И это не точно

Не успел я додумать свой героический план, как получил мощный удар в челюсть. Пол качнулся перед глазами, а в ушах зазвенело.... Когда ты падаешь, в какой-то момент кажется, что ты летишь, а потом… а потом… разбиваешься о землю… Дальше было все смутно: удары, крики, звон разбитой посуды. Станислава надо мной лежащим на полу. Кладет свой маленький пальчик мне на губы: « Ни каких больше служебных романов…». А может мне это почудилось ?… И вдруг, как ураган, как ледокол в бушующем море – Василий Иванович Малышев. Его большие кулаки рассекали воздух, а противников разметало по залу, словно осенние листья. Одного он поднял за шиворот и с силой приложил о стол, другого отпихнул так, что тот кубарем полетел в угол.

– Вы быдло поганое, к женщине лезете! – рявкнул он так, что дрогнули даже стены.

Когда драка закончилась, а охрана наконец вбежала, мужики выглядели так, будто по ним проехал танк. Горе-«зазихатели» быстро ретировались, исчезли из ресторана резко и не заметно… Василий Иванович поправил пиджак, усадил нас обратно и, как ни в чем не бывало, отломил кусок пирога.

– Ешьте, ребята, – сказал он спокойно. – Война войной, а ужин по расписанию…

И я понял: под его крылом можно было не бояться ни драки, ни самой жизни… ни пространственных аномалий…

Василий Иванович, со свойственной ему основательностью, открыл бутылку водки. Без тостов, чокнулись рюмочками, молча подняли их, взглянули друг другу в глаза и залпом опустошили … Водка прошла горячей волной по телу, растопив остатки напряжения и боли. Мир вдруг стал тёплым, добрым, полным скрытых смыслов и радости. Я видел, как светятся глаза у Станиславы, как невольно расправляются плечи у Василия Ивановича. В этот миг нам казалось, что всё, от простого ужина до бескрайних горизонтов жизни – принадлежит нам.

Смеясь, мы вспоминали детали драки, преувеличивая подвиги каждого. Всё плохое оставалось в прошлом, растворяясь в уютном полумраке ресторана, в запахах жареного карпа и свежего хлеба. Это был миг настоящего счастья, когда казалось: впереди только победы, а рядом – люди, на которых можно положиться… Я рассказал Малышеву как там в комнате на нас нахлынул страх беспричинный, сильный и неотвратимый. Малышев внимательно нас выслушал, многозначительно причмокнул и сказал: « Вы просто сбежали сами от себя… Страх это просто слово…, описание некого процесса. Нет никакого страха… ничего не приходит, потому что приходить нечему и негде… Ты просто думаешь эту мысль, а потом думаешь, что эта мысль пройдет. Это не пройдет, потому что проходить не чему и ничего с этим не сделаешь. И делать ничего не надо, ждать не надо, боятся не надо и думать, что не пройдет не надо. Вот так и изживаются страхи. Просто принимаешь, что это не закончится, что ничего с этим не сделаешь… ничего… Ну один страх запьешь таблетками или водкой, другой возникает еще круче… Страх все равно найдет к тебе дорогу и будет стучатся своим кованым сапогом к тебе в голову до тех пор пока ты его не примешь его …не сдашься ему… и все… И ты увидишь, что это пшик, программа … и нет у него никакой силы и не что тебя уже не будет триггерить…» Удивительно, мне не просто стало легче, а пришло какое-то новое понимание этой жизни… Малышев поднял руки: « Я поехал домой, на боковую, а вы можете продолжать. У вас завтра выходной…» Когда Станислава предложила мне сходить в ночной клуб, где играет нью-диско и клубная музыка, я сразу согласился. Что-то внутри меня жаждало этой ночи – яркой, беззаботной, полной света и звуков, которые заглушают любую печаль.

Мы зашли в клуб, и сразу же попали в другой мир. Мягкий неоновый свет скользил по залу, отражаясь в зеркальных шарах под потолком. Музыка была обволакивающей, в ней было что-то магическое: каждый бит казался сердцебиением самого пространства.

Станислава выглядела ослепительно. Ее бедра , обтянутые джинсами из тонкой материи, двигались так грациозно и естественно, будто музыка рождалась внутри неё. Я не мог отвести взгляд. Мы вышли на танцпол, и мир вокруг исчез. Я ощущал каждый её поворот, каждое лёгкое прикосновение. Станислава танцевала, как будто нет ни прошлого, ни будущего – только этот момент, только ритм, только мы. Я позволил себе полностью раствориться в этом ощущении, в музыке, в её движениях. Все заботы, тревоги, груз мыслей – всё исчезло.

Её волосы блестели в свете мигающих прожекторов, а глаза светились счастьем. Мы смеялись, двигались в унисон, поддаваясь потоку ритмов и света. В какой-то момент наши взгляды встретились, и в этом взгляде было всё: доверие, тепло, искренность. Под финальные аккорды медленного трека, среди мелькающих огней, я наклонился к ней. Наши губы встретились в поцелуе – нежном, но полным страсти, как сама эта ночь. Казалось, весь мир замер вокруг, оставив нас вдвоём, в объятиях музыки и света.

Эта ночь стала началом чего-то большего. Началом нас.

Мы вышли из клуба, и тёплый ночной воздух окутал нас мягким покрывалом. На улицах ещё гудела жизнь, но для нас всё это было словно вдалеке. Мы шли рядом, держась за руки, и время будто растянулось, давая возможность насладиться каждым мгновением. Станислава рассмеялась от какой-то моей шутки. Её смех был звонким, как лёгкая музыка и я поймал себя на мысли, что снова чувствовал себя таким счастливым…

Мы остановились у моста, где вода в Днепре отражала огни города. Станислава обняла меня, и мы снова поцеловались – медленно, нежно, под звёздным небом. Это был не просто поцелуй, это было обещание: что бы ни ждало нас впереди, этой ночи нам было достаточно, чтобы поверить в чудо…Она на секунду оторвалась от моих губ: « А как же больше ни каких служебных романов?»

И вдруг, какая-то влюбленная парочка проходила мимо. Девушка чтото эмоционально задвигала парню:«Какой то ты ветреный…»...

Через тысячу километров я почувствовал некий немой упрек моей Ажан и почему-то понял, что она уже не моя… Все мои переживания и тревоги наших с Ажан отношений разрешились за доли секунды, как по мановению волшебной палочки…

5. Черный лебедь появляется так же неожиданно как и белый писец…

Воздух тёплый, но с лёгкой прохладой, как дыхание воды, которая лениво катится под мостом. Ночной город сияет неоном, фарами машин, отражениями витрин, в которых пляшут отблески проезжающих мимо огней. Запах сирени и мокрого асфальта перемешался с дымом от кальянов и ароматами уличной еды. Где-то рядом шёпот Днепра, вечного и равнодушного ко всему, что происходит на его набережной…

Я иду со Станиславой. Её ладонь в моей, горячая, чуть влажная от танцев, от веселья.

– Ну и ночь, – она улыбается, волосы прилипли к вискам, глаза блестят от коктейлей и чего-то ещё… чего-то, что мне хочется назвать счастьем…

Я собираюсь что-то сказать, когда слышу голос позади.

– Станислава.

Голос не громкий, но в нём, как сказал бы Владимир Владимирович Маяковский: «гвоздей вязанка»… Я оборачиваюсь. Высокий парень в кожанке, с каким-то безумным беспокойством в глазах. В нём что-то от улицы, от подворотен…

– Иван, – говорит она. Голос её стал сухим, как будто мгновенно высохли все эмоции.

Она выпускает мою руку.

– Стася, – я перешел на шепот, и почему то я её назвал Стася – кто это?

– Это Иван, – отвечает она, но смотрит на него. – Мой бывший.

Молчание. Мне хочется встать между ними. Я чувствую, как напряжение сгущается, как воздух становится вязким.

– Мы можем поговорить? – спрашивает Иван. – Без него.

Станислава медлит. Затем поворачивается ко мне. Глаза её уже не блестят.

– Виталий, езжай домой. Мне надо… разобраться.

– Ты серьёзно?

– Да. Пожалуйста…

Я чувствую, как сердце проваливается куда-то в живот. Всё, что было тёплым, становится ледяным. Ночной Киев вокруг будто замирает. Даже шум машин становится далеким.

Я смотрю на неё, потом на него. В его взгляде – вызов. В её – стена.

– Хорошо, – говорю я. – Только не пропадай.

Она не отвечает. Уже поворачивается к нему.

Я иду прочь, вдоль Днепра. Глаза режет свет от фонарей. Пахнет рекой и чем-то горьким, как предчувствие. Шаги глухо отдаются в груди.

Я не оборачиваюсь. Но что-то внутри ёще надеется, что она крикнет мне вслед. Или догонит. Но нет. Только сирень, ветер с реки… и её «мне надо разобраться».

Такси…Я ехал молча… Шоссе выныривало из темноты под светом фар, как ленточка памяти. Всё, что было между нами, между мной и Стасей, прокручивалось, как старое кино без звука. Только гул двигателя и мои мысли…

Конча-Заспа встречала тишиной. Дом утопал в темноте, только свет от уличного фонаря вырезал контуры фасада. Пахло хвоей, свежестью. Ни капли от того киевского неона, ни следа клубного жара… Совсем другой мир…

Я открыл калитку, стараясь не скрипнуть. Привычным движением снял кеды, пробрался внутрь. Все спали… Тихо, будто и меня тут нет.

Зашёл в комнату, разделся в полумраке. Простыня была прохладной, подушка пахла лавандой. Я лёг. Закрыл глаза. Но сон не приходил. Станислава… Иван… Её глаза – те, в которые я глядел ещё час назад с уверенностью, а теперь не могу понять, что в них было. Сожаление? Решимость? Или… равнодушие?

Я ворочался. Сбросил одеяло. Потом натянул обратно. Думал, вставать, идти пить воду, но не хотелось будить никого. Тишина давила, как будто сам дом чувствовал моё бессилие…

В конце концов, я применил технику засыпания которую не раз применял еще на службе… Когда нужно быстро уснуть особенно в так называемой «отдыхающей смене» в караулке, где обычно ворочаешься, а уснуть не можешь, тогда закрываешь глаза и наблюдаешь некие линии, овалы, какие-то вспышки, я их называю общим названием «визерунки». Смотрю только их хаотичное движение и если вдруг появляются какие-то осмысленные образы, мысленно их «откладываю» и опять пялюсь на «визерунки» и… усталость победила. И я провалился – в серый, бесцветный сон, где не было ни Стаси, ни Ивана, ни даже меня самого…

Глава 10

6. А вы тоже любите качаться на качелях ..эмоциональных качелях?....

Я проснулся от лёгкого посвистывания ветра за окном.... Комната наполнилась ранним солнечным светом, пахло сосной, утренним кофе и чем-то домашним. Я медленно сел на кровать и понял: дома тихо. Слишком тихо.

Коллеги уже уехали. Вчера ещё обсуждали ранний выезд в Киев. Они и правда не стали будить. Оставили короткую записку на холодильнике: «Мы поехали. Не скучайте». Я усмехнулся, накинул рубашку и пошёл на веранду

Станислава уже сидела там. В тонком платье в пол, босая, с чашкой кофе. Свет мягко играл на её волосах, и она то и дело поправляла прядь за ухо. Лицо у неё было спокойным, даже отстранённым, как у человека, который давно принял какие-то важные решения.

– Доброе утро, – сказал я, присаживаясь рядом.

– Доброе, Виталий, – коротко кивнула она сделала глоток…

Мы молчали пару минут. Я наблюдал, как она медленно водит пальцами по своей бедру, как будто согреваясь от солнечного тепла и знал, что должен спросить.

– Станислава… а что с Иваном?

Она задержала взгляд на чашке. Ни раздражения, ни растерянности – только лёгкая тень на лице. Потом вдруг посмотрела на меня холодно, почти отстранёно, как будто я был учеником, нарушившим тишину лекционного зала.

– Виталий, знаешь… давай немного о работе, – И она задвинула целую лекцию, – Фред Хойл – известный британский астроном и космолог, член Лондонского королевского общества, в своей книге Evolution from Space писал: «Вероятность получения случайным образом 2000 ферментов в клетке, состоящей из 200 аминокислот в каждой – 10 в минус 40000-й степени. Даже если бы весь космос был органическим супом…»

Она говорила ровно, сдержанно, будто читала по памяти. Но в то же время была в этом некая магия, то как она касалась волос, медленно тянула слова, словно их вкус был важнее смысла. Я пытался уловить в её голосе что-то личное, но Станислава уходила всё глубже в цитаты.

– Даже одна молекула белка из 300 аминокислот – это 1 шанс на 2 умноженное на 10 в минус 390 степени…

– Ты не хочешь говорить об Иване? – мягко перебил я.

Она только улыбнулась уголком губ, не глядя на меня.

– Если применить теорию вероятности к этим молекулам… то даже слово “невозможно” останется недостаточным. Вывод только один – мы в матрице..в иллюзии, – закончила она.

Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Слова Хойла повисли между нами, как невидимая преграда. Станислава сделала последний глоток, медленно встала и не торопясь направилась к ступеням, ведущим в сад. Её лёгкие движения, словно у балерины, не излучали ни спешки, ни намерения уйти, скорее приглашение подумать. Или помолчать.

Я остался на веранде. Кофе остывал. Я пытался осознать, что только что произошло.

Она не ушла от вопроса. Она его испарила. Расщепила на атомы, как молекулы белка в её лекции. И всё же… я так ничего и не понял, она могла бы просто сказала: «Иван был мне дорог» или «Я больше его не люблю»…

Станислава стояла у дерева, касаясь ладонью коры. Солнце скользило по её плечам, и она снова поправила волосы, как делает это всегда – быстро, машинально, почти с вызовом. Я вышел к ней.

– Зачем ты мне всё это сказала? Про ферменты, белки, вероятность…

Она взглянула на меня. И в её взгляде впервые за всё утро промелькнула искра – не тепла, нет , но настоящего интереса.

– Потому что, Виталий, если ты думаешь, что чувства – это простая формула, ты ошибаешься. Их нельзя сложить, разделить, объяснить, как цепочки ДНК. Даже если бы ты был самой умной мартышкой на свете, ты бы всё равно не напечатал трагедию Шекспира случайно. Так и любовь. Так и мы с тобой.

Я хотел прикоснуться к ней, но остановился. Её лицо вдруг стало мягче. На мгновение.

– Я здесь, – прошептал я. – И не ради теорий.

Она усмехнулась, отвела взгляд и пошла к дому.

– Тогда завари ещё кофе, Виталий. Если хочешь остаться в этой истории, тебе придётся вариться в ней, как в органическом супе. Я стоял возле кофе машины, вглядываясь в мигающую лампочку. Казалось, каждая секунда длилась вечность. Она снова ушла. Не физически, а мысленно. В своих мирах, среди цитат, чисел, вероятностей. А я, как дурак, пытался достать её из этих глубин, чтобы почувствовать хоть что-то настоящее.

Эмоции бросали меня из стороны в сторону. Минуту назад я был уверен, что между нами есть что-то хрупкое, но живое. Сейчас всё выглядело как игра в одни ворота. В одну сторону – мои вопросы, мой взгляд, мои желания. В другую – её холод, её рассудительность, её молчание.

Когда я вернулся с кофе Станислава уже сидела на полу в гостиной, прислонившись к стене. Она смотрела в окно, где деревья качались на ветру, как маятник – туда-сюда. Туда-сюда.

– Вот кофе, – сказал я, присев рядом.

Она взяла чашку, кивнув.

– Ты выглядишь растерянным, Виталий.

– Потому что я не понимаю тебя. Минуту назад ты отстранённая, как астроном за телескопом. А потом вдруг говоришь так, что хочется остаться здесь навсегда.

Она молча пила кофе, потом медленно опустив чашку, посмотрела на меня. Глаза – не ледяные, а тёплые, будто в них пряталась буря. – Я не могу быть простой, Виталий. Ты должен это понять.

И в этот момент она приблизилась. Осторожно. Не как женщина влюблённая без остатка, а как та кто разрешает себе быть слабой на один короткий момент.

Поцелуй был не страстным, не торопливым – он был пробным. Как если бы кто-то коснулся мира впервые. Её губы были мягкими, холодными, но с каждой секундой я чувствовал, как в ней что-то оттаивает. Или может это я сам становился её частью.

Когда она отстранилась, в глазах – ни капли сожаления.

– Это ничего не значит, – сказала она, почти шёпотом… «Опаньки», меня разводят на эмоциональные качели… И я понял, что таким образом её наставник Малышев, который и дал ей это задание, проверяет меня на профпригодность к завтрашней работе… Хух. меня отпустило, а я почти развелся… Я приобнял её сзади, сделав легкий поцелуй в её изящную шейку… и шепотом сказал: « Передай Малышеву, что я в порядке!» . Теперь выдохнула с огромным облегчением Стася: «Наконец-то допер!»

Не буду описывать, что мы делали потом, так как у нас про фантастику, а не про это … хотя .. нет нет не буду…

7. Я с тобой. Что бы ни случилось..

Вечером мы все собрались за столом, чтобы наконец-то обсудить то, что произошло в Доме с химерами.

Станислава сидела рядом. Мы молчали. Не от неловкости, а от того особого умиротворения, когда слова не нужны. Я чувствовал как её взгляд иногда скользит по моему лицу и ловил себя на том, что улыбаюсь не осознавая этого.

Игнат и Виккронта выглядели как то иначе. Будто после всего пережитого их лица стали глубже, глаза – мудрее. Рядом с ними – Василий Иванович Малышев, наш руководитель, человек с внушительной сединой и голосом, в котором звучал опыт эпох. В доме царила почти магическая атмосфера – деревянные балки, мягкий свет, аромат травяного чая и запечённого мяса. Стол был заставлен: маринованные грибочки, копчёная форель, фрукты в карамели, сырная тарелка, бутылка коньяка и мятный ликер.

– Мы думали, что уже не выберемся, – говорил Игнат, глядя на пламя свечи. – Пространственно-временной разлом… это было нечто. Всё будто бы дрожало, как мираж.

Викронта кивнула.

– Нам пришлось буквально построить пространство заново, в уме. Как будто представить каждый угол, каждый сантиметр и наложить мысленный чертёж на ускользающую реальность. Мы держали структуру, пока она не «согласилась» вернуться.

– А я, как старый инженер, просто стоял и верил в вас, – усмехнулся Василий Иванович, наливая себе коньяк. – И, возможно, именно вера сработала как катализатор.

За столом все говорили возбуждённо, с жаром. Кто-то хлопал по плечу, кто-то смеялся, но в воздухе витало что-то большее. Чувство того, что мы пережили нечто великое, даже необъяснимое.

Я смотрел на Станиславу. Она смеялась, её зеленого цвета глаза сверкали, отражая огни свечей. Когда наши взгляды встречались, я будто проваливался в неё, в её душу. В каждом её движении была нежность, в каждой улыбке – ответ.

Она легонько коснулась моей руки под столом – короткое, почти незаметное прикосновение, но в нём было всё. Мгновение длиною в вечность.

Ночь медленно опускалась на лес, и за окнами разливалась темнота, густая и звёздная. В доме было тепло, будто сама реальность старалась не впустить к нам прохладу и тревогу.

После ужина мы расселись в гостиной: кто-то на мягких креслах, ктото прямо на ковре, с пледом и бокалом в руке. Станислава устроилась рядом, прижавшись ко мне плечом. Её волосы пахли лавандой, и я чувствовал, как с каждым её вдохом моё сердце бьётся чуть громче.

Игнат снова заговорил, его голос стал тише, как будто он боялся, что тьма за окнами подслушивает:

– Дом с химерами был лишь одной из точек. Разломы, похоже, начинают множиться. Пространство реагирует на эмоции, на страх, на боль. Возможно, это отражение наших внутренних миров…

Викронта добавила, пристально глядя в огонь:

– Мы не просто восстановили комнату. Мы сделали это вложив в неё намерение. Мысленно простроили её такой, какой она должна быть. Эмоции и память стали кирпичами реальности.

Василий Иванович выдохнул, медленно:

– Нас ждут перемены. Мы должны быть готовы. То, что случилось – лишь прелюдия.

В этот момент Станислава взяла мою ладонь в свои пальцы. Она не сказала ни слова, но её взгляд говорил больше: «Я с тобой. Что бы ни случилось».

Мы поднялись на второй этаж, в комнату с видом на ночной лес. Окно было распахнуто, и лёгкий ветерок шевелил занавески. Мы сели на кровать и я смотрел как луна рисует на её лице серебристые тени.

– Ты ведь чувствуешь, что всё меняется? – прошептала она.

Я кивнул.

– Но если мы вместе – это уже половина победы.

Она улыбнулась, обняла меня, и в этот момент я понял: в этом новом, зыбком мире, где пространство подчиняется мысли, наша любовь – это самая устойчивая реальность.

8. А что в сухом остатке…

Я лежу на спине, глядя в темноту потолка, а Станислава дышит ровно и спокойно у меня на груди. Её волосы щекочут кожу, пахнут полынью и лавандой. Я слышу, как тикают часы в соседней комнате…

Мне кажется, что Стася – якорь, удерживающий меня в этой реальности. Или, наоборот, страж, охраняющий границу между мирами. В её дыхании – мир, покой, то, что я защищаю, то, за что я готов сражаться и умирать… Я обнимаю её крепче, как будто боюсь, что она может исчезнуть, раствориться в этом зыбком слое бытия…

Сегодня коллеги сражались с локальным искажением реальности… Уровень реальности там колебался на грани разрыва, и только слаженная работа команды помогла стабилизировать поле.

Стася рядом… такая классная… Словно подтверждение того, что всё это не зря. Что каждый день борьбы и риска стоит того, чтобы просто лежать вот так, в тишине, и чувствовать, как она дышит.

Я не знаю, что будет завтра. Возможно, очередная нестабильность, новое задание, очередной риск. Но сейчас – всё по-настоящему. Она – реальна. Её дыхание, её вес на моей груди, её покой. И я тоже реален, потому что она здесь.

Ночь укутала нас тёплым, бархатным молчанием. Тишина мягкая, как шелк, наполняла комнату. Станислава. Моё солнце, моя вечность. Как странно звучит это имя, когда произносишь его в тишине ночи. Оно красивое, сильное, гордое – как статуя, как героиня старинного романа. Но…

"Стася" – это слово всегда застревает у меня в горле. Не потому, что оно нехорошее. Просто… оно как чужое пальто: вроде подходит по размеру, но не твоё. Оно слишком простое, слишком обыденное для неё. Стася – так зовут многих, а она ведь одна на миллион. Уникальная. Неуловимая. Моя.

Я повернул голову и посмотрел на неё. Она спала спокойно, с лёгкой улыбкой на губах. Словно знала, что я сейчас думаю. Станислава… Нет. Завтра утром я скажу ей иначе.

Я буду звать её Лава.Так нежно, тепло… Лава – не имя, а прикосновение. Ни у кого больше не будет такого имени. Только у неё. Только у нас.

Я улыбнулся, поглаживая её по плечу. Пусть спит. Завтра начнётся наша новая маленькая история – с имени, которое будет только нашим-Лава.

А мир держится. Пока мы вместе – он держится. Но даже в такие моменты покоя остаётся послевкусие. Тонкая, почти невидимая ниточка тревоги, как будто что-то недосказано. Не всё завершено. Мы закрываем аномалии, гасим всплески, но ощущение, что кто-то или что-то всё время пытается проникнуть в этот мир, остаётся. Как будто за кулисами кто-то пишет другой сценарий – и только наша работа мешает ему вступить в силу…А может и не нужна ни какая борьба ? А может нас ждет ,что то лучшее..?.. и это не точно..

Глава 11

Э п и л о гСтарушка

Сижу в своём старом кресле – том самом, что мы с покойным Виталием купили в 2025-м. Оно поскрипывает, как мои кости, но держится. Белоснежный крем, чуть дрожащая свеча в виде цифры «92» – двойка предательски накренилась набок, как будто и она старая, как я. Огонёк на её вершине потрескивает, будто шепчет мне: «ещё держимся…».

Комната полна голосов – визгливых, щебечущих, громких… Внуки, правнуки… Боже, сколько их… Всё бегают, носятся, кричат, как будто бы не видят, что я хочу просто тишины. Удивительно, как можно быть такими шумными, когда жизнь ещё не успела стать тяжёлой. Один только Сергей – мой любимый внук. Ему тридцать, но в нём столько такта, тепла… Всегда рядом. Он понимает, когда мне нужно слово, а когда – молчание.

Он тихо подошёл, кивнул, и я сразу поняла: всё приготовил. Из шкафа, он достал бутылку моего любимого французского коньяка. Настоящий, выдержанный. Налил рюмочку… Я взяла рюмку и, не спеша, сделала глоток. Сначала – тепло. Потом – обволакивающий вкус: мягкий, бархатистый, как старый шёлковый платок… В нём медовые ноты, немного ванили и легкая горчинка дубовой бочки. Кажется, будто время само растворилось в этом глотке, и я снова как шестьдесят лет назад, когда могла танцевать, смеяться… любить. Сергей ловко щёлкнул зажигалкой – тот же жест, как у деда. Он подал мне сигарету – синий Dunhill, с тем самым логотипом королевского дома Великобритании. Я вдохнула – глубоко, с наслаждением. Запах… ах, этот запах. Чистый, благородный, с холодными нотками табака, чуть сладковатый, без грубости. Дым тянется к потолку тонкой лентой, и я чувствую, как успокаивается сердце. Сергей присел рядом, его сын, мой правнук Владимир, наконец-то затих и прижался к нему плечом. И вот в этот момент – впервые за день – стало по-настоящему хорошо. Не от цифр на торте, не от праздника, не от свечей. А от того, что таки помнят… Я смотрю на Владимира, моего правнука. Ему десять, но в глазах что-то не по-детски глубокое. Карие, как тёмный мёд, тёплые, с отблеском янтаря. В этих глазах – спокойствие. Родное. Близкое. Словно кто-то из прошлого смотрит на меня через них. И сердце моё сжимается. Да… вот они, эти глаза. Такие же были у Виталия.

Виталик…