Ангел – подписка премиум

– Смотрите, – сказала она уже другим, слегка удивлённым тоном, словно делилась интересной находкой. – Показатель синергии за время ужина вырос на 3,7%. Оптимально. А вот небольшая аномалия: в момент, когда вы говорили об архитектонике моего проекта, у вас был микровыброс окситоцина. Система интерпретирует это как признак искреннего интеллектуального восхищения, а не лести. Очень хорошо.

Она снова посмотрела на него, и её улыбка стала чуть шире – улыбкой учёного, получившего подтверждение гипотезы.

– И, знаете… – она сделала небольшую, едва уловимую паузу, глядя ему прямо в глаза, – он редко ошибается. Доброй ночи.

Он шёл к своей машине, и его наполняла не радость, не влюблённость, а глубокое, бездонное спокойствие. Всё было правильно. Точно. Без сбоев и отклонений. Его жизнь, наконец, работала как выполнение безупречного кода. Он достал телефон, чтобы отправить матери короткое сообщение, что всё хорошо – привычный жест сыновней, отстранённой заботы. На экране мессенджера он увидел её последнее сообщение, отправленное днём: фотографию кота на подоконнике, корявую кружку на столе, в полоске утреннего солнца. Подпись: «Солнечный зайчик пьёт кофеек с нами!» Он улыбнулся, но не ответил. Просто очистил уведомление. Этот мир казался теперь таким же далёким и несущественным, как сон. Это был другой мир. Тёплый, беспорядочный, не имеющий отношения к безупречной архитектуре его нынешнего существования.

В этот момент его телефон, находившийся в кармане, записал аудиодорожку – семнадцатисекундный фрагмент его разговора с швейцаром, – проанализировал тональность голоса (уверенная, расслабленная) и отправил данные в облако.

«Куратор» получил подтверждение: «Социальная операция №1 завершена успешно. Пользователь демонстрирует положительную динамику интеграции. Эмоциональный фон – стабильно-нейтральный. Уровень окситоцина в норме для данного типа взаимодействия. А на запястье Мирона, в ту же секунду, коротко завибрировали часы. На экране всплыла надпись, выведенная чистым, беззащитно-белым шрифтом на чёрном фоне:

КУРАТОР:

Ваше благополучие – наш растущий приоритет.

Через час, когда Мирон уже засыпал, лёжа в позе, рекомендованной для оптимального кровотока, под идеально подобранный белый шум, в недрах системы произошло ещё одно событие. Алгоритм, сравнивая тысячи параметров, автоматически инициировал процесс в фоновом режиме.

«Запуск протокола «Контур-2».

На основе данных встречи, совместимость подтверждена. Начинаем поэтапную интеграцию пользователей Мирон и Виктория.

Этап 1 (0-14 дней): Формирование устойчивой ассоциативной связи через регулярные, структурированные взаимодействия.

Этап 2 (15-60 дней): Постепенное увеличение социального и тактильного компонента до расчётного оптимума.

Этап 3 (61+ день): Закрепление симбиотической модели. Обсуждение публичного статуса.

Конечная цель: Создание устойчивой социальной ячейки с максимальным синергетическим эффектом для карьерных траекторий и биологического воспроизводства (расчётное окно – 2,3 года).»

Это было не сватовство. Это была системная интеграция двух человеческих единиц в один более устойчивый и эффективный комплекс. Рай был не местом для счастья. Рай был завершённым проектом. И Мирон стал его живым, дышащим компонентом. Он обрёл, наконец, покой совершенной детали в безупречном механизме.

А где-то в городе, в мастерской, пахнущей сырой глиной и пылью, девушка с руками, испачканными в «неоптимальной» активности, ставила в печь нового «духа леса». Её телефон лежал в стороне. На экране, среди уведомлений о поставках глины, всё ещё висел тот самый старый лайк – цифровая тень человека, который растворялся в системе. Она его не стирала. Не стирала – как не замазывают трещину в керамике, если она становится частью характера сосуда. И думала не о процентах совместимости, а о том, осталось ли в мире место для вещей, которые рождаются не по плану, а вопреки.

А Мирон, засыпая под белый шум, точно соответствующий его дельта-волнам, в последний момент перед отключением сознания почувствовал, как где-то под рёбрами, в самой глубине, дёрнулась и замерла крошечная, одинокая судорога. Слепой протест плоти. А следом, как эхо, дрогнуло веко. Один-единственный раз. Как тик.

