Девочка онлайн. Игра без правил.

Сейма поперхнулась шампанским:

— Молчать? О, да, это секс-скилл уровня бога! — она ткнула вилкой в салат «Оливье», который официант поставил перед ней минуту назад. — Слушай, если он окажется маньяком, ты хотя бы пришлешь мне геолокацию, прежде чем твой труп найдут?

— Ты же знаешь… — Кью отпила вино, чувствуя, как кисловатое тепло разливается по горлу. — Впрочем, уже не важно.

Сейма фыркнула, но ее лицо исказила гримаса. Она схватилась за бок, шепотом выдохнула:

— Черт, малыш бьет меня в почку… Как будто знает, что его папаша – мудак.

Кью устремила взгляд через зал. Карл, муж Сеймы, стоял у барной стойки, облокотившись на стойку с видом человека, который только что выиграл в лотерею право не думать о завтрашнем дне. Рядом с ним хохотала девушка в декольте до пупка.

— Родишь – сбежишь в тихое место на берегу моря, — неожиданно мягко сказала Кью. Она протянула руку и накрыла ладонь Сеймы. — Будешь там писать мемуары «Как я перестала верить в мужчин и начала верить в стакан».

Сейма посмотрела на нее. В глазах подруги, обычно колючих и циничных, сейчас стояла непрошеная влага:

— А ты… — голос ее дрогнул. — Если твой принц не принц вовсе, звони. Мы с Карлом разнесем его квартиру. Ну, или я разнесу, а Карл будет подбирать осколки.

Кью сжала ее пальцы:

— Ты лучше о родах думай. А там посмотрим.

В этот момент свет в ресторане погас. На секунду воцарилась темнота, и в этой темноте Кью услышала, как Сейма всхлипнула. А потом за окном взорвались первые фейерверки. Неоновая вспышка озарила зал, выхватив из мрака лица гостей – кто-то смеялся, кто-то целовался, кто-то просто стоял, будто ждал, что оттуда упадет ответ на все вопросы:

— С Новым годом, — прошептала Кью, вставая.

Она наклонилась, поцеловала Сейму в щеку и, не оглядываясь, пошла к выходу. Телефон в ее руке светился: Рей: «Напиши, как подъедешь, я тебя жду».

На улице мороз ударил в лицо, но Кью этого почти не почувствовала. Таксист, куривший у машины, окинул ее взглядом человека, который видел все и ничего уже не ждет от жизни.

— Ехать туда, где холоднее, чем в душе? — спросил он, открывая дверь.

— Ехать туда, где теплее, — ответила Кью, садясь в салон.

Такси тронулось. В зеркале заднего вида таяли огни ресторана, пальмы, мелькнуло что-то – две тени на тротуаре, там, где не было ни души. Кью обернулась. Никого. Только фонарь, «Нервы» — подумала она. Откинулась на сиденье и закрыла глаза. В голове пульсировала одна мысль: «Я еду к нему. Я правда еду к нему».

И это было страшнее и прекраснее всех фейерверков этого города. Она открыла глаза, взглянула на телефон и напечатала: «Близко. Водитель, чертов Вин Дизель, встречай».

В отражении в стекле ее лицо накладывалось на текст – двойная экспозиция одиночества и надежды.

Квартира Рея до приезда Кью.

Рей закрыл глаза. Всего на минуту. Прислонился к холодной подушке, и город поплыл, распадаясь на пятна неона и хлопки фейерверка.

Ему приснился двор. Тот же самый, но будто вывернутый наизнанку. Фонарь с треснувшим стеклом горел ровно, но свет его был мертвым. Под фонарем стояли двое.

Со стороны их можно было принять за двух гуляк в карнавальных костюмах, задержавшихся после праздника. Один – в чем-то вроде рваной накидки, с древком лука, торчащим за плечом, как лыжная палка. Другая – девушка с сигаретой, прилипшей к нижней губе:

— Ты все еще веришь, что это работает? — Он щелкнул стрелой по лобовому стеклу подъезжающего такси.

Возлюбленная выдохнула дым. Дым превратился в череп, в глазницах которого мерцали сердечки.

Купидон прицелился из лука в окно, но тетива с тихим щелчком порвалась:

— Раньше мои стрелы зажигали войны. Теперь… — он горько рассмеялся, — теперь они тонут в Тиндер, как дерьмо в унитазе.

Возлюбленная подняла обрывок тетивы, завязала узел:

— Ты устал, малыш. Любовь умерла, когда ее начали продавать по подписке. А эти двое… Они просто хотят на минуту притвориться, что их одиночество – это бунт, а не поражение.

