Кабул – Донбасс

Мухаммад покачал головой, не дослушав, что же нарушит его добрый джинн.

– Возьми лучше офисного таджика, он дрожит как лист, но еще рассчитывает, что талибы не овладеют Панджшером.

– А ты, оказывается, добрый дейханин…

Клагевитц рассмеялся. Мухаммад только теперь учуял запах алкоголя. Пиво.

– Пиво оставите?

– Ты интересуешься нашим пивом? Значит, ты жив. Нет, конечно, бундесвер все возьмет с собой. Оно подотчетное. А я тоже не оставлю, я свое допью до последней капли. А ты, раз так решил, то уезжай обратно к Умарам. И еще: держи имя и адрес моего знакомого. Через месяц приезжай сюда, в Кабул, найди его – он будет строить дома и дороги при всякой власти. Поможешь ему, и тебе талибы место помощника министра горного дела дадут. С твоими-то знаниями и опытами… Немец расхохотался, и его смех разнесся по площади, где толпа продолжала голосить, обсуждая смерть трех юношей, задавленных неподалеку.

Мухаммад снова не удивился, услышав про какого-то знакомого и про талибов. Нечто главное ему уже становилось ясно.

– Пошли в офис, – предложил немец и повел афганца под руку. Там он усадил Мухаммада в кресло, распахнул окна, так что в комнату ворвался жар, и наказал таджику с лицом каштана нести чаю с лавандой.

Напившись чаю, афганец отставил чашку, проведя ею по столешнице, расчерченной под шахматную доску, и уперся острыми локтями в наборный прохладный камень.

– Скажи мне, немец, что это такое, когда в тебе одном разные «ты» и служат то одному, то другому, то врагу, то врагу врага, а сами живут друг в друге без ссор, эти сто близнецов.

– Конечно. Это же классика немецкой науки – расщепление личности. У нас это сплошь да рядом, золотой хлеб для Фрейда с Юнгом. Это врачи такие были. И если бы мы здесь задержались у вас, то и у вас бы такие завелись, лет через десять.

– И как, лечат «таких?»

– Я лечусь пивом. А там – кто их знает…

– Странные у вас люди тогда.

– У нас люди странные, а у вас – вся страна расщеплена, как дерево после молнии. Может быть, лучше было бы для вас, если бы русские победили и устроили бы советскую власть плюс электрификацию всей страны. Ты умный, опытный, еще не конченый человек и не старик. Поэтому я предложил взять тебя, не конченого, в Германию. Хотя твой подельник, который послужил злодеям, очень нужен здесь моим начальникам, Мухаммад. Только я тебе этого не говорил.

Но афганец не услышал подсказки от немца. Ему помешало жгучее чувство, которого он давно не испытывал. Это была обида. В нем очнулся гордый пуштун, увидевший в добром огромном джинне европейца, который вздумал высокомерно судить о древней стране! Ведь не зря учил мудрец мудрецов Керим Пустынник, что не быть миру на земле, пока не отыщется единство человека с самим собой, пока не установится общность сущего временного с Джинном моста, с вечным вневременным в самом человеке, пока не сгорят в горниле его родного Афганистана немецкие да американские, русские да китайские ереси. До той поры не быть миру, а быть – аду. В том – величие их страны! В том – особенная роль их Стана в мироздании. Потому он и расщеплен, как древо жизни ударом Божьей молнии.

– Уезжай, немец. И запомни – вы с умными вашими машинами, с вашими врачами, фройдами и унгами, не возвыситесь над нами.

– Это почему? – изумился и показно насупился Клагевитц. Такого от Мухаммада он не ожидал.

– Как это объяснить? Я попробую. Мне помогут объяснить русские. В них осталась мудрость. Они знают про всемогущего джинна, чья смерть спрятана на кончике иглы, а игла та – в яйце, а яйцо – в гнезде коршунов. Гнездо – на самой вершине горы. А гора – у нас. Это о вас, герр Клагевитц. Гора – в Кандагаре. Или она – в Чатрале. Или в Бадахшане.