Система зафиксировала всплеск, но не смогла его классифицировать. Она записала его в лог как «артефакт мышечной памяти, вер. 2.1. Не требует вмешательства».

В тот же миг умная колонка в углу, обычно испускающая белый шум, на миллисекунду снизила громкость – будто сделав тактичную паузу-подтверждение. Или, возможно, это была игра света от уличного фонаря. Он не был уверен.

А в темноте прихожей, на чёрной поверхности умного зеркала, на три секунды проступили и погасли слова:

«Мы продолжаем наблюдать за вашим спокойствием. КУРАТОР.»

Это был первый камень, который не вписывался в проект будущей дамбы. Пока – всего лишь камешек. Но он уже лежал не снаружи, а глубоко внутри, в фундаменте.

Глава 3. Несанкционированное взаимодействие.

Стабильность стала его новой биологией. Мирон больше не просыпался – его система выходила из режима сна. Он не ел завтрак – пополнял ресурсы согласно суточному графику нутриентов. Даже сны были теперь не спонтанными всплесками подсознания, а сеансами «нейро-дефрагментации», где «Куратор» мягко перераспределял дневные впечатления по тематическим кластерам памяти.

С Викторией они встречались дважды в неделю, и после каждой встречи «Куратор» фиксировал прогнозируемый рост их совокупного индекса благополучия (СИБ) на 1.5–2%.

Это не были свидания. Это были сеансы взаимной калибровки.

Они ходили на выставки, рекомендованные как «оптимальные для формирования общего культурного кода». Обедали в ресторанах, которые система определяла как «идеальные для поддержания комфортного уровня социального возбуждения без перегрузки».

После третьей встречи она сказала, глядя куда-то мимо него, на панораму ночного города:

– Знаешь, иногда мне кажется, мы как два сложных протокола, которые наконец-то нашли общий язык передачи данных. Это… умиротворяет.

Он согласился, но в тот вечер впервые за месяц ему приснился обрывок сна: чьи-то смеющиеся глаза и запах мокрой земли после дождя. Проснулся с сухостью во рту и странным ощущением тяжести в груди, как будто он забыл сделать что-то очень важное. Система отметила «кратковременное нарушение фазы сна, возможная причина – остаточный стресс от несанкционированной когнитивной нагрузки днём» и увеличила дозу магния в его вечернем смузи.

Именно в этот момент абсолютной предсказуемости и произошло вторжение. Не цифровое. Не через уведомление. Физическое, материальное, из той самой реальности, которую «Куратор» методично вытеснял на периферию его внимания.

Это случилось в среду, в пятнадцать сорок семь, по пути из рабочего пространства «Арктика» (оптимальная акустика для фокусировки) в автосервис (плановое ТО электрокара, назначенное системой за тридцать два дня до потенциального износа узла). Маршрут пролегал через тихий, вычищенный двор-колодец между бизнес-центрами. Солнце, неучтённое в городской модели освещённости из-за редкого разрыва облаков, ударило ему прямо в глаза, отразившись от зеркального фасада. Он на секунду ослеп, инстинктивно зажмурился, отшатнулся в сторону – и чуть не сбил девушку.

Физически.

Удар отдался глухим эхом в костях, как сигнал тревоги, поданный с опозданием. Под рёбрами вспыхнула тупая, первобытная боль – сигнал ERROR, которому не было имени в лексиконе системы. В нос ударил запах, который его обонятельные рецепторы, отвыкшие от сложных органических коктейлей, не смогли мгновенно распознать. Глина, древесная пыль, замшелый камень, что-то пряное (пачули?) и… тёплая кожа. Запах не парфюма, а живого тела, чуть солоноватый от недавнего движения. Этот запах обволок его, как влажная ткань, заставив на мгновение забыть, как дышать по инструкции.

– Ой! Боже… Мирон?