— Держу пари, — бросил Купидон, пряча лук. — Он нарисует ее, а она сбежит на рассвете. Как всегда.

Возлюбленная поцеловала его в щеку, оставив след пепла:

— Проиграешь. Они сбегут вместе, а потом вернутся.

Рей хотел крикнуть, что он здесь, что он слышит их, что он не просил их судить. Но тело не слушалось. Он был приклеен к асфальту, как тень, которую забыли оторвать от земли.

Рей вздрогнул и открыл глаза. Телефон валялся на полу, экраном вниз. Он поднял его, посмотрел на время. Полночь. Новый год наступил, пока он спал, и мир не рухнул. Он встал, плеснул в лицо холодной водой и вышел во двор. Там, под фонарем, должно было случиться то, чего он ждал.

Часть II: КАРТОННЫЕ ЗВеЗДЫ

Глава 6: Двор на Корабельной, 15

Рей выходит встречать Кью. Он оглянулся на подъезд. Ему показалось, что за углом кто-то стоит. Две тени. Но когда он подошел ближе – никого. Только окурок, дымящийся на асфальте.

Такси, подсвеченное оранжевым светом фонаря, уехало. Кью стояла на тротуаре. Ветер ловил ее кудри, платье блестело под луной. Рей устремил взгляд на ее ноги – тонкие, в ажурных колготках – будто пытался запечатлеть их в памяти.

— Что, художник? — саркастично спросила Кью, поправляя прядь волос. — У тебя же есть телефон, чтобы сфоткать. Или ты доверяешь только памяти?

Рей сделал шаг вперед, тень скрыла его улыбку:

— Память – шлюха. Она красит все в розовый. А я…

По тротуару шла соседка с таксой. Такса остановилась на бордюре, уставилась на Кью с тем особым собачьим недоумением, с каким смотрят на людей, пришедших не в свое время. Соседка дернула поводок, пробормотала: «Извините», — и они протопали мимо. Кью проводила их взглядом, потом повернулась к Рею.

Она резко рассмеялась. Внезапная тишина, нарушаемая только свистом ветра, сжала пространство между ними. Она подошла, остановилась в сантиметре, глядя ему прямо в губы:

— Ты вообще умеешь встречать гостей? Или я должна сама предложить себе чай?

— Чай? — Рей не отводил глаз. — У меня есть игристое. И… — он кивнул на темный подъезд, — стена, которую можно разрисовать, если станет скучно.

Она вдруг прыгнула ему в объятия, обвив руками его пояс. Он едва удержал равновесие, хрипло засмеявшись:

— Скучно? — прошептала она на ухо, и ее голос был горячим, как спирт. — Я с детства не знаю, что это. Но если твое игристое хуже, чем мои бывшие, – я разрисую тебя сама.

Рей крепче прижал ее, шагнул к подъезду:

— Осторожно. Я еще не решил, ты – сюжет или просто… — дверь скрипнула, — красивая опечатка в моем сценарии.

Подъезд встретил их запахом влажного бетона и кошачьей мочи, но из-за приоткрытой двери на втором этаже потянуло свежей выпечкой. Кью втянула воздух:

— Пахнет как у бабушки.

Они поднимались, не разжимая объятий, спотыкаясь на ступеньках. Ее дыхание обжигало ему шею. Его руки впивались в ее спину сквозь тонкую ткань.

На площадке третьего этажа, под лампочкой, мигающей словно нервный тик уставшего дома, она отстранилась.

Не полностью – лишь настолько, чтобы увидеть его лицо:

— Ты знаешь, что мы оба сейчас делаем?

Рей остановился, отпустил ее, чтобы открыть дверь:

— Да.

Он распахнул дверь в теплый, захламленный полумрак:

— Добро пожаловать в мою берлогу.

Кью переступила порог:

— А где тут… «Ничего не жду, но все равно боюсь»?

Рей втянул ее внутрь, закрыл дверь ногой. Тьма стала абсолютной:

— Иллюзии кончились. Остался только я. И, кажется, ты.

В темноте его руки нашли ее талию. Ее пальцы вцепились в его куртку. За дверью осталась только лужа от ее сапог – маленькое свидетельство присутствия здесь еще кого-то..

Глава 7: Первая ночь

Свет лампы был желтым, густым. Он выгрызал из темноты угол мольберта, башню из книг, армию пустых банок, пятна краски на полу – карту неизвестных созвездий. Запах – скипидар, табак, старая пыль и мандарины.