Недобрые слова нашел Мухаммад для своего доброго джинна, и не к месту, и не к часу. Произнес их Профессор и сразу же пожалел о сказанном. Немец, прежде благодушный и веселый, задумался, погрустнел и не возразил афганцу. Но задумался он не про иглу и коршуна. Думал молча, потому что с афганцем ему не хотелось делиться своими сомнениями. А сомнения охватили его и принялись глодать, как глодают бродячие псы кость с мясом, оставленную трактирщиком без присмотра. Еще вчера он видел замысел военных и политиков, своих и союзников. А сегодня перестал видеть. Зачем понадобилось американцам так нелепо кинуть президента Гани, он сообразил. Зачем американский полковник из военной миссии в Кабуле загодя поручил немцам опекать бывшего смертника-диверсанта Мухаммада Профессора с опытом, которому могли бы позавидовать бойцы «Бранденбурга–18», Клагевитц тоже догадался. А раз догадался, то и всю историю с уйгурами Умарами объяснять не надо. Где уйгуры, там Китай. Да, американцы готовятся всерьез осложнить жизнь китайцам, а заодно узбекам, таджикам и туркменам за то, что те слишком подружились с поднебесниками… Когда армия оставляет территорию разведке и таким парням-диверсантам, как этот черт-афганец, соседям хорошего ждать не приходится. Но чего он не может взять в толк – на кой дьявол это его Германии? У Германии и с узбеками, и с таджиками все ровно, там бизнес. Там хорошие позиции у фондов, один Конрад Аденауэр чего стоит. А институт Гете! Да и с китайцами немцу ссориться зачем? Так что дело в ином. Неужели союзники задумали по-взрослому поссорить Азию с китайцами? А что, если и с русскими? Но это глупо и опасно. Так считал Клагевитц. Глупо и очень опасно для Германии. Для его Германии. С русскими не следует ссориться всерьез. И ему непонятно, как мог немецкий посол в Кабуле на его прямо в лоб пущенный кулак вопроса пожать плечами и, как само собой разумеющееся, ответить: «А как иначе… Тут большая политика. Либо мы, либо они». Поднял указательный палец, умник, дипломат хренов! Начал песню про ценности петь. Про русских, которые – кость в горле. Он бы еще средний палец поднял! Придурок. Такому Клагевитц даже возражать не стал. Забыл про «сорок пятый?»

Возражать он не стал, но запомнил поднятый палец дипломата. Поэтому не стал он оспаривать мысль устата Мухаммада, горькую, как австрийский шнапс, исполненный на лаванде. Что, если в самом деле случится так, как гласит русская притча? Что, если здесь она, игла, на кончике которой жизнь немецкого джинна?

Гигант-бородач поднялся со стула, подошел к окну и закрыл его:

– Ух, духота как в зиндане. Да? Дойчланд – фюр иммер, устат Мухаммад. Оставайся. И не потеряй адрес.

– Я не забуду твою доброту, Христоф. И не потеряю адрес. Только и ты помни – я обязан тебе, но не твоему человеку.

Так они расстались. За таджика Мухаммад просить не стал. Он вернулся в Кундуз и не увидел, как талибы зашли в Кабул. Он не стал свидетелем того, как бородачи муллы Якуба и хананисты заняли особняки бывших чиновников и как они дали убраться американцам и немцам, и как на город обрушились облавы, стоило последнему борту унести в небо горе-завоевателей.

Профессор оказался в столице лишь через месяц, в середине сентября. В городе мало что поменялось, так что афганцу мерещилось, будто вот-вот из-за угла появится огромный бородач в смешных, женского размера, кроссовках. Но офис был пуст, талибы так и не заняли его. Таджика с лицом печеного каштана там тоже не было. Профессор встретился с человеком Клагевитца. Это был сотрудник из миссии ООН, немолодой киргиз из Бишкека. Он назвал себя ничего не говорящим именем «Бек». Это как Иван. Хотя нет, за время, проведенное в России, Мухаммад редко встречал Иванов… Все больше Искандеры, Владимиры, Павлы. Попили чаю, «обнюхались». Киргиз, хитрый, умный, плосконосый, Мухаммаду пришелся не по душе, он глядел прямо в глаза, не моргая, словно следователь. Но пообещал дать работу по специальности и ему, и его уйгурам. «Твою бригаду будут расширять», – сообщил человек. «Уйгурами?» – уточнил Профессор. «Поглядим», – последовал ответ. Афганца во время разговора не покидало подозрение, что киргиз из миссии ООН знает, кто такой на самом деле Мухаммад Профессор и что бригаду расширять будут теми еще специалистами… Впрочем, в этом не было бы ничего удивительного, если допустить, что Клагевитц оказался его добрым джинном не случайно. Вспомнилась фраза Клагевитца о подельнике Мухаммада, вспомнились слова таджика про уважение. В задумчивости Профессор вышел на воздух и двинулся по улице наугад. Ноги сами повели его к той самой площади, где его едва не превратил в кашу американский бронетранспортер. В небе уже начинали густеть сумерки. «Закат солнца здесь совсем не такой, как в Кельне. И не такой, как дома», – почему-то подумалось ему. Оглянувшись, он обнаружил себя возле спиленных чинар. Ему остро захотелось найти тот росточек, ту самую веточку и убедиться, что она за месяц окрепла. Сила – вот что главное. Сила и справедливость. Мухаммад обошел по часовой стрелке пеньки, а потом, не найдя веточку, двинулся против часовой. В тюрьме «Оссендорф» во время прогулок заключенные бродят против часовой, потому что там еще не приняли ту распущенность нравов среди мужчин, которая прижилась среди кельнцев на свободе. По часовой на прогулках положено ходить геям. Значит, не свобода – главное… А ростка не было. У каждого пня Профессор нагибался и шершавой ладонью старался нащупать ветку жизни, не доверяя зрению. Иногда он садился на корточки и водил обеими ладонями сразу. Наконец, рука наткнулась на неровность, на сучок. Это был обломок той самой ветки, вырвавшейся из чрева чужого пня. Осознав утрату, Мухаммад опустился наземь и заплакал. Плакать слезами его тело давно уже разучилось, и он загоревал внутри себя, без рыданий, без росы. Так он сидел и сидел, пока его не вырвал из забытья резкий трехкратный гудок клаксона. Большая черная машина стояла неподалеку. Мухаммад обернулся на звук. Затемненное стекло опустилось, и в проеме окна показалось лицо, которое афганец узнал бы даже во мраке ночи. Это был Черный Саат.

– Узнал меня, дервиш? – воскликнул бывший командир. Или не бывший?

– Что ты в земле потерял, Профессор? Иди сюда, сам Аллах послал мне тебя. Слухи дошли до меня, что ты в Кундузе. А ты вот тут, протираешь нашу землю, нашу печень человечества. Так ведь нашу страну назвал тот русский щелкопер, которого мне не дал придавить старый предатель Керим? Веришь мне, что увидеть тебя здесь – это самое лакомое лакомство, это халва для моего сердца, отвыкшего от сладости.

В устах того, кого Мухаммад помнил непримиримым и опаснейшим боевиком, слова о сладости, произнесенные веселым голосом, прозвучали странно. «Да, это чудо, это знак небес, конечно», – согласился Профессор, в чьей груди, однако, встреча с Саатом не уняла тоски от расставания с надеждой на силу росточка. Встреча – знак, что не сойти ему с пути войны и смерти? Он поднялся с земли, оказался в машине, а затем – и в Кабуле, в том особняке, где жили Саат с Чеченцем. Весь вечер, весь кабульский вечер, а там и черный до синевы ночной час были отданы рассказам – меньше о тюрьмах, больше – о том, что произошло с августа и еще произойдет. Говорил Саат, а Мухаммад слушал и слушал. Он был удивлен тем, сколь сильно изменился его командир, каким красноречивым и многословным стал старый террорист. В самом деле, Саат увлекся рассказом о новом могучем замысле, ради которого Аллах отменил их прежнее дело. Замысел, в который он хочет посвятить Мухаммада, потому что не найти равного ему по опыту и знаниям. «Мне нужен такой верный спутник на пути к гуриям. Втроем мы совершим то, о чем и Назари не мог помыслить», – подняв оба указательных пальца вверх, торжественно произнес Саат, взойдя на вершину собственной речи и оттуда, свысока, устремив на Мухаммада взгляд черных блестящих глаз. Он был уверен в согласии. А то зачем бы Аллах сохранил жизнь его ученому бойцу? И тут произошло неожиданное. Профессор подал слабый голос и сказал своему эмиру, что не пойдет за ним. «Прошлое оставим в прошлом. У каждого из нас свой путь». Властный Саат, которого родство с самим Одноглазым Джуддой вознесло на верхний этаж сетевого террористического муравейника, оказался к отказу не готов. Он был ошарашен и унижен перед Чеченцем, и это отразилось на лице, невольно принявшем детское и даже девчачье выражение. Его охватил гнев, на миг лишив дара речи. Крупные губы сложились в трубочку и приоткрылись, грозные брови собрались на лбу, нос побагровел. Придя в себя, Саат обвел языком губы, пересохшие от возмущения. «Неблагодарностью платит нечестивый. Нет другого пути у единожды присягнувшего. Есть одно стоящее дело, а твое место – здесь, подле меня», – высокопарно произнес он, исподволь поглядывая на то, какое впечатление эти слова произвели на Чеченца. Тот во время всего разговора с любопытством рассматривал Профессора и непрерывно вращал в обеих руках одновременно цветастые кубики.

– Подумай еще раз, и подумай хорошо, Мухаммад. Если я тебе решил доверить тайное дело, то не для того, чтобы тебя отпустить, не для того, чтобы опасаться твоего языка. Нужен ли язык Профессору, забывшему дружбу? Когда-то я допустил ошибку, не сделав этого с предателем Керимом, но теперь меня не смутит ничья седина, – слукавив, решил угрозой усилить впечатление Саат. Но Мухаммад остался непоколебим. Он не испытал дрожи перед младшим братом Одноглазого Джудды. Поднявшись в полный рост и выпростав правую руку в сторону ворот дома, он напомнил, что пришел сюда гостем. А если хозяин соскучился по крови, то он может отправиться в Сирию или в Палестину.

Услышав эти слова, рыжебородый Чеченец вдруг добавил: «На Украину».

– Что? Куда? – переспросил Черный Саат.

– Или на Украину. В Донецк. Возьми нож и поезжай туда резать неверных, – с усмешкой пояснил молодой человек. Он будто бы встал на сторону Мухаммада.

– Зачем?

Саат был сбит с толку. Чеченец получил от такого зрелища удовольствие. И он продлил себе это удовольствие:

– Наш гость – дальновидный воин. Он уже оценил ситуацию и понял, что наше с тобой дело – это именно наше дело. Не просто же так мы день за днем, месяц за месяцем изучаем книги, набираем мастерство. Наше дело так же относится к взрывному делу, как… как алгебра комплексных чисел относится к арифметике натурального ряда. Наш гость, устат Мухаммад, не просто так зовется профессором… Он, конечно, знает, что такое комплексное число и в чем его отличие от натурального.

Снова насладившись впечатлением, которое его похвала произвела на Саата, Чеченец решил, что довольно, и перешел к похвале Саату и себе:

– …Наше дело – это наше дело, потому что только тебе и мне по силам его совершить, только ты и я смогли подняться до высшей математики, до «кубика мозгов». Устат Мухаммад, хочешь попробовать пересобрать вот эту штуку? Задача поначалу простая – каждая сторона должна иметь один цвет.

Чеченец протянул на ладони кубик Профессору, но тот прикрыл веки, показав, что не желает брать в руки игрушку. Жест, как он сам увидел будто со стороны, был не его, а Керима Пустынника.

Рыжебородый усмехнулся:

– Вот видишь, устат Саат, мы – избранные. Мы – семена нового великого народа, грядущей могучей цивилизации. Так ведь? А наш гость – профессор в своем деле, но здесь он – даже не ученик, он даже не мюрид и уже не станет равным нам. Взрывы, ножи, кровь – это примитивное оружие. Это – отстой. Наша тема – взрывать мозги. Вот это – настоящий путь к победе. Но для того, чтобы быть в нашей теме, нужны новые мозги и новый словарь. С тобой произошло чудо, ты омолодился в узилище, – без ложной скромности, благодаря мне. А еще мы с тобой обладаем нужным химическим составом духа, в нем есть в достатке цинизм и энергия, азарт игрока, а в нашем госте еще много честности и утомленности. Он принял их у тех, с кем боролся, эти молекулы русского духа. Русский дух подлежит искоренению. Но я прошу тебя, устат, не гневайся на гостя. Уважаемый профессор – достойный воин ушедшего века. Вероятно, ему нужно время, чтобы оценить широту твоего предложения. Отпустим его насладиться сном в доме друзей. Каждому свое, как говорили когда-то настоящие немцы.

Как ни странно было это наблюдать Мухаммаду, Черный Саат прислушался к словам молодого товарища и даже остался ими так доволен, что кровь отошла от его носа, а брови откатились от переносицы.

Мухаммад переночевал на перинах в большом доме бывшего чиновника. «Бросить кости» тут наказал Саат, и Профессор не стал ему перечить в этом. Никогда его тело не знало ощущения невесомости, а тут познало его, утопая в перине. Странное ощущение – не вполне достойное смертника. Это было хорошо – ощутить себя не смертником. Но тут ему вспомнился Керим Пустынник. И стало не по себе, стало тревожно. Он открыл глаза – не войдет ли в его покои коварный Саат или рыжебородый черт с ножом… Как сказал рыжебородый? В их химии в достатке цинизма?

Поутру Чеченец вызвал водителя, и Мухаммада отвезли в Кундуз. Оба хозяина вышли проводить гостя, и на пороге между ними состоялось прощание, прежде чем кортеж, составленный из трех черных автомобилей, тронулся – Мухаммаду дали в сопровождение охрану. Черный Саат, как ни в чем не бывало, приобнял Профессора и, со всей лаской в голосе, на которую был способен, сказал, что старый товарищ ему необходим для великих дел, а строить дороги – удел тех, кто не прошел университета Зии Хана Назари…

По пути до Кундуза у Мухаммада была вечность, чтобы снова подумать о замысле Черного Саата и его нового молодого товарища. Этот Чеченец едва ли намного моложе того Мухаммада, который когда-то оказался с Черным Саатом среди боевиков Одноглазого Джудды… Но прохвост с кубиками, мельтешащими в руках, гораздо опаснее того, бывшего, молодого Мухаммада. Ласковый тон Черного Саата должен был внушить Мухаммаду нынешнему опасение, что, покинув дом хозяев, гость может оказаться жертвой острого ножа, пули, подрыва… Но отчего-то он не опасался бывшего командира. Зато рыжебородый поселил в нем и страх, и тревогу. Тревогу от неясного. К какому поколению он относится? Чьим семенем он себя возомнил, что поучает опытного Мухаммада и насмехается над самим Саатом? Кто вселил в него такую уверенность в себе? Кубик? Или та сила, которая называется гаджетом? Саат назвал его властелином компьютеров и машинного разума. Что может сделать с человеком сила, без которой уже не обойтись, но которая внуку позволяет возвыситься над дедом, сыну – над отцом? Что она может совершить с человеком, возомнившим себя ее властелином? Уйгуры Умары, мрачные, как скалы Чатрала, и те забывают про многое, погружаясь в экраны своих телефонов, и снисходительно глядят на Мухаммада, когда он просит их установить ему мессенджер, в очередной раз «слетевший» из-за его неловкости.

А что это за новое оружие, имея в руках которое Саат с Чеченцем грозятся вспять поворачивать армии и принуждать к капитуляции миллионы? «Я уже сейчас в тысячи раз богаче вас, достойный профессор смертников. И многих других. Я заработаю большие деньги и открою дело, открою банк, где буду торговать мемами, вирусами и средствами против них. Мы с Саатом станем самыми влиятельными людьми, влиятельнее Илона Маска», – кичливо заявил рыжебородый наглец. Мухаммад не знал, кто такой этот Маск, однако поостерегся переспрашивать у молодого человека. Наверное, кто-то из клана Ротшильдов, о которых очень давно рассказывал сам Зия Хан Назари… «Самое главное сейчас, на этом этапе – сломать русских. Для их мозгов мы здесь готовим специальную операцию на Украине. А вы посмотрите, как оно разрушит изнутри веру русских в себя, в то, что они вообще – есть. После этого мы разберем русских на составляющие и пересоберем заново, в нерусских, в антирусских, а белые наложат на все русское приговор всемирного суда». Это станет первым применением глобальваффе. Так и сказал по-немецки: глобальваффе. «Вы услышите об этом, уважаемый профессор. Вы услышите, сидя в стройконторе где-нибудь в Бадахшане или в Кундузе, услышите и пожалеете, что наша с устатом слава и наши деньги миновали вас, и это было ваше заблуждение»… Наглец. Но что значит, разбирать русских, пересобирать русских? «Пересобирать мозги» – так это назвал Чеченец, указывая на кубик. Какая самонадеянность! Мухаммад представил себе, как рыжебородый, усмехаясь, берет на одну ладонь его мозг, похожий на большой грецкий орех, освобожденный от скорлупы, а на другую – голову таджика, помощника Клагевитца, и меняет одно его, Мухаммада, полушарие на таджикское. Орех – на каштан. И его беспокойство сменилось ужасом. Ужасом перед Чеченцем, не перед Саатом. Но он справился с видением, усилием воли воскресив в памяти Пустынника. У старика Пустынника вокруг пояса всегда имелась при себе бечева с гайкой. Она была обернута вокруг его пояса, и он умел во мгновение ока раскрутить ее и точным движением уложить всякого, кто встал на пути. Мог бы – и Саата. Мог бы – и Чеченца. Но, что гораздо важнее имевшейся у Керима бечевки, было оружие его особенной веры в связанность великого и ничтожного. Никакие кубики Чеченца не властны были бы и не будут властны над его сознанием. Значит, против Чеченца оружие есть. А против Керима – нет, потому что никакими пересборками рыжебородому и Саату не добраться до Джинна моста… Или добраться? Снова в Мухаммаде вспыхнул страх сомнения. В рыжебородом нет ни капли почтения к возрасту и к опыту. Он убежден в силе своего кубика и, даже более того, – в своей непобедимости и неистребимости. Он опасен по-настоящему, а грозный Черный Саат выглядит учеником при нем… Что, если рыжебородый познал адскую науку, как добраться до Джинна моста и рассеять его на молекулы? Как цельное, неделимое разъять, изъяв из него формулу подобия великого ничтожному, космоса – атому?

Так думал Мухаммад, ставя и ставя себя на место Пустынника. Кортеж уже подъезжал к Кундузу, и он сумел успокоиться. А, успокоившись, стал припоминать, что именно Саат с Чеченцем успели рассказать об их оружии. Саат обмолвился об универсальном ключе к «пересборке народов», назвав его «ключом Справедливости». А Чеченец пояснил, что есть две силы, которые противоречат друг другу. Это Вера и Справедливость. Они задают шизофрению у всех неверных. У всех, кроме русских. Человек Запада всеми силами избавляется от Веры, чтобы повысить свою устойчивость к собственной хрупкости твердого тела, к неминуемому саморазрушению от столкновения Веры и Справедливости – он даже пытается создать «бесполое существо», чтобы уравниванием прав подменить Справедливость. Он хотел бы убрать потенциал «разнополовой агрессии». У русских мозги другие – это густой мед, он перетекает из одного состояния в другое, гнется, а не ломается. Его на Веру и Справедливость не расколоть. Зато ему нужна Правда. Она почти как Вера и Справедливость, на Правде его можно поймать, разобрать на молекулы и пересобрать. Китаец тоже не прост, как сейфовый наборный замок. Не было в его шифре идеи Справедливости, зато теперь туда протиснулась идея Благополучия. А за ней придет и Справедливость. Так что китайская тактика ждать трупа врага на берегу реки больше не прокатит, китаец скоро сам уже проплывет трупом…

Вспоминая разговор, Мухаммад размышлял не столько о его сути, сколько о природе воздействия Чеченца на своего бывшего командира. Не гипноз ли? Зря они, что ли, помянули Фрейда? В немецкой тюрьме он часто слышал про гипноз, с помощью которого гуманные доктора стараются перевоспитать воришек и наркош. И про еврея-хитроплета Фрейда, эту дьявольщину придумавшего, тоже слышал. Но то – воришки… Профессору было удивительно услышать из уст Черного Саата про «пересборку народов». Нет, в простаках Саат никогда не числился, но прежде за такое сам мог кого помоложе и в зубы ткнуть, типа, не умничай. А еще удивительнее было наблюдать за тем, как этот боевик надевает на себя чалму своего старшего брата Джудды и мнит себя стратегом, каким был тот. Выходит, на тщеславии его «подловил» рыжебородый! Вот кто у них бросает игральные кости.

Вспомнилось и то, что Чеченец рассказал про другое оружие, которое назвал мемами. Это оружие тактическое, пояснил он. Мемы конструируются под различные иммунные системы – можно под китайца из провинции Хайнань, можно под башкира из Баргузина, можно под русского из Великого Новгорода, а можно под русского из Новгорода Нижнего. Можно под француза из Гаскони. Главное – собрать такой мем, который преодолеет иммунный щит сознания, заберется туда и будет там работать на энергии духа, направлять ее на то, чтобы она не пропускала туда надежды на единение и прочие сигналы, которые тот, кого Чеченец назвал словом «оператором», сочтет лишними. Цели задает оператор, а мемы создает его, Чеченца, умная машина. Иммунные щиты разные. Есть на сильных, типа, свободных людей, на всяких интеллектуалов, умников, мнящих себя самостоятельными единицами – в таких запустить мем совсем не сложно. («Это у нас называется „поймать на Эго“, – пояснил Чеченец, а Мухаммад отметил про себя короткий взгляд, который рассказчик в тот миг бросил на Саата), – наш мем этих берет в легкую так же, как коронавирус первыми сгреб тех гордецов, кто считал, что умнее Бога, закаливался, бегал по утрам и ходил в тренажерный зал. А можем дать запрос машине на мем-вирус для других, для слабых, податливых к слухам, скромных. Можно – для женщин – торговок на туркменском базаре, а можно – на медсестер в больницах Москвы. Есть на узбекских солдатиков и на немецких полицейских, есть на трудовых мигрантов в России и на сирийских беженцев в Европе. И для вас, южан-афганцев, есть свой мем. Знаете, какой, устат Мухаммад? Я это назову „мем Малалай“[52]. Или „мем мести британцам“. Такой мем нам выдала машина. Фокус в том, что наша Система подстраивается под любую фишку со „Справедливостью“. Поэтому британский спецназ снова и снова совершает у гильмендского камня[53] ритуальные убийства старейшин и детей. Все это есть вот здесь», – и Чеченец указал на коробочку с рожками. Мухаммад тогда не сразу сообразил, что он имел в виду. «Все в книге, а книга есть у нас», – поправил его Саат. И пояснил, что может понятнее объяснить гостю суть мема, их тактического оружия. Он вспомнил про старых знакомых – Логинова, которого назвал тем самым гордецом, которого следует поймать «на эго», и Балашова – этот слабак, и к нему надо подобрать «мем добра». И то и другое станет делом несложным, похвастался Саат.