Ты - это Я. (в трех частях)

После обеда работа пошла чуть быстрее. Руки, казалось, немного привыкли к жжению, движения стали увереннее. Они научились плотнее прижимать вату, делать аккуратные стыки. Но усталость навалилась свинцовой тяжестью. Когда закончилась смена, они выползли из здания как разбитые. Стеклянная пыль въелась в кожу, одежду, волосы. Зуд был постоянным, ноющим фоном. Первый заработок казался миражом, оплаченным слишком дорого.

Возвращение в общежитие мединститута было возвращением в другую реальность, чужую и немного враждебную. Николай сидел за столом, окруженный новенькими учебниками по анатомии, его лицо светилось гордостью и предвкушением. Он кивнул им:

- Ну как первый день на воле?

- Как в аду, Коля, – честно выдохнул Серж, сбрасывая грязные ботинки. - Эта вата… Она повсюду!

- А вы в душ, быстро! – поморщился Николай – А одежду и вещи бросьте там в углу.

Они были призраками. Легальный жилец – Николай. Их же присутствие было серой зоной. Они крались по коридорам, боясь встретить комендантшу – Марфу Степановну, женщину с лицом битки и острым глазом на нелегалов. Их комната была их крепостью и ловушкой одновременно. Когда Николай уходил, они могли говорить в полный голос, мечтать о будущих заработках, смеяться над сегодняшними неудачами. Но каждый стук в дверь заставлял замирать: не она ли? Не пришли ли их выгонять?

Комната была маленькой и убогой: четыре железные койки, два шатких стола, шкаф для одежды, который трещал по швам. Окно выходило во двор-колодец, солнце заглядывало сюда лишь на пару часов утром. Стены, окрашенные когда-то в веселый голубой цвет, теперь были серыми от пыли и времени, с разводами и следами былых плакатов. От соседней комнаты, где жили такие же абитуриенты-медики, часто доносились запахи лекарств или спирта – кто-то то ли тренировался в накладывании повязок , то ли дезинфицировался. Для Влада этот запах был теперь как укор.

Спали они на тех же койках, но без права на постельное белье от общежития. Свои спальники казались здесь инородным телом. Вещи хранились в рюкзаках и сумках под кроватями, на случай быстрого бегства. Каждый вечер они мылись в общей душевой, стараясь смыть не только грязь стройки, но и невидимую стеклянную пыль, терзавшую кожу. Каждое утро они уходили затемно, пока общежитие еще спало.

Иногда, поздно вечером, лежа на жестких койках, слушая храп Николая и шум города за окном, Влад ловил себя на мысли: «А что, если они правы были? В приемной комиссии?» Впереди маячил не год свободы, а год тяжелого труда, нелегального существования и этой вечной колючей пыли. Но пути назад не было. Документы лежали в папке под кроватью. Билет в медицину был разорван его же руками. Оставалось только идти вперед, сквозь иглы стекловаты и насмешки рабочих, сквозь страх перед комендантшей и тоску по упущенной возможности. Год передышки только начинался, и первая его страница была написана болью и сомнением. Серж на соседней койке уже похрапывал, улыбаясь во сне, вероятно, видя ресторан, деньги или простор нового города. Влад же смотрел в потолок, где колебался слабый свет от уличного фонаря, и думал о трубах, которые ждали его завтра, и о том, что общежитие, обещанное «позже», казалось теперь самым недостижимым раем.

Глава 5

Денежный поток, тот ручеек, что скупо сочился в кошельки Влада и Сержа, внезапно иссяк. Не просто обмелел – высох, как Сахара в июльский полдень. Наступила Эра Жесточайшей Экономии. Слово "жесточайшая" здесь не просто эпитет, а суровая реальность, где каждая копейка подвергалась допросу с пристрастием, а мечта о сосиске казалась дерзким покушением на финансовую стабильность вселенной.

Великие Умы Обочины (так они себя мысленно величали в минуты особого отчаяния) совершили Первое Открытие Эпохи: Столовая «Спасение». Заведение, где царил дух советского общепита в его наименее аппетитных проявлениях, но обладало одним несомненным преимуществом – Бесплатным Хлебным Эльдорадо. Философия проста до гениальности: закажи стакан чая – жидкости, чей вкус колебался между "сено" и "вода после полоскания кисточек акварелью", – и получай неограниченный доступ к хлебным ресурсам. Хлеб! Священный, душистый, пусть и слегка черствый, символ сытости! Его можно было брать горстями, складывать пирамидами на подносе, строить из ломтей фортификационные сооружения – никто не моргнул бы глазом. Серж и Влад возвели культ Хлеба в абсолют. Они жевали его методично, с видом алхимиков, пытающихся извлечь из мякиша не только калории, но и эфирные питательные субстанции. Они изобретали "бутерброды": хлеб + хлеб, хлеб, смоченный в чае (блюдо под названием "Разочарование"), хлеб, приправленный солью, найденной в кармане куртки после прошлогоднего похода.

Но, как говаривал кто-то мудрый (вероятно, тоже голодный), на одном хлебе и чайной жиже далеко не уедешь. Организмы, изначально не предназначенные для фотосинтеза, начали подавать тревожные сигналы. Мысли путались, желудки урчали маршами протеста, а в глазах при виде нормально обедающих сокурсников вспыхивали зеленоватые огоньки первобытной зависти. Стало ясно: необходима Операция. Масштабная, рискованная, способная переломить ход Голодных Войн. Так родилась легендарная «Операция "К"».

"К" – это не просто буква. Это символ. Символ крахмалистой надежды, подземного сокровища, скромного, но сытного спасителя поколений студентов – Картофеля. План был дерзок и прост, как удар лопатой по мерзлой земле: выдвинуться за пределы каменных джунглей города, отыскать Поле Обетованное, засеянное вожделенными клубнями, и… пополнить стратегические запасы. Термин "пополнить" здесь, конечно, носил ярко выраженный эвфемистический характер. Речь шла о тотальной реквизиции силами двух голодных спецназовцев.

Транспорт – электричка. Не просто поезд, а рикша бедности, дребезжащая карета студенческой судьбы. Ее скрипучие вагоны, пропахшие дешевым табаком, солью и немытой надеждой, были родным домом для всех, кто стремился куда-то, не имея на это особых средств. Влад и Серж втиснулись в толпу, сжимая в руках пустой, но готовый к подвигу рюкзак Сержа. Их лица излучали сосредоточенную решимость агентов, отправляющихся на сверхсекретное задание. Остальные пассажиры видели просто двух задумчивых парней. Они и не подозревали, что в их среде находятся оперативники, готовящие рейд на сельскохозяйственные угодья!

Поле нашлось быстрее, чем можно было ожидать. Оно расстилалось за околицей какой-то забытой богом деревушки – бескрайнее, зеленое, дышащее покоем и… картофельной перспективой. Сердце заколотилось в унисон с тревожными мыслями: "А вдруг сторож? А вдруг собака? А вдруг местные, для которых чужой, копающийся на их поле, – это повод для самосуда с применением вил?" Но голод – лучший катализатор храбрости. Прикинувшись то ли агрономами-практикантами, то ли сумасшедшими любителями геологии (все равно никто не видел), они выбрали стратегически важный участок у края поля, под сенью чахлой березки, и начали Рытье.

Вот тут-то и накрыли их те самые "непередаваемые эмоции при воровстве". Каждый шорох казался шагами преследователя. Каждый крик воробья – сигналом тревоги. Каждый выкопанный клубень воспринимался как Клондайк, добытый ценой невероятного риска. Ладони, непривычные к черенку лопаты (за неимением оной, использовалась затупленная саперная лопатка, "позаимствованная" у соседа-строителя), покрывались мозолями и землей. Спины ныли. Но азарт! Адреналин! Осознание того, что ты, интеллигентный городской юноша, вдруг превратился в рейдера агропромышленного комплекса! Это был коктейль из страха, восторга и дикого чувства свободы. Они копали лихорадочно, сноровисто, будто родились с лопатой в руках. Рюкзак "Драндулет" на глазах терял форму, расплываясь под тяжестью крахмалистого груза. "Хватит! Бежим!" – прошипел Влад, когда рюкзак стал напоминать перекормленного удава. Один последний, особенно увесистый клубень – "на счастье" – и они, согнувшись в три погибели под тяжестью добычи, засеменили обратно к станции.

Обратная дорога в электричке была триумфальным шествием. Тяжелый рюкзак стоял между ними, как трофей поверженного дракона. Они перешептывались, кидая на него влажные от предвкушения взгляды. Каждая кочка, от которой рюкзак подпрыгивал, заставляла их вздрагивать: "Картошка не помнется? Не вывалится?" Они уже чувствовали себя не ворами, а добытчиками, кормильцами, героями, вернувшимися с поля битвы с трофеями, способными накормить целый… ну, хотя бы их двоих.

Вечер в общежитии стал апофеозом Операции "К". Рюкзак был опорожнен на середину комнаты – гордый холм землистых бугров. Возник вопрос тары. Решение было найдено в духе студенческой солидарности: соседская кастрюля. Не просто кастрюля, а «гигантский чан», обычно используемый для варки борща на пятерых или стирки особо грязных джинсов. Его вид вселял уважение. Добычу тщательно вымыли под ледяной струей в общей кухне (воды не жалели – она-то пока была бесплатной!), очистили от глазков и подозрительных пятен с истинно научным подходом. Затем – священнодействие: погружение клубней в кипящую пучину. Аромат, поднимавшийся из чрева кастрюли, был божественен. Это был запах победы, запах сытости, запах… ну, просто вареной картошки, но в тот момент он затмевал все благовония Востока.

Пока варилось главное блюдо, был запущен финальный этап операции – "Финансовый Штурм". Карманы, щели дивана, заначка на "самый черный день" (который, собственно, и наступил) – все было подвергнуто тотальному обыску. Цель – банка «Соленой Кильки». Рыбешки в масле или томате были не просто едой, это был «символ роскоши», пиршества, недоступного в обычные дни. Собрав мелочь – настоящую мелочь, липкие пятаки, стертые десятки – они, запыхавшиеся, счастливые, совершили набег на ближайший киоск. Банка кильки была приобретена. Она сияла в руках Сержа, как священный Грааль.

И вот оно – действо. Два килограмма дымящейся, рассыпчатой картошки, вываленные горой на единственный более-менее чистый поднос. Рядом – открытая банка кильки, от которой веяло морем (ну, или заводом рыбных консервов где-нибудь в Калининграде, но это неважно!). Соль. Хлеб, конечно же хлеб – вчерашний, из Столовой «Спасения», но теперь он был не основой рациона, а изысканным аккомпанементом. Они уселись. Посмотрели друг на друга. Улыбнулись. И начался «Королевский Ужин».

Каждый кусок картофеля, обмакнутый в масло из-под кильки или просто посоленный, был гимном гастрономическому блаженству. Килька – деликатесом невероятной тонкости. Хлеб – не необходимостью, а приятным дополнением. Они ели медленно, смакуя, с причмокиванием и вздохами полного удовлетворения. Голод отступил, уступив место теплой, крахмалистой тяжести в желудках и чувству абсолютного, ничем не омраченного счастья. Они были королями в своем закопченном общежитии, повелителями картофельных угодий, триумфаторами Голодных Войн. Соседи, привлеченные запахом, заглядывали с завистью:

- Чё, празднуете?

– Да так, – важно отвечал Влад, заедая кильку хлебом, – обычный ужин. Операция прошла успешно.

Так закончился этот день. Операция "К" вошла в анналы их личной истории как пример блистательной импровизации, дерзости и умения выживать с юмором. Потом будут другие дни, другие авантюры, возможно, даже появятся деньги. Но тот вечер, тот королевский ужин, из краденой картошки, и купленной на последние копейки кильки, съеденной в обшарпанной общаге под треск лампочки без абажура, – он останется в памяти, как символ молодости, дружбы, и той особой, горьковато-сладкой свободы, которая дается только тогда, когда терять уже нечего, кроме чувства голода. И когда знаешь, что даже в самой безнадежной ситуации можно отыскать поле, выкопать картошки и устроить себе пир, достойный королей… пусть и королей на час, королей картофельного престола. Ирония судьбы? Возможно. Но ирония, сдобренная таким неподдельным, таким насущным счастьем, что и спустя годы вызывает лишь теплую улыбку и легкое урчание в желудке на уровне подсознания. Ведь это был не просто ужин. Это был «Триумф Жесточайшей Экономии», одержанный с помощью лопаты, рюкзака и банки дешевой соленой рыбешки.

Глава 6

Дело неумолимо двигалось к зиме. За окнами общежития, где ютились Влад и Серж, Иркутск уже примерял осенний наряд, невеселый и влажный. Тополя и липы, еще недавно пылающие золотом и зеленью, теперь стояли понуро, сбрасывая последнюю листву под настойчивым напором ветра с Байкала. Воздух прозрачен и колок, им больно дышать по утрам. Влад, стоя у маленького запотевшего окошка, смотрел, как дым из труб соседних домов стелется низко и густо, будто цепляется за землю, не в силах подняться в ледяную высь. Он знал. Знать – это было мало. Он чувствовал костями, помнил кожей те декабрьские, январские, февральские морозы, что в Иркутске не просто холодают, а «выжимают» жизнь, превращая выдох в ледяную пыль, а улицы – в белые, безмолвные коридоры смерти под сорокаградусным небом. Знание это было тяжким камнем на душе.

Серж, его друг из теплого Краснодара, где зима – это легкий насморк природы, этого понимать отказывался. Он сидел на почти развалившимся стуле и сосредоточенно чистил свои единственные приличные ботинки ваксой, доставшейся бог весть откуда. На лице – спокойствие, почти благодушие.

— Опять за окном завис? — спросил Серж, не отрываясь от ботинка. — Морозишься, а там ветер. Закрой форточку, дует.

Влад обернулся, его лицо было напряжено.

— Не дует, Серж. Веет. Пока веет. А скоро задует так, что форточка не спасет. Ты хоть представляешь, что такое минус сорок? Это не просто «ой, холодно». Это когда металл к коже прилипает. Когда дыхание замерзает решеткой на шарфе. Когда выйти на пять минут – уже подвиг. И это не день, не два… Месяцы, Серж! Месяцы!

Серж отложил щетку, посмотрел на Влада с легким недоумением.

— Ну, знаешь…. Люди же живут как-то? Миллионы! Не замерзают. У нас есть крыша над головой, работа. Аванс получили – небось, первый раз за два месяца по-человечьи поели. Живот не сосет. А ты опять про морозы. Нашел о чем переживать. Одежду какую-нибудь стянем, валенки…. Обживемся.

— «Стянем»? — Влад горько усмехнулся, подошел к своей койке, сел на скрипящие пружины. — Ты посмотри на нас, Серж! На что мы похожи? Рабочие штаны, телогрейки, которые на помойке нашли, да эти… — он мотнул головой в сторону Сержа с его ботинками, — единственные «цивильные» ботинки. Где мы «стянем» полушубки, валенки, шапки-ушанки? На одну зарплату? Да мы на хлеб с салом еле наскребем! И это если повезет, а не сократят.

Он помолчал, глядя на голые, обшарпанные стены общежития. Пахло сыростью, дешевым табаком и чем-то затхлым.

— Надо что-то предпринимать, Серж. Пока не поздно. Либо закупаться – но это фантастика. Либо…. Либо перебираться. Куда-нибудь. Туда, где земля зимой не каменеет. На юг.

Слово «юг» повисло в воздухе. Мысль о возвращении домой, в родной город и поселок, который они покинули с такими надеждами, даже не возникала. Это было невозможно. Невыносимо стыдно. Письма домой Влад писал регулярно, аккуратным почерком на дешевых листах из школьной тетради. Писал, что не прошел по конкурсу в местный вуз (полная правда, вот только конкурс этот был лишь в их воображении), что решил остаться в Иркутске на год, поработать (правда), походить на курсы подготовки (чистейшая ложь). «Все в порядке, мам, не волнуйся. Деньги есть, живу нормально. Все под контролем». Каждое слово было ножом, но писать иначе он не мог. Такие же успокаивающие, лживые письма писал домой и Серж. Они создавали параллельную, благополучную реальность для тех, кто ждал их там, в тепле.

Жизнь, правда, налаживалась. Чуть-чуть. Получили аванс – смешные деньги, но хватило на хлеб, картошку, дешевую колбасу и пачку «Беломора». Острая, грызущая живот тоска от постоянного голода отступила, ушла на второй план, уступив место другим, не менее грозным проблемам. Главной, из которых, была неотвратимо приближавшаяся зима. Она чувствовалась во всем: в хрусте первого утреннего льдка под ногой, в стальном отблеске подмерзших луж, в коротком, жалком дне, который крался по небу, словно вор. Серж, сытый и обнадеженный авансом и относительной стабильностью, продолжал относиться к угрозе с инфантильным легкомыслием. Он болтал о том, как согреются в бараке, о возможной премии, о девчонках из конторы. Его беспечность злила Влада, но уже не удивляла. Краснодарское солнце, видимо, навсегда выжгло в Серже инстинкт самосохранения перед сибирской зимой.

И Влад стал думать всерьез. Думать о бегстве. О теплых краях. О солнце, которое греет, а не слепит ледяным блеском. Мысль о переезде, сначала смутная и пугающая, крепла с каждым днем, с каждым новым порывом студеного ветра. Но для бегства нужны были деньги. И не малые. Нужен был билет, хоть какой-то запас на первое время. Зарплата уходила на еду и самые необходимые мелочи. Надо было искать ресурсы внутри себя. Вернее, внутри своего скудного имущества.

В одно воскресное утро, когда серое небо едва светлело на востоке, а на земле лежал хрустящий иней, Влад встал раньше всех. Он долго копался в своем углу, вытаскивая вещи, аккуратно сложенные на дне старого чемодана. Новые рубашки, купленные еще дома в предвкушении студенческой жизни – одна в тонкую голубую полоску, другая белоснежная. Два галстука – скромный синий и праздничный, с едва заметным узором. Запасные туфли, почти не ношеные, с блестящими носками. Сам чемодан, добротный, кожзаменитель, с хромированными замками – символ отъезда, надежд. Все это было ему сейчас не просто не нужно – это было опасно. Это был балласт, который мог стоить жизни. Он аккуратно сложил вещи в большую авоську, взвалил чемодан на плечо и, не разбудив Сержа, который сладко посапывал, ушел.

Рынок уже гудел, как разбуженный улей. Пахло дымом, жареными семечками, влажной землей от привезенных овощей, дешевым парфюмом и немытыми телами. Влад нашел относительно свободное место у забора, расстелил кусок старой газеты и стал выкладывать свой товар. Рубашки он развесил на гвозде, торчащем из забора. Туфли поставил рядом. Чемодан открыл, демонстрируя его добротность. Галстуки аккуратно разложил сверху. Он чувствовал себя неловко. Не торговцем. Перебежчиком, продающим прошлое ради будущего.

Торговался он отчаянно, сжав зубы. Каждая копейка была на вес жизни. Голубая рубашка ушла к щеголеватому мужичку, пахнущему самогоном. Белая – к пожилой женщине, видимо, для сына или внука. К синему галстуку приценивался студент, но так и не купил. Праздничный – увел какой-то дед, явно для редких выездов «в люди». Туфли долго мерил угрюмый парень, но в итоге сторговался за полцены. Влад спорил, но взял – лучше хоть что-то, чем ничего. Чемодан купила бойкая бабка-перекупщица, сразу заломив смехотворную цену. Влад, чувствуя, что силы на исходе, согласился. Она тут же сунула его под прилавок, наверное, чтобы перепродать втридорога.

Когда авоська опустела, а в кармане зашуршали мятые купюры, и звякнула мелочь, Влад почувствовал странную пустоту. И облегчение. Он остался с тем, что было на нем: с поношенной кожаной курткой, грубыми рабочими ботинками, протертыми на коленях штанами. В спортивной сумке из дешевого дерматина, которая теперь заменяла чемодан, лежало немного белья, пара носков, бритвенный станок, потрепанный блокнот и главное сокровище – старый, зачитанный до дыр «Справочник железных дорог СССР». Остальное все было продано. Обменяно на призрачный шанс.

Он купил у старушки на краю рынка кусок еще теплого, душистого хлеба и бутылку шипучки «Буратино». Поел, стоя, опершись о холодный кирпич забора. Хлеб казался невероятно вкусным. Пахло свободой. Деньги в кармане шелестели обещанием.

А потом случилось то, что окончательно развело их пути. Им дали место в общежитии. Не в шикарном, конечно, а в старом, панельном, с длинными темными коридорами, и общим душем на этаже. Но это была своя комната! Пусть на двоих, пусть с побитыми столами и скрипучими кроватями, но своя! С окном, дверью, которую можно закрыть. Серж ликовал.

— Видишь! — кричал он, запрыгивая на свою койку, отчего та жалобно заскрипела. — Говорил же! Обживемся! Теперь точно зиму пересидим! Тепло, сухо! Чего еще надо? Морозы? Пф! Закупоримся, как мишки в берлоге! Ты куда собрался? Оставайся! Ташкент подождет!

Он был искренне счастлив. Обретенное общежитие казалось ему крепостью, дворцом. Влад смотрел на ликующий танец друга, на голые стены комнаты, на маленькое окно, за которым уже кружились первые снежинки. И понимал, что для него это – ловушка. Красивая, уютная, теплая сейчас. Но ловушка. Он видел за окном не снежинки, а предвестников того мороза, который проберется и сюда, в щели старых рам, в тонкие стены. Который, заставит дрожать под одеялом даже в «берлоге». Он чувствовал не тепло батарей, а ледяное дыхание грядущей зимы, сжимающей город в тиски.

— Нет, Серж, — сказал он тихо, но твердо. — Я еду. Окончательно. Ташкент.

Решение созрело и закалилось, как сталь. Оно было единственно верным. Город на юге, где даже зимой +5 – это уже холод. Где солнце. Где нет этого вечного страха перед ледяным адом.

План был прост и бесхитростен, как сама жизнь «зайца». Электричка до первой станции – билет всего 20 копеек. А дальше – товарняки. Теплушки, платформы, сцепки. Деньги, вырученные на рынке и полученная накануне зарплата, были тщательно подсчитаны. Хватит. На хлеб, на воду, на самые необходимые траты в пути. Надежда – единственный багаж.

Влад не стал писать заявление об уходе. Зачем? Трудовая книжка? Она ему была не нужна. Да и сомнительно, чтобы ее вообще завели на временного разнорабочего. Утром, когда Серж еще спал, посапывая под одеялом в тепле их «берлоги», Влад встал. Быстро собрался. В спортивную сумку положил буханку черного хлеба, завернутую в газету, и бутылку желтого лимонада «Тархун». Больше ничего не было. Надел свою кожаную куртку, потрепанную, но еще крепкую. В кармане – паспорт, деньги и тот самый замусоленный справочник железных дорог – его карта к спасению.

Он вышел на улицу. Утро было морозным, хрустальным. Воздух звенел, как тонкое стекло. Снега еще не было, но земля была тверда, как камень, покрытая инеем, искрящимся в косых лучах невысокого солнца. Вокзал встретил его гомоном, гулом прибывающих и отходящих поездов, запахом дыма, мазута и человеческой толчеи. Он купил билет на электричку до станции «Половина» — первая остановка за городом. За 20 копеек. В кармане зашуршали сдачей. Он прошел через турникет, смешавшись с толпой таких же, как он – рабочих, дачников, студентов.

Электричка была старенькой, продуваемой, с жесткими сиденьями. Влад сел у окна. Сумка с хлебом и лимонадом стояла у ног. Он смотрел, как проплывают за окном последние пригородные домики Иркутска, заборы, пожелтевшие поля, редкие перелески. Город оставался позади. Вместе с Сержем, с бараком, с общежитием-ловушкой, с гнетущим страхом перед надвигающейся белой смертью. Он не знал, что ждет его в Ташкенте. Не знал, как далеко уедет на этой электричке – может, до последней станции, а может, только до первой, если погонят. Не знал, сколько ночей придется провести под открытым небом в теплушке товарняка. Знание придет. Потом.

Сейчас же, глядя на убегающие рельсы, на бескрайнюю, холодную, но такую прекрасную в своей суровой свободе сибирскую землю, Влад чувствовал одно: на душе был праздник. Трудный, выстраданный, купленный ценой проданных рубашек и лживых писем, но – праздник. Праздник бегства к солнцу. Праздник начавшегося пути. Он положил руку на сумку, где лежал хлеб его свободы, и глубоко вдохнул колючий воздух дороги.

Глава 7

Влад пристроился у окна, откинув голову на прохладное стекло. За окном мелькали поля, редкие перелески, дачные домики с покосившимися заборами. Солнце только недавно взошло, окрашивая вагон в теплые, почти медовые тона.

Электричка шла неспешно, и чем дольше ехали, тем сильнее Влада охватывала странная смесь умиротворения и тревоги. Он выбрал место в середине поезда и в середине вагона — так контролёры добирались дольше всего. Можно было спокойно смотреть в окно, думать о своём.

Свободных мест было достаточно, но постепенно вагон заполнялся. Молодёжь с гитарами, усталые рабочие, бабушки с авоськами — все сливались в один шумный поток. Влад ловил обрывки разговоров, улыбался чьим-то шуткам, но сам оставался в стороне.

На одной из станций в вагон вошли двое.

Сначала Влад услышал скрип протеза, потом увидел их: двое пожилых мужчин, один — с пустым рукавом, закатанным у плеча, второй — опирался на палку, его правая нога неестественно выворачивалась при каждом шаге. На пиджаках у обоих висели медали, но не парадным строем, а как попало — будто их прицепили второпях.