Кью осматривалась, медленно снимая пальто. Ее взгляд скользнул по эскизам на стене, по пустым бутылкам у дивана, по потертому ковру, заляпанному краской.

— Ого, — сказала она без особой интонации. — Мастерская непризнанного гения. Или просто помойка с претензией?

Рей бросил ее пальто на стул, прошел к мини-кухне, достал из холодильника бутылку дешевого «игристого».

— Зависит от того, кто смотрит, — ответил он, с силой выдергивая пробку. Пробка со стуком ударилась в потолок, пена потекла по его пальцам. — Для Луизы, моей начальницы, это точно помойка. Для Бэна – мастерская. Для меня… — Он наливал пенящуюся жидкость в два бокала. — Это транзитная зона. Между «до» и «после».

— Между «было» и «хуево»? — уточнила Кью, принимая стакан. Она не стала пить, а поднесла его к свету, разглядывая пузырьки.

— Примерно так, — Рей чокнулся с ее стаканом, не дотрагиваясь. — За транзитные зоны.

Они выпили. Шампанское было кисловатым, шипучка щекотала горло. Кью прошлась вдоль стены, касаясь пальцами эскизов. Она остановилась перед холстом – тем самым, с женщиной, у которой были пятна краски вместо глаз:

— Почему у нее глаза как у мокрого кота? Ты всех женщин так видишь, или только тех, кто согласился приехать к тебе в час ночи?

Рей стоял у дивана, наблюдая за ней. Она изучала его работы так, как не смотрел никто: не поверхностно, а вгрызаясь взглядом, ища изъяны и смыслы.

— Это не глаза, — сказал он тихо. — Этот метод требует доработки наброска. Помогает уйти от реальности.

Кью повернулась к нему, прислонившись спиной к мольберту:

— О, я так и знала. Ты не художник. Ты архитектор бункеров для трусов.

— А ты? — Рей сделал шаг вперед. — Кем была до того, как научилась писать саркастичные биографии в Тиндер?

— Фотографом, — ответила она просто, отпивая еще глоток. — Снимаю фальшивые улыбки инстаграмных богинь, которые плачут в перерывах между кадрами. — Пауза. Ее взгляд стал отстраненным. — Потом поняла, что настоящие эмоции бывают только в двух случаях – когда люди пьяны или когда думают, что их никто не видит.

Рей подошел ближе. Теперь между ними оставался лишь шаг.

— Перестала видеть разницу между реальностью и фильтром, — она поставила стакан на стол, не сводя глаз с его лица. — Все эти люди… Они как твои персонажи из той картины: бегут в красивую рамку, чтобы скрыть, что внутри пусто.

В комнате повисло молчание. Где-то за стеной включили телевизор, донеслись обрывки новогоднего обращения президента. Рей взял ее руку, повернул ладонью вверх, провел пальцем по линиям:

— Я начал рисовать ее, — он кивнул на холст, — когда понял, что для женщин ты либо главный сценарий, либо она не хочет тебя знать.

Кью не отводила взгляда. Ее дыхание стало чуть глубже:

— И я? Я тоже?

Рей прикоснулся к ее волосам, вытащил застрявший блестящий серпантин:

— Ты… как этот блестящий мусор. Красиво сверкаешь, но если присмотреться – обычная мишура. — Он сжал серпантин в кулаке. — Но я почему-то хочу верить, что ты настоящая.

Кью рассмеялась, но смех оборвался, когда их губы почти соприкоснулись. Она отстранилась на сантиметр, играя, испытывая:

— А если нет? Если я просто очень талантливая симуляция?

— Тогда, — прошептал Рей, притягивая ее к себе, — это будет самая красивая ошибка в моей жизни.

Их губы встретились. Поцелуй был не нежным, а жадным, колючим, полным вкуса дешевого шампанского, табака и той самой тоски, что годами копилась в каждом из них. Кью вцепилась пальцами в его волосы, Рей прижал ее к мольберту. Холст закачался, тюбик с краской упал на пол с глухим стуком.

Они не слышали, как за окном грянул салют. Не видели, как вспышки окрасили комнату в синие, красные, зеленые тона. Они были слишком заняты тем, чтобы разминать друг друга, как замерзшие конечности, пытаясь найти живое тепло под окаменелыми слоями иронии.

Утро пришло не светом – серым, нехотя. Но сегодня даже это казалось не таким раздражающим. Сегодня было что-то, что перекрывало эту реальность. Рей лежал на диване, придавленный не только скомканным пледом, но и тяжелой, влажной тряпкой похмелья. Голова была не раскалывающейся, а пульсирующей – тупые, размеренные удары в висках. Во рту стоял вкус, будто он всю ночь лизал пепельницу. Он прислушался сквозь гул в ушах. Не тишина. Дыхание. Чужое, ровное.

