Кабул – Донбасс

Нет, они не сговаривались.

– Ты в цвете КГБ, – сходу оценила совпадение Маша.

– Что не так? – переспросил Логинов-Лонгин по-московски.

– Все ровно, Володя. Забыл меня, какая я резкая на слово? КГБ – это красный, голубой, белый, цвет флага.

– Забавно. Да, подзабыл.

Войтович тронула указательным пальцем локон.

– А давай не будем о прошлом. Утонем. И не поедим, и не попьем нормально. Давай о том, что мы такое сейчас, – предложил он заранее заготовленную формулу их встречи. Маша с секунду что-то прикидывала, а там усмехнулась… и согласилась:

– А давай, только про сейчас. Я вот – Маша Войтович-Балашова. А ты? Ты же здесь был в розыске? Сняли?

– Опять про был… Что пьем-едим? Здесь хорошее немецкое пиво. Водка «Онегин». Или «Белугу?» Или все-таки девочкино вино? А так – морепродукты, креветки копченые, креветки вареные, прекрасный палтус… Виктор Лонгин угощает.

– Тогда водку, пива и… нет, Виктор, как? Лонгин? Нет, не вина, а креветок и палтуса. Давно тут обитаешь, такой модный и красивый?

– Год. А ты?

– Я же тебе вчера сказала.

– Вчера было вчера, а мы о сегодня. Вчера я тебя не слушал. Не слышал. Только видел.

– Ну да. Сильно изменилась? Честно скажи. Постарела?

– Не напрашивайся. Знаешь ведь, я на комплименты туг. И хочется, а губы не шевелятся. Хотя это – не комплимент, выглядишь ты на сорок, и это – с верхом. А я прикидываю, что тебе к пятидесяти, а то и за…

– Ладно, тоже мне, прикидчик… Либо точно, либо никак. По мне, так пусть сорок. А ты… Ты один?

– Один? Почему один? Я не один, как и ты.

– С чего ты взял? Тоже прикинул? Была не одна, но мы же прошлое как истину топим в вине, которую никак не несут… Была не одна…

– При чем тут прошлое? А дочь? Она не с тобой живет, что ли? Вы же вчера вместе уехали.

– Странный ты мужчина, Логинофф-Лонгин. Разве я об этом? Или у тебя тоже дочь? Откуда?

– Женщина спрашивает, откуда дети появляются, а я, значит, странный мужчина. Нет, точно, Россия – особая зона, даже самые умные женщины превращаются в женщин-женщин. Анекдот.

– Лучше было бы как в Германии? Чтобы в женщин-мужчин? Или в мужчин-мужчин?

– Ладно. У меня сын. Оттуда.

– Ага, вот как! Так ты молодец, а не странный. Ты странник-молодец. Как звать дитя?

– Дитя зовется Мирвайсом, и годков дитю – осемнадцать. Кажется.

Тут Войтович вскочила, едва не опрокинув графин с водкой, который как раз поднес юноша с лицом Мцыри и с пластикой драматического артиста. Она обняла Логинова за шею, чмокнула в щеку и села на место. Поправила платочек, чтобы локон-завитушка лег на отведенное ему место, на складочку. Постучала ноготком по стеклу рюмочки, подернутой инеем, – мол, теперь пора, зря греется.

– Никакой не Виктор. Володя ты наш Логинов, и точка. Оттуда. Отсюда.

Логинову потребовалось усилие, чтобы отогнать от себя воспоминание о той внезапной, острой на слово и на восприятие девушке, к которой он испытывал нечто, названия чему он в свое время не нашел, и ящичка с бирочкой не обнаружил. Любовь? Нет. Дружба? Чушь. Симпатия? Конечно. Он и сейчас к ней испытывает симпатию. Но только ли? Интерес? А что это? Стоп. Им принято твердое правило, принято еще перед возвращением в КГБ – все отношения после двадцати лет разлуки и обитания в иных средах и сферах он будет выстраивать с фундамента, с нулевого этажа. Рыбе, плававшей в соленой воде, почти невозможно научиться плавать в пресной. И, уже решившись на нынешнюю встречу, трижды он повторил себе как заклинание – с нуля, с нуля, с нуля. Тем паче с нуля, что не могло стать простой случайностью их касание накануне, соприкосновение линий их судеб друг с другом. А, значит, оно может оказаться роковым. Так что Логинов подготовил и приготовил себя, все продумал, прокачал, так сказать. Его рацио, его ум привык переступать по снегам прошлого, как движется осторожный зверь. Но вот, пригубив водки, Логинов, будто помимо воли, предложил:

– Давай твою с моим познакомим? Пусть общаются. Мирвайс парень разумный, тоже по-своему европеец. Но он здесь приспособился. Он ей поможет… Твоей будет непросто. Уже непросто? Так ведь?

Тут уже в Маше очнулась осторожная мать. Она и сама тревожится за Катю. Дочь с ее выговором, с ее критическим максималистским взглядом на Европу и с привычками немецкой школьницы уже с первых дней учебы в Москве принялась «собирать негатив». Ей не верили одноклассники, ее обрывали учителя. Странно, но в этой новой Москве не принято плохо говорить о Европе, даже если это правда. Мать уже предугадывала в дочери заострение характера. Но это она, мать. А с какой стати тут чужой глаз? И чем дочери поможет какой-то Мирвайс? Она и с отцом-то не делится. Невольно подумалось о другом. Логинов, конечно, хорошая кровь, но кто мамаша этого юноши? Ходили слухи об Афганистане, где мог нагулять ребенка вот этот господин в белом. Тогда почему сын с ним? И что значит «по-своему европеец?»

Мужчина и женщина всмотрелись друг другу в глаза коротко и жестко, как клинки скрестили, и отвернулись друг от друга. Оба сказали себе одно и то же – аларм, аларм[11], не заныривай за буйки, не уходи на глубину, оставайся возле берега. Оба одновременно и не глядя друг на друга выпили водки. Холодно…

Маша Войтович бросила быстрый взгляд на циферблат часов. Крохотные, не крупнее логиновского перстня, золотые часы с сапфирчиком на головке заводного механизма. Еще полчаса, и она уйдет. Рандеву с прошлым – ошибка, рожденная ее самоуверенностью. Логинов – уже не Логинов, а Лонгин… Она уйдет и ни за что не спросит, кто мамаша у парня со странным именем. Странность ведь – привезти мальчика с таким именем в Россию. Лонгин – уже не «мраморный дог» московский, не тот русский, который исполнял партию аристократа, – теперь это индус какой-то. Печорин. Британец, проведший годы в колонии. Мальчиком обзавелся черным. Пижон. Как был пижон, таким и остался. Тоже мне, Маша, Катя и Мирвайс. Катя… Катя в слове «папа» ударение на втором слоге ставит. «Папа́». «Чус, папа́»[12]… Ей только Мирвайса не хватает. Он по-русски-то говорит?

Маша злилась. Машу охватило внутреннее ненастье. Ненастье может вызвать порвавшийся чулок. Это объяснимо. При желании она могла бы обосновать и тут причину. Только зачем? Пусть сам доедает свои креветки с палтусом. Так себе креветки. Палтус – одни кости. Пусть сам ищет причину, Печорин хренов.

Молодой человек с лицом Мцыри уловил напряжение в тысячу вольт, которое возникло между такими красивыми клиентами. Скользнув через зал, он в один миг оказался возле столика и артистическим жестом разлил остатки водки – под самую верхнюю кромочку женщине, остаток – мужчине. «Еще по рюмочке, от шефа», – предложил он именно Маше. Маша оторвала взгляд от циферблата. «От шефа? А где шеф?» Мцыри улыбнулся – шеф везде. А я его рука на этой земле. Улыбнулась и Маша. Нет, она обождет, пожалуй. Она же женщина, а, значит, хитрее… Она не уйдет, не выяснив, кто мамаша…

– А Балашов сейчас с немкой. Это ведь не о прошлом, а о сейчас?

– Ну и что, я тоже был с немкой, – рассеянно ответил Логинов. Он, конечно, заметил перемену, произошедшую в своей визави. «Зря спросил про дочь. Похоже, не ошибся. Уже проблемы. Но что же, я же предложил не в монастырь ее отправить, а помощь. Значит, не нужна помощь от меня. Кто-то у нее есть. Кто? На что тебе это знать? А на что тебе знать, что Балашов – с немкой?» Перед внутренним взглядом возник Афганистан. Афганистан был весь заключен между горами. А между ними – озеро. Вода в нем лежала ровнехонько, как лед на катке. Вода синяя, как его рубаха. И тихо. Птица крылом не хлопнет. С чего вспомнилось? Бог ведает. Влить в себя такую воду, и станешь чище, лучше. Так казалось. Так и сейчас кажется. Значит, все еще хочется стать лучше? Или богом? Нет, все-таки лучше, а не богом. И ничего тогда такого страшного нет, что он предложил помощь. И на нет суда нет, пьем, едим и расходимся по казармам… Тоже мы не пальцем деланные.

– Володя, значит, все же о прошлом? Заметь, «был» не я произнесла и употребила.

Логинов кивнул. Да, его косяк. Он хлопнул рюмку, крякнул, закусил рукавом, нарочито грубо.

– Виноват, исправлюсь. «Был» больше не будет. Не употреблю. Зато я знаю, зачем знакомить твою с моим. Я скажу, а ты сама перевари.

– Любопытно послушать. Валяй, Логино-фэ-фэ.

– Сварю. Мой меньше других подвержен деградации. Не потому, что он из золота или из платины, но в силу объективных причин таким получился. Прошел обработку различными средами – щелочью, кислотой, свободой, необходимостью, страстью и даже безразличием. Жизнь с отцом без матери, а отца ты знаешь. Или как раз не знаешь. Ты же не поверила бы, что Логино-фэ-фэ будет сам и один воспитывать сына, верно? А вот ты можешь мне уверенно, не кривя душой, сказать, что вам с Балашовым удалось ей привить иммунитет к общеевропейской пресловутой деградации? Оно ведь здесь, в КГБ, тоже есть, только тут она более хитровыстроенная, что ли. С поправкой на особенности так называемой интеллигенции. Извини, я вчера как твою увидел, так понял – ее либо к «снежинкам»[13] прибьет, либо, наоборот, к совсем отбитым.

– Не знала, что ты стал специалистом по детской психологии. Или у твоего сына мать – педагог?

Владимир не ответил и усугубил это нарочитым вниманием к палтусу. Маша не осталась в долгу. Но не ушла.

– А ты Балашова почитываешь, да? Ну, раз знаешь про «снежинок»… У него год назад вышел рассказ Schnee, как раз о школьнице, как она из Москвы летит в Дюссельдорф и мечтает о безоблачной жизни там…

– Почитаю, – буркнул Логинов, всем видом давая понять, что его рассказ Балашова мало интересует. Именно поэтому Маша принялась за пересказ сюжета. «Ничего, потерпишь. Тоже мне, знаток молодежи выискался. Как был аллесбессервиссером[14], так и остался. С одного взгляда нашу Катю он просканировал»…

– Я же сказал – сам почитаю. На слух-то он не очень, наш прозаик.

– Ревнуешь? Зря. Твое дело – это теперь в детях разбираться. А он пишет. Известный такой, в KiWi[15] на немецком издают. Мастер рассказа о незначительных явлениях и разнообразии малозаметного. Это не я придумала, чтобы тебя подразнить, хотя ты ведь и не ревнуешь совсем… Это так о нем критика пишет. Кстати, та самая критика, с которой он живет. Хотя отец он был хороший и Кате много чего дал.

– А чего же ты ее забрала?

– А я мать хорошая. Может быть, литагент из меня и не очень, а с воспитанием справляюсь. И никаких трагедий. А у тебя как?

– Мы с Мироновым на пару его едва в Толстые не вытолкали пинками, а он опять на мелочевку упал. Мне жаль. Тут не к чему ревновать, – снова уклонился Логинов, но уже с ответным ударом. Ударил и пожалел об этом. Снова сам свой завет нарушил, опять по прошлому залепил. Или не прошлое для нее Балашов? Тогда тем паче, зря. По особому блеску в зрачках Войтович Владимир догадался, что она вот-вот встанет и уйдет. Вспомнил он этот блеск. Ну что сделаешь, от памяти не спрятаться, как не скрыться от осени. И тогда само собой из него выскочило действительно странное действие. Он резко выбросил руку, захватил двумя пальцами Машину рюмку, полную под край. Рюмка от него далеко, и, чтобы коснуться ее, другому пришлось бы приподняться. Мцыри с изумлением наблюдал за тем, как диковинный клиент, даже не сдвинув стула, подхватил пальцами емкость и, не потревожив гладь жидкости, донес до своего рта и вылил туда. Цирк! Мцыри снова подскочил и наполнил. Заглянул мужчине в глаза. Не нашел чего-то иного, чем снова повторить про шефа.

Войтович тоже была поражена. Она как завороженная проследила за пришествием и за ровным, как ход луны, возвращением логиновской ладони. «Все-таки он не просто странный, а необычный, этот мужчина», – строго напомнила себе, словно осудив за холодность к нему. Это ведь она, а не какая-то другая женщина, сейчас здесь с ним. Здесь и сейчас. Необычный мужчина – ее друг. А она игры устроила в дамские обиды. Может, и стоило бы познакомить… Но вместо того, чтобы сказать об этом, она спросила, где он научился такому фокусу? Он соврал, что так их тренировал мастер Коваль. Что ни тренировка, под конец вот такая медитация в тренерской. О старом Моисее, о том Пустыннике, который при нем в Кельне двумя пальцами поймал муху, он решил не упоминать. Еврей оказался суфием. Балашов – писателем. Логинов – вдовцом. Это прошлое, моя девочка, это прошлое, Маша Войтович…

– Зря ты на меня за Игоря рассердилась. Я его писательские таланты действительно признаю, а чуйка его – вообще штука особая, она требует своего исследователя. Тут его немецкая критикесса, я полагаю, импотентна. Бессильна.

Заговорили о литературе, хотя и он, и она в заднем уме держали, не отпустили тот вопрос о детях. Со слов Маши, Логинову стало известно (или он сделал вид, будто только теперь), что Балашов стал своим в немецком «культурном классе», хотя среди его персонажей нет геев, трансгендеров и прочей обязаловки. Нет и русских художников-постмодернистов, которых отринула русская консервативная диктатура. Другое дело, что Балашов «крымнаш» не принял, как и многого другого в нынешней России, о которой, впрочем, знает по «письмам издалека». Да, «крымнаш» он не принял, и в «культурный класс» принят, а в «прилипалы» все-таки не лезет и КГБ не хает. «Ты же его знаешь, он в своем саду. Ему нужен поводырь. Вот и нашел поводырку, тут он не промах. Кеглер бы сказал: „пово-дырку“. Заметил, как он стал слова дробить? Нет? А я заметила. А, про поводырку? Да, или его нашли. Она звалась Урсулой. Настоящая немецкая тетя. Твоя Ута Гайст, только в квадрате и пострашнее на вид. На лицо ужасная и не добрая внутри. Как нынешняя Германия. Нога сорок третьего размера. Пнет – улетишь на Луну. Зато лягушек всяких любит. И собачек. И фамилия соответствующая – фрау Грюн». Логинов, в свою очередь, не преминул поумничать. Маша обратила внимание на то, что от вчерашней маски не осталось и следа, лицо его обрело подвижность и даже живость. Брови зашевелились вместе с движениями губ, глаза выражали, каждый по-своему, по-логиновски, повороты его мысли. Он заговорил о роли балашовых в русской литературе – это роль чернозема для Чеховых или Толстых, без них у «великих» не случится читателя. Впрочем, его и нет, этого читателя. И у Балашова нет. «Как там нынешний главный русский писательский либераст Баков рассуждает? Если печься о творчестве как о высшей ценности, то на Руси расцветы творческой свободы приходилось на слабые доли государственности, а то и на распады государства. Баков, конечно, убеждает свою паству, что творческая свобода – высшая ценность по отношению ко многому, а уж по отношению к целости государства – подавно. Так? Нет, не так. У всякого прогрессиста есть слабое место. Они не понимают природы исторической цикличности. Всплески творческой свободы раньше или позже создают потребителя свободы, свободного уже и от самой свободы и от творчества как такового, создают массовый творческий продукт. И уничтожают читателя. Логично? Конечно, логично. А потом требуется время, много времени и много войны, чтобы снова воскрес читатель, которому творческая правда будет нужнее и понятнее, чем попса. Вода ведь важнее, чем коктейльчик „секс он зе бич“, когда дело – о жизни». Так что разговор как-то сам собой наладился, и не светский, а дельный, в общем-то, разговор. Только Логинов пил и пил. По рюмочке, а уже второй графин. Маша в этом отстала, конечно. И обратила внимание – его водка не берет, воду ему, что ли, носит Мцыри? Или все-таки школа Коваля? Хотя и Миронов Андрей Андреич тоже такую им всем школу пьяного устраивал… Интересное было время, пока был Миронов… Молодое время.

– А все-таки ты где пропадал, Володя? – все-таки решилась Войтович.

– Мирвайс – это персидское имя. Переводится как справедливый правитель. Можно по-другому – благочестивый правитель. Отец у него русский, а мать – афганская таджичка.

– Круто. Это весь ответ? Отец – это ты?

– Русский – это я. По крайней мере, все еще на это надеюсь. Мирвайс свободно владеет английским и дари, а русский и французский – родные. Это ответ.

У Логинова на смуглых щеках выступили бледные пятна, и Маше вспомнилось, как в той, молодой жизни, у него на скулах проявлялся румянец, если ему доводилось испытать глубокое волнение.

– А ты стал загадочен, как перс, Володя. Балашов утверждает, что жизнь делится на периоды только у историков и литературоведов, а на самом деле жизнь – это всегда подготовка к жизни. Мне казалось всегда, что я готова. А ты? Вот у тебя сын от персиянки… И тут отличился.

– А ничего, что у тебя дочь от целого Балашова?

Впервые они оба искренне рассмеялись «друг другу».

– Лады, так и быть, познакомим, – согласилась Маша. Ей в самом деле стало любопытно поглядеть на продукт свободного творчества смуглого седовласого мужчины.

Глава 2

Бегство из Кабула, Клагевитц в порту и Саат на свободе. Гильмендский уран

Кабул.18 августа 2021 года

Небо синее, светлое, ясное над Кабулом, будто его Бог протер губкой, как хороший хозяин протрет запылившееся стекло. Август, август, пыль. Серо-желтые горы, не стремящиеся ввысь, а, напротив, будто жмущиеся к земле и жаждующие ее ласки…

Христоф Клагевитц стоял среди афганцев и видел, как над высокой, в два роста, бетонной блоковой стеной, на небе, протертом губкой, появился американский транспортный самолет. Клагевитц проводил его взглядом и видеокамерой – телефон он держал над головой. Тяжелая машина шла по низкой плоской глиссаде. Внимание немца привлекли предметы, упавшие с борта. Толпа, что бушевала за спиной Клагевитца, охнула и на миг смолкла. Даже злые афганские гвардейцы и американские солдаты, которые из последних сил сдерживали людей, – даже они обернулись, силясь понять, что же произошло.

Клагевитц, наикрепчайшей моряцкой кости немец, осененный огромной, как у мормона, бородой, возвышался над тысячами афганцев, по большей части молодых мужчин и юношей. Он не стал пригибаться, когда из оцепления в его сторону полетела дымовая шашка или граната – изделия, начиненные слезоточивым газом, – солдаты оцепления нет-нет, а бросали перед толпой и даже в толпу или палили в воздух, чтобы оттянуть тот момент, когда единственным способом выполнить приказ останется стрельба на поражение. Но что афганским паренькам пальба в облака и газы? Забава… Жизнь тут такая. Веселая жизнь. Да и немец лишь проследил за полетом изделия краем глаза, а тут и выплыл в небо американец. Даже буквы на борту видны. Клагевитц знал уже, что происходит за бетонными блоками, за узкой щелью между ними (накануне он по своему пропуску был там, за стеной перед летным полем). Но хоть и знал, а сам не сразу сообразил нынче, что за предметы оторвались от красивой капсулы болида и упали вниз. Они падали не быстро, не как камни, сорвавшиеся с крыши, они бултыхались в воздушной среде. Да, он догадался не сразу, но по тому, как рядом с ним смолкли зычные афганцы, голос внутри его черепной коробки так и произнес: «Один из них утоп, ему купили гроб…» Эту песенку знакомые ребята из бундесвера напевали накануне, перед отправлением из Кабула. Только пели они не про негритят, как водится «на континенте», а про афганцев. Хулиганы… Прежде такое можно было исполнять немецкому солдату только вдали от чужих ушей, не на базах в Мазари-Шарифе и в Кундузе, а на дальних постах… Но после странного – а Клагевитц считал его еще каким странным – бегства из столицы афганского президента Гани и других чиновников его правительства, прости господи, – после бегства Гани немцы-десантники, немцы-саперы, немцы-пехотинцы распустили языки. Ведь это Гани обещал ни за что не оставлять свой народ, свое войско, своих союзников. Хорош гусь в шляпе. Еще и казну с собой прихватил, этот вельможа из благородного рода Ахмадзаев…

Клагевитц провел в Афганистане без малого двадцать лет. Поначалу это были наезды, недолгие командировки, а позже он и в Германии-то почти не бывал. Ему ли удивляться изменчивости настроений у здешних правителей. Нет, он и не удивлен. Пусть безусые контрактники удивляются. С одним таким он разговорился во время поездки в полевой опорный пункт возле Ходжи-Бахуитдина. Парень из-под Кельна. «Ишь дишь. Ишь лииб дишь»[16].

– Я подготовлен к службе. Нас под Керпеном целую неделю с утра до вечера дрессировали на то, как отличить талиба от мирняка и как быстро успокаивать местных, если они бузят.

– Любопытно. И как же? Если целую-то неделю…

– Талибы – с белым флагом. Есть еще другие исламисты – они все в черном и все в «Адидасе» или в «Пуме». А мирняки – в сандалиях и всяких обмотках.

Этот кельнец встретился Клагевитцу в 2015 году. Христоф тогда поинтересовался, а если весь в черном, но с белым флагом и в сандалиях? Что тогда? Стрелять, хватать или приманивать булкой с маслом? Парень посмотрел на Клагевитца как на полного штатского идиота. Парень прибыл в загранкомандировку три месяца назад и по ночам, наверное, мечтал о том, как вернется с деньгами и будет травить байки про дозоры и вылазки в горы, где он с товарищами гонял повстанцев как зайцев… А приятели и подружки будут проставляться кельшем в пивной возле знаменитого собора и заказывать особый пивной сыр, который раскалывается на небольшие комки. Один стаканчик легкого пива – один комочек.

Клагевитц давненько не бывал в Кельне, а было время, когда он в той самой пивной завсегдатайствовал… Хорошее было место, со своими «штучками». Там гость-первоход, набравшись пива, рисковал головокружением, оказавшись в уборной над толчком, где сменная крышка вдруг сама собой меняет форму и исчезает куда-то во внутреннюю вселенную. Поэтому вопрос, не проводить ли новичка в «кло»[17] – не праздный, хотя как раз новичку совершенно непонятный… А какие там были кельнеры… Грубые нахалы, насмешники, шутники, но знали свое дело, помнили сотни заказов наизусть. У них посетитель не сидел ни секунды с пустым стаканчиком… Тогда их звали не просто кельнерами, а кербисами. Ходит слух, что сейчас там кербисов нет, а кельнеры – турки да афганцы. А посетители – богатые арабы с китайцами. «Это Германия, Христоф, это нынешняя Германия, которую ты знаешь и понимаешь хуже, чем здешних пуштунов и таджиков. Но это – не беда. Была бы не беда, если бы тебе не было ясно как день – твоих пуштунов и таджиков, а также немцев и всяких прочих „шведов“ кинул не Гани. Их кинул главный союзник. Вон тот, чей самолет плывет по небу».

Клагевитц – родом из Гамбурга, северянин. К Кельну он относится с симпатией, но снисходительно, хотя там учился одно время и часто бывал до отъезда в Кабул. Парни оттуда – попроще, чем северяне и чем южане, и не скупы, как гессенцы и саксонцы. Ему нравилось, что кельнские ребята позволяли себе быть не совсем немцами – опаздывать, забывать про встречи – и не извиняться, не каяться за это. Охотно проставлялись без особых поводов. Теперь он стал забывать город. Теперь время исподтишка подтирает память о различиях между Кельном и родным Гамбургом. Христоф стал это замечать за собой как раз года с 2015-го. Ластик времени. Или возраста. В чем разница? В дефиниции. Время вечно. Возраст ограничен. Или, вернее, конечен. Да, стали забываться различия. Дед утверждал, что это и есть старость. Но ему еще рано, рано. Он, Христоф Клагевитц, в Германии считается сравнительно молодым человеком. Здесь, правда, дело иное. Начавшая седеть борода добавила лет и в глазах афганцев превратила в того, кого следует выслушать. Прислушаться. Послушаться? Да, о различиях. Парни, которые прибывали из Германии повоевать, стали тоже не сильно отличаться друг от друга. Хоть из Кельна, хоть из Гамбурга. Как со станка сошли. Только выговором отличаются. Хотя есть и другие. Другого посола. Другие – это так называемые русаки, русские немцы. Их Клагевитц сразу выделял по типу лиц, сочетающих азиатские скулы, русские светлые внимательные, не ласковые глаза и крупный, в отличие от немцев, размер ботинок. Русаки лучше «бионемцев» разбирались в том, что такое Азия. Они сами допускают отклонения от неукоснительной логики аподиктического силлогизма. Поэтому афганец, который днем – нацгвардеец, а ночью – талиб, в их глазах вовсе не обязательно предатель, а просто – афганец с двумя противоположными логиками в голове, которые мирно уживаются в пределах одного мозга… Тот, кто не понимает этого, никогда не постигнет Востока… Русаков бегство Гани тоже вряд ли изумило…

Клагевитц к 2021 году хорошо себе представлял, как на самом деле его соотечественники воюют с афганцами-повстанцами. Он хоть и оказался в Афганистане с мирными целями, с мирной миссией – выстраивать то, что названо логистикой, чтобы и здешним военным, и всяким «шведам» из НАТО, и мирняку поступали продукты, мазут, лампочки накаливания, гвозди с шурупами и всякие прочие прелести, но как раз поэтому с военными часто имел дело. Доставленные Клагевитцем «прелести», а вместе с ними – подарки и деньги, деньги, деньги офицеры бундесвера отдавали командирам талибов, Ахмедам и Керимам. Они приезжали к Ахмедам и Керимам на дальние кордоны в гости с дарами, чтобы задобрить их и договориться – не стоит нападать на конвои и обстреливать базы друзей. Немец – друг афганцу. Те не возражали. Зачем возражать, когда гость с подарком у порога? «Хеклер унд Кох» – с серебряной рукояткой – знатный подарок? Клагевитц не поверил бы в такое подношение, если бы однажды сам не оказался свидетелем такого «феномена». Известны были ему и исключения. Однажды – а шел тот самый 2015 год – он отправился в Ходжу. То была его обычная поездка, он ездил туда раз в месяц. Его сотрудник-афганец уже сложил багаж в «тойоту», а Клагевитц, как было заведено, проверил, на месте ли его большой чемодан с «мирной трубкой» (так старший офицер отряда, который нес службу в Ходже, называл небольшие подношения талибам), как тут ему этот самый офицер, капитан Х, и позвонил: