семь.

— Кто составил правила собрания?

— Писцы управы по просьбе семей.

— Каких семей?

— Тех, кто поставил знаки.

— До или после того, как вы стали их кредитором?

Вежа улыбнулся.

— Вы хотите изобразить помощь насилием.

— Я хочу записать порядок событий.

— Запишите: Радомир Вежа предложил мостовым семьям то, чего не смог предложить смотритель, — деньги на ремонт, единый счёт и уменьшение долгов.

— За службу и голоса.

— За участие в собственном будущем.

— Под требованием покойника.

Он посмотрел мимо меня на мост. Рабочие тянули новую корзину к восточному быку. Канат шёл через руки Авдея Жилы. Красный шнур уже был спрятан под кожаной защитой запястья.

— Все наши права приходят от покойников, Глеб, — сказал Вежа. — Князья наследуют печати. Вы наследовали ключи смотрителя и дом. Артели — тайны ремесла. Почему долг должен умирать, если имущество живёт?

— Долг может жить. Человек не обязан становиться покойником, который его сделал.

— Я этого и не требую.

— Вы показываете ему чужое лицо, пока он не подпишет вашу бумагу.

— Лицо показывает закон.

— Лицо показывает родство с признанием. Остальное добавляете вы.

Вежа перестал улыбаться.

— Через шесть дней семьи решат, кто добавляет лишнее: наместник, который платит, или смотритель, который закрывает мост и бережёт дом за счёт опоры.

Удар пришёлся точно. Люди слышали о медных полосах. Кто-то уже рассказал, что мой сухой двор нагружает первую опору. Я мог объяснить разницу между постоянной передачей силы и чудом с колоколом, но для человека с долгом и протекающей крышей разница была простой: у смотрителя есть защищённый дом, у него самого — красный шнур.

— Я открою записи моста перед собранием, — сказал я.

Рада резко повернулась ко мне.

Вежа прищурился.

— Все?

Я понял, что пообещал больше, чем собирался. В книге были пошлины, аварии, долги артелей, тайные расходы прежних смотрителей и отдельные листы о чудесных опорах. Если открыть только удобное, Вежа назовёт это новой уловкой. Если открыть всё, семьи увидят, сколько раз смотрители скрывали цену безопасности.

— Записи о требованиях и работах, которыми их оплачивали, — сказал я.

— Значит, не все.

— Для начала достаточно, чтобы ваши одиннадцать гривен перестали расти из восьми.

Он кивнул, словно принял ставку.

— Через шесть дней.

К вечеру торговый стол опустел. Железные сундуки увезли в восточную управу под охраной. На земле остались щепки, следы козел и один оброненный красный шнур. Федя поднял его и хотел бросить в печь, но я забрал.

Мы считали имена до темноты. Вежа купил восемьдесят девять требований к сорока семьям. Тридцать шесть наследников согласились на условия будущего управления. Среди них были оба старших мастера восточной артели, канатчик, трое лодочников, кузнец, державший скобы первой опоры, и человек, который звонил в мостовой колокол при тревоге.