Он приподнялся на локте, костяшками надавливая на веки. Кью сидела на краю дивана, спиной к нему, укутанная одеялом. Курила. Дым поднимался не струйкой, а клубами, медленными и густыми, растворяясь в сером свете, лившемся с потолка. Ее платье с блестками висело на спинке стула, как сброшенная шкура какого-то ночного, диковинного зверя. Без блеска она казалась не моложе, а проще. Реальнее. И от этого – еще более далекой.

— Черт… — приглушенно сказала она, стряхивая пепел в пустую банку. — Вот так должен заканчиваться каждый Новый год. Ты хотя бы запомнил мое имя, художник? Или я теперь в твоих эскизах как «девочка „Трах 2024“»?

Рей сел, потерев лицо ладонями:

— Имена – для налоговой, — хрипло ответил он. — А ты… — он наклонился, взял со спинки стула ее платье, протянул. — Ты – для того, чтобы мы перестали ненавидеть утро.

Кью приняла платье, но не двигалась. Она смотрела на него, и в ее глазах было что-то сложное – нежность, смешанная с отстраненностью:

— Меня друзья ждут в семь вечера, — сказала она, и это прозвучало как приговор.

— Я знаю, — кивнул Рей. Он тоже знал, что должен сказать что-то, найти слова, которые удержат, но все слова казались фальшивыми, взятыми из плохих романтических комедий, которые они оба презирали.

В этот момент дверь с треском распахнулась. На пороге стоял Джо, в помятом вечернем костюме, набекрень красная шапка Санта-Клауса, в руке бутылка джина вместо посоха. Его глаза были стеклянными, лицо землистым:

— О, ебаный… — выдохнул Джо, увидев Кью. Он ткнул в ее сторону пальцем, покачиваясь. — Рей, ты наконец нарисовал свою богиню? Или это глюки от того, что я выпил бутылку джина?

Рей встал, пошел к нему, чтобы не дать рухнуть на порог:

— Джо, это Кью. Кью – это Джо. Он мой сосед. И… — он обернулся к Кью, — единственный, кто верит, что я гений.

Кью, закутавшись в одеяло, подняла руку в немом приветствии:

— Привет, Санта. Ты принес мне подарочек? Например, аспирин и забытье?

Джо плюхнулся на пол, обняв бутылку:

— Подарок… — он рыгнул в сторону холодильника, — я подарил Тане свое достоинство. А она подарила мне пинок под зад. — Он поднял бутылку, пытаясь сфокусировать взгляд. — С Новым годом, ебушки-воробушки!

Кью улыбнулась, и это была искренняя, мягкая улыбка за все время:

— Не грусти. Ты просто опередил время.

Джо что-то пробормотал, его голова упала на грудь, и через секунду он засопел. Рей вздохнул, взял его под мышки, поволок в соседнюю комнату. Когда он вернулся, Кью уже надела платье.

— Прости, — сказал Рей, чувствуя нелепость ситуации. — Это не часть сценария.

— Все нормально, — она пожала плечами. — Это просто утро 1 января. Так и должно было быть.

Они смотрели друг на друга через всю комнату, залитую холодным светом. Между ними лежали пустые бутылки, смятые сигаретные пачки, спящий Джо в соседней комнате и вся непростая магия прошедшей ночи, которая уже начинала казаться сном.

Следующие дни прошли в каком-то оцепенении. Город после праздника казался выдохшимся, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Рей и Кью встречались на набережной, гуляли, молчали. Говорить было не о чем – или слишком о многом.

Набережная. Полдень того же дня.

Солнце слепило, но это было даже приятно – после ночи, после всего. Они брели по набережной, где вчерашний праздник рассыпался под ногами цветной шелухой.

Фейерверки отгремели, оставив после себя конфетти и обгоревшие гильзы. Воробьи деловито копошились в этой разноцветной шелухе, принимая бумажные блестки за крошки хлеба.

Они сели на треснувшую бетонную плиту, оставшуюся от стройки. Вдали ржавела табличка «Море близко!» – стрелка указывала на свалку строительного мусора, поросшую бурьяном.

Кью кусала холодный бургер, купленный в «Макдональдсе». Майонез капал на колени, она не обращала внимания:

— Ты вообще нормальный? Художник… Это же как быть профессиональным лузером. Только вместо пособия — похлопывания по плечу: «О, ты так тонко чувствуешь!» — Она саркастично фыркнула. — А платят?

