Итан Хитчер

Мария лежала на его руках неподвижно. Глаза полуоткрыты, но взгляд уже терялся и тлел.

– Мария…? – прошептал Итан. Голос сорвался на хрип.

Ответа не было. Только тишина. И тяжесть её тела, которая с каждой секундой становилась всё более чужой.

Он медленно опустился на колени. Мокрый асфальт тут же пропитал ткань брюк ледяной влагой.

Дождь наконец решился – сначала редкие, тяжёлые капли, потом чаще, настойчивее, будто небо тоже пыталось что-то смыть, стереть, исправить то, что уже нельзя было исправить.

Вампиры уходили не спеша. Лоран даже не оглянулся. Они просто шли прочь – трое тёмных силуэтов, растворяющихся в дожде и тенях, смеясь тихо, почти по-домашнему. Для них это был обычный вечер.

Очередная забава.

Для Итана – конец света.

Он всё ещё держал её руку.

Пальцы уже холодели. Кожа становилась восковой, чужой. Он сжимал сильнее – словно мог удержать тепло, жизнь, её саму силой воли.

«Хотел закричать… но горло сдавило. Даже дышать стало больно.»

А потом крик всё-таки прорвался.

Он родился где-то глубоко внутри – животный, рваный, нечеловеческий. Вырвался наружу, раздирая горло, разрывая тишину парка.

Земля под ним будто содрогнулась. Листья на ближайших деревьях затрепетали, хотя ветра почти не было. Крик эхом отразился от мокрых стволов, от каменных бордюров, от пустых скамеек.

– Мария!

Но голос уже ломался, превращался в шёпот, в хрип, в бессильное:

– Мария…

Синий свет фар разрезал темноту. Кто-то из случайных прохожих – женщина с собакой или парень в капюшоне – успел набрать номер.

Скорая приехала быстро. Слишком быстро.

Белые перчатки медиков оторвали её от него. Кто-то мягко, но настойчиво отодвинул Итана в сторону. Он не сопротивлялся. Сил не осталось даже на это.

Внутри была только чернота. Густая, холодная, затягивающая. Он смотрел, как её кладут на носилки, как накидывают одеяло, как закрывают кислородную маску – всё это происходило будто в замедленной съёмке, будто с кем-то другим.

Пальцы всё ещё помнили тепло её руки. Последнее, ускользающее тепло.

– Нет… нет… – шептал он, глядя, как мигают синие огни на мокром асфальте.

– Не уходи…

Дождь усилился. Капли стучали по лицу, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил.

Она лежала теперь уже не в его руках.

Медики – двое мужчин и женщина в ярко-жёлтой куртке с отражающими полосами – осторожно, почти нежно приняли её тело. Их движения были отработанными, профессиональными, без лишней суеты, и от этого становилось только хуже.

Они не смотрели на Итана – или смотрели, но мимо, сквозь него, как будто он уже перестал существовать в их реальности.

Лицо Марии было белым – не просто бледным, а именно белым, словно кто-то стёр с него все краски жизни одним движением. Кожа казалась восковой, слишком гладкой, слишком совершенной в своей неподвижности.

Губы слегка приоткрыты, но дыхания не было – только лёгкая, едва заметная синюшность в уголках. Глаза закрыты. Ресницы длинные, тёмные, мокрые от дождя, лежали на щеках, как будто она просто уснула.

Как будто никогда и не открывала их по-настоящему.

Итан смотрел и не мог отвести взгляд. Хотелось протянуть руку, коснуться её щеки, стереть каплю дождя с виска – но пальцы не слушались.

Они висели вдоль тела, тяжёлые, чужие.

Один из медиков достал чёрный пластиковый мешок.

Звук молнии был громким, резким, непристойно громким в этой тишине. Металлические зубцы расходились один за другим – цок-цок-цок – как метроном, отсчитывающий последние секунды.

Они аккуратно уложили её внутрь. Сначала ноги, потом торс, потом голова.

Последний взгляд Итана упал на её волосы – тёмные пряди, разметавшиеся по плечам, ещё хранившие слабый запах её шампуня: что-то цветочное, лёгкое, летнее.

Запах, который он всегда чувствовал, когда зарывался лицом в её шею.

Молния пошла обратно. Затянули сверху. Резко, окончательно. Чёрный пластик сомкнулся над её лицом, и всё – последнего прикосновения не осталось. Ни взгляда. Ни тепла. Ни шанса сказать что-то, что он не успел сказать раньше.

Сердце Итана будто остановилось на мгновение – не метафорически, а физически: один удар пропал, грудь сжало вакуумом, и мир на секунду стал беззвучным.

В стороне, у чёрного внедорожника с тонированными стёклами, стоял Лоран.

Он лениво прислонился плечом к дверце, скрестив руки на груди.

Дождь стекал по его лицу, но он даже не моргнул. Капли скатывались по высоким скулам, по подбородку, падали на воротник дорогого чёрного пальто.

Он зевнул – медленно, демонстративно, обнажив острые клыки, которые в свете фонаря блеснули, как мокрые лезвия.

– Пошли, – сказал он спокойно, почти скучающе, обращаясь к своим спутникам. Голос был мягким, бархатным, как будто он предлагал заехать в кафе за кофе.

– Мы лишь время тратим.

Глава 4

Спутники Лорана хмыкнули коротко и одобрительно. Один из них уже открыл заднюю дверь машины, другой лениво вытирал телефон салфеткой, стирая капли дождя с экрана.

Дождь усилился.

Теперь это был уже не морось, а настоящий ливень – тяжёлые, холодные капли били по лицу Итана, как пощёчины.

Они стекали по лбу, по щекам, попадали в глаза, смешивая солёные слёзы с пресной водой.

Он даже не пытался вытереть лицо, просто стоял, глядя, как чёрный мешок поднимают и несут к машине скорой.

Как белые перчатки медиков блестят под синими мигалками. Как всё это происходит без него.

Пальцы Итана сжимали пустоту.

Там, где только что была её рука, теперь оставался только холодный воздух. Он сжимал и разжимал кулаки, словно пытался поймать что-то невидимое, удержать то, что уже ушло навсегда.

– Мария… – прошептал он.

Голос утонул в шуме дождя.

Слово вышло хриплым, почти беззвучным, просто движение губ, которое никто не услышал.

Даже он сам едва расслышал.

Вампиры двинулись прочь.

Они шли не спеша, почти прогуливаясь к самой машине, которая недавно прибыла с собственным водителем внутри.

Бесшумно, их шаги не издавали ни звука на мокром асфальте. Только тихий, перекатывающийся смех, низкий, довольный, как мурлыканье.

Он эхом отражался от мокрых стволов деревьев, от каменных бордюров, от пустых скамеек, растворяясь в дожде.

Лоран обернулся на мгновение, всего на одно мгновение.

Взгляд его скользнул по Итану, холодный, равнодушный, почти любопытный. Как будто он смотрел на сломанную игрушку, которую уже неинтересно чинить.

Потом отвернулся.

Дверь машины хлопнула.

Двигатель тихо заурчал. Фары вспыхнули красным в отражении луж и машина медленно отъехала, оставив за собой только запах мокрого асфальта и выхлопных газов.

Итан остался один.

Дождь бил по плечам, по голове, по спине. Он не двигался.

Просто стоял посреди парка, глядя туда, где только что исчез чёрный мешок с ней внутри. Где-то вдалеке всё ещё мигали синие огни скорой, но звук сирены уже стих, они уехали.

Все уехали.

Остался только он, дождь и пустота, которая теперь жила внутри его груди.

Затем, чёрный экран.

Полная, абсолютная темнота, как будто кто-то выключил свет во всем Нью-Йорке

Когда сознание вернулось, оно пришло медленно, нехотя, словно не хотело просыпаться в этой реальности.

Полумрак комнаты обволакивал Итана мягко, душно, как старое шерстяное одеяло, которое когда-то грело, а теперь только давило на грудь.

Он лежал на своей кровати, той самой, где ещё недавно они спали вдвоём, где её волосы оставляли запах на подушке, где по утрам она будила его лёгким поцелуем в висок.

Теперь простыня была холодной, смятой, чужой.

Глаза открывались постепенно.

Веки казались тяжёлыми, налипшими, как после долгого плача, которого он даже не помнил.

Сквозь плотные шторы, тёмно-серые, почти чёрные, пробивался бледный, безжизненный утренний свет.

Он был слабым, рассеянным, как свет от старой лампочки, которая вот-вот перегорит.

В комнате пахло пылью, застоявшимся воздухом и чем-то кислым, очевидно остатками кофе, который он варил вчера ночью и так и не допил.

Чашка стояла на прикроватной тумбочке, коричневое пятно на дне уже подсохло коркой.

Цифры на электронных часах горели тускло-красным: 6:30.

Время, которое раньше означало начало дня, кофе, поцелуй на прощание, планы на вечер.

Теперь это казалось бессмысленным, пустым, как надпись на могильной плите.

Шесть тридцать утра.

Итан продолжал крутиться, будильники звонили где-то в других квартирах, люди варили овсянку и спешили на работу.

А здесь время остановилось.

Оно просто притворялось, что течёт.

Итан лежал неподвижно. Взгляд его был расфокусированным, стеклянным, глаза смотрели в потолок, но видели не трещины штукатурки, а её лицо.

Её глаза,тёплые, карие, с золотистыми искорками, когда она смеялась.

Её лёгкий смех, тихий, чуть хрипловатый, как будто она стеснялась быть слишком громкой. Её привычку накручивать прядь волос на палец, когда задумывается.

То, как она морщила нос, пробуя что-то кислое. Всё это, казавшееся раньше мелочью, теперь врезалось в память острыми осколками.

Каждое воспоминание резало медленно до боли безжалостно.

Он прикусил нижнюю губу.

Зубы впились в кожу до металлического привкуса крови. Боль была почти приятной,единственным, что ещё ощущалось реальным.

Он повернул голову к стене, пытаясь спрятаться от часов. Но красные цифры всё равно вспыхивали перед закрытыми глазами

«6:30, 6:31, 6:32…»

Время не двигалось вперёд, оно просто повторялось, как заевшая пластинка.

Каждая секунда падала тяжёлым камнем в пустоту внутри него.

Итан сделал глубокий вдох.

Воздух был густым, спёртым.

Он чувствовал запах старой подушки, смесь пота, её шампуня и его собственной бессонницы. Запах кофе, который уже начал отдавать горечью.

Запах пыли, которая оседала на полках, на книгах, на её вещах, которые он так и не убрал.

Он медленно сел.

Плечи сгорбились, словно под невидимым грузом. Руки легли на простыню и сжали ткань так сильно, что костяшки побелели.

Ногти впились в ладони.

Он не замечал боли или замечал, но она была ничем по сравнению с той, что жила внутри.

В голове зашевелился голос.

Сначала тихий, едва слышный, как шёпот из другой комнаты.

«Нужно что-то делать…»

Сначала это было просто эхо, отголосок мысли, которую он гнал несколько дней.

Но с каждым вдохом оно становилось громче, твёрже, холоднее. Оно росло, как огонь, которому наконец дали кислорода.

Он потянулся к тумбочке. Пальцы наткнулись на старый кожаный блокнот, потрёпанный, с загнутыми уголками страниц.

Тот самый, в котором он когда-то записывал планы поездок, шутки для неё, списки того, что нужно купить к ужину.

Теперь страницы были заполнены другим: адресами, именами, обрывками слухов, которые он собирал по ночам, не спя, не едя, только пил чёрный кофе и смотрел в экран ноутбука до боли в глазах.

Итан сжал блокнот в руках.

Кожа скрипнула под пальцами.

Он глубоко вдохнул ещё раз, воздух вошёл в лёгкие холодным потоком, будто с улицы.

И в полумраке комнаты, между тяжёлыми тенями и бледным утренним светом, который уже начинал золотиться по краям штор, впервые за долгие дни пустота внутри него начала наполняться.

– Они ждать не будут… – прошептал он вслух.

Затем его взгляд привлек серый смокинг висящий на двери.

***

Зал суда сиял чистотой, почти неестественной, словно его вымыли не водой. Белые колонны из мрамора вздымались к высокому потолку, отражая мягкий, ровный свет от скрытых ламп, который падал одинаково на каждое лицо, на каждую страницу документов, на каждую металлическую деталь перил.

Ни одной тени не было слишком глубокой, ни одного блика слишком резкого. Здесь не было места для человеческой боли, для хаоса чувств,только для правил, для параграфов, для холодной, безразличной справедливости, ну или скорее дать взятку и уйти от ответственности.

На возвышении, за массивным столом из тёмного дерева, сидел судья.

Вампир. Его кожа была обычной как у человека, почти сероватой, как старый пергамент, а глаза – светло-серые, почти бесцветные, смотрели вниз, на зал, с той же неподвижностью, с какой статуя смотрит на толпу.

Он не моргал чаще, чем требовалось.

Только пальцы, длинные и тонкие, иногда постукивали по подлокотнику кресла, едва слышный, ритмичный звук, похожий на метроном, отсчитывающий чужие жизни.

Справа от судейского стола стоял адвокат защиты, воплощение тщеславия в человеческом облике. Костюм тёмно-синего цвета, идеально выглаженный, без единой складки; белоснежная рубашка, запонки с крошечными рубинами, которые ловили свет и бросали алые искры.

Улыбка его была отрепетирована до совершенства: уголки губ поднимались ровно на нужную высоту, зубы сверкали ровно настолько, чтобы казаться дружелюбными, но не искренними.

Он стоял, слегка опираясь на папку с документами, как будто весь этот процесс был для него очередной сценой, которую он давно выучил наизусть.

Слева, на скамье подсудимых, сидел сам убийца – Лоран. Он не сидел прямо, даже не напрягался,изображал раскаяние? Нет, он расслабленно откинулся на спинку, одну руку положил на колено, другой лениво ковырял ногтем под ногтём большого пальца.

Время от времени он бросал взгляд в зал, короткий, равнодушный, как будто проверял, все ли на местах.

Его губы чуть изгибались в полуулыбке, обнажавшей кончик клыка.

Для него суд был не угрозой, а скучной паузой между делами как ожидание в очереди за кофе.

Итан сидел внизу, в первом ряду для потерпевших. Его тело казалось почти прозрачным, кожа натянута на скулах, под глазами залегли тёмные круги, глаза, серые, выцветшие, лишённые света.

Он не шевелился, только пальцы, сцепленные на коленях, белели от напряжения.

Когда председательствующий, нет, не судья, а помощник в чёрной мантии стукнул молотком по столу, звук разнёсся по залу, как удар по стеклу.

– Начнём же суд! – произнёс он громко, механически, без всякого выражения.

Аксель вздрогнул, но не поднял головы.

Адвокат поднялся первым.

Движение было плавным, почти театральным.

Он поправил манжету, улыбнулся судье, той самой улыбкой, от которой хотелось отвести взгляд.

– Мой клиент глубоко сожалеет о произошедшем, – начал он, голос ровный, уверенный, хорошо поставленный.

«Да, конечно сожалеет, его глаза так и извергают сожаление»

Подумал про себя Итан наблюдая за этой вампирской рожей.

Каждое слово падало в тишину зала, как монета в пустой колодец.

– Это был трагический несчастный случай. Эмоции, молодость, потеря контроля… Вы понимаете, ваша честь. Мой подзащитный не имел намерения причинить вред. Это была… роковая ошибка.

Лоран лениво почесал клыком передний зуб, звук был едва слышен, но в полной тишине зала он казался громким, как скрежет металла по стеклу.

Глава 5

Он даже не поднял взгляда.

Только уголок рта дёрнулся, то ли от скуки, то ли от скрытого удовольствия.

– Несчастный случай, – повторил адвокат мягче, словно успокаивая ребёнка.

– Никто не планировал и даже не хотел.

Итан не выдержал.

Он вскочил так резко, что стул скрипнул по мраморному полу.

Голос сорвался, хриплый, надтреснутый, полный отчаяния, которое копилось слишком долго.

– Он убил её! – крикнул он, и слова эхом отразились от колонн.

– Это нельзя оправдывать! Это не несчастный случай, это убийство! Хладнокровное, преднамеренное!

Голос дрогнул, перешёл в стон. Итан закрыл лицо руками, ладони дрожали, пальцы впились в волосы.

Сердце билось так громко, что казалось, его удары слышны всем в зале: тяжёлые, рваные, как будто грудная клетка вот-вот разорвется.

Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как горло сжимается, не пропуская воздух.

Слёзы не шли, их не осталось. Только пустота и ярость, смешанные в одно.

Судья медленно поднял бровь, жест формальный, лишённый малейшего намёка на сочувствие.

Он даже не повернул головы полностью, только слегка наклонил её в сторону Итана

– Тсс, – произнёс он тихо, но голос его разнёсся по залу, как лёд по воде.

– Человеческая сторона выскажется позже. Соблюдайте порядок.

Итан опустился обратно на стул, медленно, будто ноги отказывались держать. Он смотрел в пол, на свои сжатые кулаки, на белые костяшки.

В зале снова воцарилась тишина, та самая, стерильная, судебная тишина.

Лоран зевнул едва заметно, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

В этом жесте было всё: скука, превосходство, уверенность, что исход уже предрешён.

Итан не смотрел на него, он не мог. Потому что если бы посмотрел не выдержал бы. А ему ещё нужно было дожить до своего слова.

До того момента, когда он сможет сказать правду. Даже если никто не захочет её услышать.

Адвокат снова повернулся к Лорану, теперь его уже называли просто по имени в официальных бумагах, будто переименование могло стереть то, что он сделал.

Он положил руку на плечо убийцы, лёгкое, почти отеческое движение, словно гордый учитель похлопывает любимого ученика после удачного ответа.

Пальцы адвоката были длинными, ухоженными, с идеальным маникюром; на безымянном пальце поблёскивал тонкий золотой перстень с маленьким чёрным камнем.

– Закон говорит ясно, – произнёс он, и голос его был ровным, уверенным, как у человека, который привык, что его слова становятся истиной.

– Если смерть человека произошла по случайным обстоятельствам— выплачивается компенсация. Это стандартная процедура. Никаких дополнительных санкций.

Лоран медленно повернулся к Итану.

Улыбка на его лице была той самой – снисходительной, отрепетированной, буд то он объяснял ребёнку простую арифметику.

«Вот, посмотри, как всё устроено. Просто и справедливо».

– Пять тысяч, – сказал он, чуть растягивая слова, словно пробуя их на вкус.

– Очень щедро, учитывая обстоятельства. Большинство семей получают меньше.

Цифра упала в тишину зала, как монета в пустой фонтан.

Никто не ахнул. Никто не возмутился. Только где-то в задних рядах кто-то кашлянул.

Итан остался неподвижен.

Будто превратился в камень.

Тело не слушалось, руки лежали на коленях мёртвым грузом, ноги словно приросли к полу.

Он чувствовал, как кровь медленно оттекает от лица, как холод поднимается по позвоночнику.

В ушах звенело, не от крика, а от абсолютной, оглушительной пустоты.

– Она была моей жизнью… – выдохнул он. Голос вышел едва слышным, почти шёпотом, словно слова боялись выйти наружу.

– Моим будущим.

Он поднял взгляд, медленно, с усилием. Глаза его были сухими, но в них стояла такая боль, что казалось, они вот-вот треснут.

– А вы… оцениваете её… деньгами?

Последнее слово он произнёс с такой интонацией, будто оно обожгло ему язык.

В зале повисла густая и вязкая тишина.Даже адвокат на мгновение потерял свою улыбку: уголки губ дрогнули, но тут же вернулись на место.

Судья даже не шевельнулся. Его лицо оставалось неподвижным, как маска из белого мрамора.

– Решение окончательное, – произнёс он без малейшего колебания.

Голос был ровным, механическим, лишённым всякого оттенка.

– Суд постановил.

Молоток стукнул по стол, один раз, резко. Звук разнёсся по залу, эхом отразился от колонн, от высоких сводов, от белых стен.

Эхо тянулось долго, словно не хотело умирать.

– Лоран освобождается от ответственности, – продолжил судья.

– Компенсация будет выдана в ближайшие сроки. Процесс закрыт.

Помощник в чёрной мантии подошёл к Итану и протянул сложенный лист бумаги,официальный бланк с печатью, с суммой, аккуратно напечатанной чёрными цифрами.

Пять тысяч,не больше, ни меньше.

Итан медленно взял лист.

Пальцы дрожали не сильно, но заметно. Лист шуршал в руках. Он смотрел на него долго,слишком долго.

Потом поднял голову.

Взгляд его прошёлся по залу медленно, дико, как у загнанного зверя, который вдруг понял, что клетка открыта, но выхода нет.

Он увидел адвоката всё ещё улыбающегося. Увидел Лорана, тот уже вставал, потягиваясь, как после долгого сна.

Увидел судью,тот уже перекладывал бумаги, будто ничего не произошло.

И внутри него что-то окончательно сломалось.

Он схватил лист обеими руками.

Разорвал резко, с хрустом. Клочья полетели на пол, медленно, кружась, как снег в закрытой комнате.

Каждый разрыв был как удар не по бумаге, а по чему-то внутри.

– Засуньте их себе в задницу, – прошептал он.

в голосе Итана звенела такая сталь, что ближайшие к нему люди невольно отшатнулись. Он сам удивился, не тому, что сказал, а тому, что смог сказать.

Он резко поднялся.

Стул скрипнул по мрамору, звук резанул по нервам. Ноги двигались сами,тяжёлые, но твёрдые.

Он шёл к выходу, не оглядываясь, не на судью.Даже на сидящих внутри здания.

Дверь зала суда была высокой, тяжёлой, из тёмного дерева с бронзовыми ручками.

Итан толкнул её обеими руками.

Дверь распахнулась с громким, протяжным скрипом и захлопнулась за ним с грохотом, от которого задрожали стёкла в высоких окнах.

Грохот эхом прокатился по коридору, пустому, холодному, пахнущему воском для пола и старой бумагой.

Итан остановился.

Прижался спиной к стене. Скользнул вниз,медленно, пока не сел на корточки. Руки повисли между колен.

Голова опустилась.

Со временем он просто поднялся.

Коридор казался бесконечно длинным, прямым, с высоким потолком и холодным мраморным полом, который отражал каждый шаг, как зеркало отражает тень.

Эхо отдавалось в ушах громко, ритмично, почти насмешливо:

Тук… тук… тук…

Словно кто-то шёл следом и напоминал:

«Ты ещё здесь.»

Итан шёл медленно, механически, словно человек, которого давно уже не стало внутри, а тело просто продолжает двигаться по инерции, потому что ещё не получило приказа остановиться.

Плечи опущены, голова чуть наклонена вперёд, взгляд упирается в пол, в серые прожилки камня, в трещины, в пыль, которую никто не успел убрать.

Он не замечал, как мимо проходят люди,тени в костюмах, в мантиях, с папками под мышкой.

Никто не смотрел на него дольше секунды. Здесь, в этом здании, горе было обыденностью, как дождь за окном.

Кулаки были сжаты так сильно, что кожа на костяшках побелела, а потом начала трескаться.

Тонкие красные линии проступили на коже – сначала едва заметные, потом ярче, с крошечными капельками крови, которые он даже не чувствовал.

Боль была далёкой, приглушённой, как звук через толстое стекло.

Она не отвлекала.

Она только подливала масла в огонь, который уже горел внутри.

«Они украли у меня Марию… – мысли кружились в голове, вязкие, как паутина, сплетённая из боли и ярости.

«Не дали даже взглянуть на неё в последний раз… Гроб вообще был закрыт…»

Перед глазами всплыло то утро, похоронное утро, которое он помнил не по датам, а по ощущениям.

Серое небо висело низко, почти касаясь крыш. Дождь лил как из ведра,тяжёлый, непрерывный, с шумом, похожим на тысячу пальцев, барабанящих по крышке гроба.

Земля на кладбище размокла, превратилась в чёрную кашу; ботинки вязли, чавкали, оставляли глубокие следы.

Воздух пах мокрой землёй, мокрыми цветами, мокрым горем.

Гроб стоял на низких подставках под навесом – чёрный, лакированный, с тяжёлой крышкой из массива дуба.

Полностью закрытый, ни одного окошка, ни одной щели. Только гладкая поверхность, на которой собирались капли дождя и медленно стекали вниз, как слёзы, которые никто не пролил.