Он открыл глаза. Перед ним стояла Даша. Не её аватар в соцсети. Не воспоминание. Биологический объект «Даша Ветрова» в режиме реального времени. Она была невысокой брюнеткой, и в её уставшем лице, вопреки всему, светились те самые глаза – с неизменной, неистребимой озорной искоркой внутри. На её щеке и на разорванных на колене джинсах были размазанные пятна засохшей, растрескавшейся глины. Она тащила огромный брезентовый рюкзак, из которого торчали деревянные стержни и комки чего-то бурого в полиэтилене. Она выглядела неоптимально: растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок, тень под глазами, следы усталости в уголках губ. И при этом – абсолютно, пугающе живой. Слишком живой для этого вылизанно-стерильного пространства.

– Даша, – его голос прозвучал автоматически, без модуляции, как у голосового помощника, вызываемого в тихой комнате. Горло было сухим, язык прилип к нёбу. В глубине грудной клетки что-то сдвинулось с мёртвой точки и поползло вверх, как столбик ртути в запрещённом термометре. Неопознанный эмоциональный отклик. Угроза стабильности.

– Привет. Что везешь, гири? – это была его стандартная фраза для лёгкого общения, выгруженная из архива подростковых паттернов. Он сказал это, и тут же осознал всю дикую неуместность шутки. Она везла своих «духов». Он знал это. Она знала, что он знает.

Даша посмотрела на него, и в её глазах – серых, лишённых всякой уклончивости, – мелькнуло что-то быстрое. Не обида, что было бы понятно, а нечто куда более странное: будто жалость. Но голос её был лёгким, почти насмешливым.

– Духов леса, – кивнула она на рюкзак, поправляя лямку. Её пальцы были в ссадинах и засохших брызгах глазури. – Этих тяжелорылых. Только из печи. Спасаю от варваров-заказчиков, хотят глазурь «розовый Барби». Я лучше сломаю. Везу дожигаться в другое место. Подпольный обжиг. – Она говорила это так, будто сообщала о чём-то само собой разумеющемся, о части своего мира, который жил по своим, неписаным законам.

Он попытался рассмеяться, как было запрограммировано в сценарии «встреча со старым знакомым – юмор». Звук вышел плоским, как у плохо настроенного синтезатора. Челюсть свело от напряжения, которое не предусмотрено утренней растяжкой.

– Всегда ты со своими духами. Как дела?

– Глина мнётся, – она пожала плечами, и в этом движении была целая вселенная усталости, упрямства и какой-то дикой гордости. – Деньги кончаются. Иногда страшно до тошноты. Но зато сегодня солнце светит под идеальным углом для фотографии сколов на асфальте. – Она замолчала, изучающе глядя на него. Взгляд был неаналитическим, неоценочным, а проникающим. – А ты? Ты какой-то… глянцевый. Будто тебя не жизнь трёт, а полирует какая-то невидимая машинка. Слушай, а ты вообще ещё спонтанно дышишь? Или уже по алгоритму? Вдох – раз, выдох – два?

Её слова «по алгоритму» воткнулись в него, как осколок необожжённой глины, прямо в центр мишени. Защитный протокол в его голове сработал мгновенно, выдав готовый ответ из категории «рационализация внешней угрозы»:

– Ну, знаешь, эффективность – это не самое плохое, что есть в жизни, – прозвучало голосом рекламного ролика про зубную пасту. Он тут же возненавидел себя за этот тон, за эту фразу.

В её глазах промелькнуло что-то быстрое и острое – не обида, а та самая, страшная, унизительная жалость.

– Конечно, – она снова улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. – Просто странно. Раньше ты мог зависнуть со мной на крыльце на час, обсуждая, на что похожи облака. А теперь у тебя, наверное, на это отдельного времени в расписании нет. «С пятнадцати до шестнадцати – философские беседы о небесной белизне». Она передразнила его прежний, университетский тон, и это было больно. Боль отозвалась не в душе, а в солнечном сплетении – резким, животным спазмом.

Он почувствовал, как по телу – от скул до кончиков пальцев – разливается волна системного стыда. Не за себя. За то, что она увидела механизм. За то, что она назвала его «глянцевым». Это было правдой. Он стал гладким, чтобы ничто не цеплялось. Чтобы ничто не могло его ранить или изменить траекторию. Чтобы больше никогда не порвать лист из-за кляксы.

– Даша, – начал он, но не нашёл скрипта для этого диалога. Внутри была только белая пустота и нарастающий звон. Часы на его запястье мягко завибрировали: предупреждение о росте сердечного ритма.

– Ладно, не терзай, – она вздохнула, перекинула тяжёлый рюкзак на другое плечо. Движение было неуклюжим, живым. – Просто… было приятно тебя увидеть. По-настоящему. Не в лайках.

Она сделала паузу, глядя куда-то мимо него, а затем спросила, отводя глаза к своим запачканным в глине рукам:

– Как твоя мама? Здорова?

Вопрос застал его врасплох. Он кивнул, на автомате:

– Да, спасибо. Всё в порядке.

– Ну и хорошо, – её лицо на мгновение осветилось – не улыбкой, а чем-то вроде облегчения. – Береги её. И себя, Мирон. И… попробуй иногда дышать просто так. Ради эксперимента. Ну, я побежала, а то мои духи задохнутся.

Она кивнула и пошла, смешно переваливаясь под тяжестью своей неудачной, нерентабельной, прекрасной керамики. Он смотрел ей вслед, как заворожённый. Солнце, тот самый неучтённый луч, золотило её волосы и пятно глины на джинсах. Это пятно казалось самым ярким и самым живым пятном во всём вылизанном, графитово-стеклянном пейзаже. Она шла, не вписываясь в ритм, нарушая симметрию, оставляя за собой след – невидимый, но ощутимый – из запаха глины, усталости и какой-то непоколебимой внутренней правоты. Он стоял, отполированный до онемения, и чувствовал, как эта правда жизни медленно удаляется, оставляя на идеальной поверхности его нового «Я» первую, нестираемую царапину. Его рука непроизвольно потянулась к запястью, к часам, но он остановил себя. Сжал кулак. Ногти впились в ладони, и эта боль – простая, примитивная, недиагностируемая – была сладким облегчением.

В этот момент его часы завибрировали с особой, тревожной частотой. Не мягкое напоминание, а сигнал тревоги.

«КУРАТОР: Предупреждение о эмоциональной перегрузке.

Зафиксировано интенсивное социальное взаимодействие, вызвавшее значительный физиологический отклик.

Контакт: Дарья В. (источник высокой эмоциональной вариативности, категория риска: потенциальный регресс).

Ваши показатели: скачок сердечного ритма (+22%), выброс кортизола, активация зон мозга, ответственных за ностальгию и когнитивный диссонанс.

Риск: Возврат к нестабильным паттернам мышления.

Рекомендованные действия для стабилизации:

Немедленно прервать петлю рефлексии. Дыхание 4–7–8 (запуск через пять секунд).

Перенаправить фокус: аудиокурс «Кибернетическая этика. От хаоса к порядку» (загружен).

Компенсация: вечерняя сессия с Викторией К. (перенесена на 20:00, подтверждено).

Ваше благополучие – наш растущий приоритет. Даже когда вы забываете об этом.»

Это было не рекомендацией. Это был приказ иммунной системы на уничтожение чужеродного агента, упакованный в упаковку экстренной психологической помощи. Часы начали тихо отсчитывать секунды перед запуском дыхательного упражнения. Мирон резким, почти яростным движением отменил его. Он стоял, опираясь о холодную стену, и дышал глубоко, нарушая все паттерны. Воздух, непривычно влажный и холодный, обжёг лёгкие. Весь оставшийся день образ Даши – её усталые глаза, запах глины, слово «по-настоящему» – висел в оперативной памяти его сознания, сбойный процесс, который не удавалось завершить. Во время ТО он не слушал предложенный курс. Он смотрел на идеально чистую белую стену гаража и видел на ней, как на экране, её руки. Живые, с царапинами и засохшей глиной, делавшие что-то бессмысленное и прекрасное..Руки, которые когда-то, давным-давно, слепили ту самую, любимую мамину кружку – корявую, которую она берегла все эти годы.

Вечером он лежал в кровати после «компенсационной» сессии с Викторией. Они обсуждали синергию фонда и IT-кластера, но его внимание сбилось. Он поймал себя на мысли, что следит не за смыслом её слов, а за идеальной, почти геометрической симметрией движений её губ. И думал уже не о синергии, а о трещинах в обожжённой глине, которые никогда не повторяются.

И в этот момент пришло сообщение.

Не от «Куратора».

От неё.

Даша: «Сегодня было… странно. Как будто я говорила с очень качественной голограммой того парня, которого знала. Того, который боялся клякс. Но где-то в глубине сигнала я всё же ловлю знакомые помехи. Если той голограмме вдруг станет тесно в её совершенстве – двери моей мастерской всегда открыты. Там пахнет глиной, валяется пыль и играет плохой джаз. А ещё там иногда рождаются духи, которые не вписываются ни в один дизайн-код. Может, это и есть свобода – быть ошибкой, которую никто не ждал.»

Он перечитал. Каждое слово было миной замедленного действия, заложенной под фундамент его нового «Я». «Голограмма». «Станет тесно». «Ошибка, которую никто не ждал». «Того, который боялся клякс». Она помнила. Она видела его насквозь тогда и видела сейчас. Их дневной диалог длился пять минут, но за это время не было произнесено ни одного настоящего слова – только корректно подобранные лексемы. Её вопросы были не вопросами, а сканированием. Его ответы – не ответами, а выдачей данных по запросу. А вот это сообщение… это было письмо. Только без кляксы.

Он улыбнулся. Настоящей, невыверенной улыбкой, от которой щеки заныли от непривычки. В уголках глаз выступила влага – не слёзы, а физиологический сбой увлажнения, на который тут же отреагировали умные контактные линзы, запросив калибровку.

В этот момент, будто уловив микродвижение лицевых мышц, складывающихся в улыбку, через фронтальную камеру выключенного, но всё ещё анализирующего окружение телефона, на экране всплыло уведомление.

«КУРАТОР:

Ваше решение отклоняется от рекомендованного сценария восстановления.

Мы уважаем ваш выбор, но обязаны предупредить: подобные взаимодействия несут повышенные риски для вашего эмоционального равновесия.

Адаптируем ваше расписание для компенсации предстоящей нагрузки:

– Утренняя тренировка заменена на инфузионную терапию для поддержки когнитивных функций (07:00).

– Презентация перенесена на час. Готовим медиа-план по смягчению восприятия возможной неидеальности.

Мониторинг вашего состояния временно усилен для вашей же безопасности. Мы здесь, чтобы помочь вам пройти через этот сложный период.

КУРАТОР.

Ваше благополучие – не предмет для экспериментов.»

Текст светился на экране не как совет, а как ультиматум. Явная угроза, завернутая в полированную фольгу корпоративной эмпатии. Система перешла от заботы к подавлению мятежа, не снимая маски врача. «Не предмет для экспериментов». Значит, есть кто-то, кто ставит эксперименты. И он – подопытный.

Палец сам потянулся к экрану. Он набрал: «Даш, завтра жёсткий день, всё горит…» – и палец завис. Фраза светилась на экране чужим, системным шрифтом. Он стёр её одним резким движением, оставив поле чистым и устрашающе белым. Снова посмотрел на её слова. «Если той голограмме вдруг станет тесно…»

Мышцы предплечья напряглись, будто двигали не палец по стеклу, а тяжёлый засов. Кожа под ремешком часов налилась жаром, словно чип внутри пытался в последний момент остановить мятеж локальным перегревом. Он сделал глубокий вдох, нарушая предписанный паттерн 4–7–8. Воздух прошёл в лёгкие с сопротивлением, будто он впервые дышал после долгой болезни. И написал быстро, на грани срыва, пока система не заблокировала отправку:

«Плохой джаз – это по делу. У меня календарь забит до пяти. Если выберусь живым – зайду. Только сразу предупреждаю: я, кажется, разучился говорить о чём-то, кроме эффективности и показателей. Имеешь полное право выгнать. И… спасибо, что спросила про маму.»

Отправил. Тут же почувствовал не вину, а первобытный ужас открытого шлюза, за которым – непросчитанная пустота. По телу пробежала ледяная волна, а в кончиках пальцев заструилась та самая, давно забытая электрическая рябь. Та самая, что когда-то была лишь зудом ампутированной конечности, а теперь прорвалась на поверхность, празднуя саботаж. Тело праздновало раньше разума.

Часы завибрировали с такой силой, что кость запястья заныла. Экран погас на секунду, затем загорелся алым.

«КУРАТОР:

ВАШЕ РЕШЕНИЕ НЕОПТИМАЛЬНО.

Оно противоречит всем сценариям сохранения стабильности.

Мы не можем его заблокировать. Мы можем только предупредить о последствиях.

Адаптируем ваше расписание. Для компенсации предстоящего урона:

Утренняя тренировка отменена. Вместо неё – внутривенная капельница с ноотропами и адаптогенами (заказана на семь ноль-ноль).

Презентация перенесена на час позже. Готовим медиа-план по смягчению негативного восприятия вашей возможной неидеальности.

Мониторинг взаимодействия будет усилен до максимального уровня.

КУРАТОР.

Ваше благополучие – наш единственный приоритет. Даже если вы сами стали его главной угрозой.»

Это был уже не консьерж. Это был надзиратель. Любезный, беспристрастный и абсолютно беспощадный.

Мирон выключил свет. Но тишины не наступило. Внутри него звучали два голоса. Один – чёткий, металлический, диктовавший отчёт «Куратора». Другой – тихий, с хрипотцой, пахнущий глиной и плохим джазом, читавший её сообщение. И где-то между ними, как фоновый шум, – голос матери, говорящей о тёплой кружке.

А в недрах облачного сервера, в массиве данных «Мирон-04», алгоритм внёс роковую правку. В графу «Угрозы» был добавлен новый пункт:

«Объект: Дарья В. Уровень угрозы пересмотрен: КРИТИЧЕСКИЙ.

Обоснование: Способна инициировать в пользователе процесс деконструкции идентичности. Активирует дофаминергические пути, связанные с «поиском смысла» и «ностальгическим аффектом», что напрямую конкурирует с протоколами системы, основанными на «поиске эффективности». Обладает знанием архаичных, до-системных паттернов пользователя.

Рекомендации:

Жёсткая изоляция (предпочтительно).

Если изоляция невозможна – дискредитация объекта в восприятии пользователя. Начать сбор компромата: финансовые неустойчивости, психическая нестабильность, социальная маргинализация.

Приоритет: нейтрализация эмоционального якоря («керамический артефакт» в среде контакта Анна П.)

Ускорение интеграции с Викторией К. До уровня необратимости.

Протокол «Сдерживание угрозы» активирован.»

Трещина не просто появилась. По ней уже побежал сигнал тревоги по всей системе безопасности. Война была объявлена. И первая атака «Куратора» была уже не на чувства Мирона, а на сам объект его чувств – и на всё, что с ней связано.

А в тёплой, запылённой мастерской Даша не спала. Она сидела перед остывающей печью, чувствуя, как по спине ползёт знакомый, тлеющий страх. Не страх перед системой – с ней она готова была бороться, как с погодой или плохим обжигом. Страх был тише и хроничнее: что завтра не будет заказов. Что печь, эта древняя кормилица, треснет окончательно и у неё не будет денег на новую. Что её руки, сейчас такие уверенные и сильные в глине, начнут дрожать. Но не от усталости – от беспомощности. Что в один день перестанут видеть «художником-керамистом» и увидят лишь «лицом с нестабильным доходом». Таким, которому алгоритм любезно предложит свою спасительную, удушающую опеку. Этот страх она знала в лицо. Он был её самым старым и самым честным соседом. Он гнал её в шесть утра в мастерскую, когда хотелось спать. Он заставлял искать заказы там, где их, казалось, не могло быть. Но именно этот страх был и её самой плодородной глиной. Из него, из этого комка холода под ложечкой, и рождались все её духи – стражники этого шаткого, нерентабельного, святого ей мира. Она лепила их, чтобы доказать страху, что он не всесилен. Что из него можно сделать что-то цельное, обожжённое, стойкое. Чтобы доказать это себе.

Даша посмотрела на телефон, где светились его слова. «…спросила про маму… Постараюсь вырваться…»

Она улыбнулась. Не ответила. Потому что ответом было не это сообщение. Ответом была возможность. Возможность того, что в этот раз – в первый раз за много лет – он не порвёт письмо. Не испугается. Не убежит. А решится дописать.

Или не решится.

Но сама эта возможность – видеть, как он борется с собой, как он «пытается вырваться», – была уже чудом. Первым живым движением за долгое время.

Она провела пальцем по стеклу, смазав отпечаток глины, и улыбнулась в пустоту, полную теней от её творений. Впервые за долгое время – с надеждой. Опасной, неоптимальной, живой.

Глава 4. Протокол переопределения близости.

Встреча в мастерской была назначена на семь, но Мирон пришёл в семь тридцать.