Рей достал из кармана маркер, начал рисовать на бумажном пакете от еды навынос. Линии складывались в схематичного зверька – мышь:

— Платят? Мне однажды заплатили все равно что банкой тушенки. — Пауза. Он закончил рисунок, взглянул на него. — Но я не жалуюсь. Художники как тараканы. Выживаем там, где другие дохнут.

Кью допила кофе, смяла стакан, бросила его в сторону мусорного бака. Не попала:

— И что, этим и живешь? Тушенкой и похлопываниями?

— Этим и живу, — кивнул Рей. Он взял маркер снова, начал рисовать на пакете круг, разделенный на сектора. — Но есть еще кое-что. Вселенная 88.

— О, это еще одна из твоих работ? — Кью подвинулась ближе, с интересом разглядывая рисунок. — Расскажи. Пока я не передумала тебя слушать.

Ноги их болтались над обрывом, под которым глухо шумело грязное зимнее море. Рей ткнул маркером в центр круга:

— Представь: идеальный мир. Нет голода — вместо него автоматы с сыром. Нет болезней. Даже коты там… — он сделал паузу, искал слово, — декоративные. Мягкие игрушки с бантиками.

— Звучит как рай для грызунов, — подняла бровь Кью. — Что пошло не так? Они передозировались гаудой?

— Они решили все. Абсолютно. Даже голод. — Рей нарисовал пирамиду из персонажей в масках, мышей и других зверьков пантеона вселенной. Это не просто маски. Это головы-протезы. Они дутые, как у ростовых кукол в парках развлечений. На вершине – коронованная особь. — Но и это не спасло. Они стали как те чипсы: хрустят, но безвкусные. Перестали бороться. Перестали чувствовать.

Кью взяла у него маркер, дорисовала мышиной короне скол:

— То есть они перестали трахаться? Серьезно? Это и убило их цивилизацию?

— Не только, — Рей стер ладонью часть рисунка, провел через весь круг резкую черную линию. — Они построили общество, где каждый занимал свое место. Работники, философы, короли… Устоявшиеся кланы. А изгои… – изгои стали копировать самих себя. Вечность превратилась в повторяющийся порочный цикл. Как трек, который заело.

Кью прислонилась к нему плечом. Ее голос стал тише, без привычной колючести:

— Как люди. Мы тоже строим свои пирамиды, а потом удивляемся, почему внутри пусто.

Они сидели молча несколько минут. Только ветер свистел в ушах, да вдали чайки дрались за пакет из «Макдональдса».

— И это все? — наконец спросила Кью. — Плюшевые зверьки, твоя вечная «Вселенная 88»… Ты рисуешь, чтобы доказать, что мир – говно, или чтобы самому не сдохнуть?

Рей швырнул камень в пустоту. Тот пропал в серой мгле, не долетев до воды:

— Когда мне было 3, я нашел дохлую мышь в подъезде. Думал – спит. Положил в коробку из-под «Найк», кормил конфетами. Через три дня она начала вонять. — Он сжал пальцы. — Тогда я понял: даже смерть – не конец. Просто… переход в другое измерение. Где-то между вонью и надеждой.

Кью придвинулась ближе. Ее колено коснулось его:

— И твои персонажи – это правда? Ты веришь, что где-то есть такая вселенная?

Рей внезапно оживился. Он взял маркер, взял ее руку, на тыльной стороне ладони нарисовал мышь с крыльями:

— Нет. Это надежда. Которая верит, что если нарисовать себе крылья, можно улететь от подъездной вони. — Он посмотрел ей в глаза. — Или хотя бы сделать ее красивой.

Кью рассматривала рисунок, водила пальцем по чернилам. Ей показалось, что на секунду в отражении витрины за их спиной мелькнули две фигуры. Она обернулась – пустая набережная, только чайки и ветер. «Привиделось», — сказала она себе. Но что-то кольнуло в груди.

— Гениально. А я… — она взяла маркер, нарисовала рядом вторую мышь – с короной, но корона была кривой, съехавшей набок. — Я вот такая.

Она поцеловала его в щеку, оставив след майонеза. Рей хотел стереть его пальцем, но она поймала его руку, прижала к своей груди. Под тонкой тканью платья билось сердце – часто, неровно.

Кью разглядывала свои пальцы, где чернила от нарисованной мыши уже почти стерлись:

— Ты не спрашиваешь, зачем я приехала в этот город, — сказала она.

— Ты бы сказала, если бы хотела.

Она усмехнулась: