ПАСПОРТ ВСЕЛЕННОЙ: «ОСКОЛКИ ЭОНА: СИНДРОМ СТЕКЛА»

Элия открыла рот и произнесла слово на языке, которого не знала — но который помнила её мать, а через мать — и она сама.

Слово было коротким. Трёхсложным. Оно прозвучало как удар колокола.

Пол под ногами Сильвана вспучился. Каменные плиты взметнулись вверх, как зубы, и сомкнулись вокруг его ног. Командор дёрнулся — и застыл. Плиты держали его крепко, но стекло на его теле уже начало трескаться под давлением. Он был сильнее камня. Он вырвется. Через десять секунд.

— Бежим! — крикнула Элия.

Но Вэнс не бежал. Он стоял, глядя на Сильвана, и что-то в его груди — латунное что-то — пело. Не от страха. От узнавания.

— Ты говорил, что Якорь — это клетка, — сказал Вэнс тихо. — Кто тебя этому научил, Сильван?

Сильван перестал дёргаться. Фиолетовый огонёк в его черепе мигнул — и на секунду погас. Когда он вспыхнул снова, лицо Командора — то, что было под стеклом, — дрогнуло. Словно кто-то другой попытался взять контроль.

И тогда из стеклянного черепа прорвался второй голос.

Женский. Тихий. Надломленный.

— Вэнс... малыш...

Вэнс пошатнулся, словно его ударили в грудь.

Этот голос. Этот голос. Он слышал его каждую ночь в детстве, когда ему было страшно. Он слышал его в последний раз, когда женщина с тёплыми руками и запахом корицы умирала на его руках, превращаясь в стекло.

— Мама? — прошептал он. И сразу понял, как глупо это звучит. Его мать умерла шесть лет назад. Ей было сорок. Она не могла быть внутри Сильвана.

Но голос был её.

— Вэнс, уходи, — сказал голос из стеклянного черепа, и в нём слышались слёзы. — Он не Сильван. Он никогда не был Сильваном. Сильван мёртв. Мёртв по-настоящему. А я... я только осколок. Он нашёл меня в Бездне и встроил в себя, как ты встроил сердце. Уходи, малыш. Пока он не проснулся до конца.

Сильван — настоящий Сильван — дёрнулся, и фиолетовый огонёк в его черепе вспыхнул с новой силой. Каменные плиты треснули.

— Молчи, Лира, — прорычал он своим множественным голосом. — Ты уже сказала достаточно.

И плиты разлетелись в пыль.

Вэнс не помнил, как оказался рядом с Элией. Она стояла, прижавшись спиной к колонне, и смотрела на него глазами, полными ужаса. Не ужаса перед Сильваном. Ужаса перед ним.

— Это не моя мать, — сказал Вэнс, и его голос был чужим. Плоским. — Это не может быть она.

— Я чувствую её, — прошептала Элия. — Я коснулась колонны — и она была там. Она правда там, Вэнс. Я не вру тебе. Я никогда не вру тебе.

Крюк ткнулся ей в ногу и посмотрел на Вэнса. В его глазах из синего пламени было что-то похожее на вину.

— Ты знал, — сказал Вэнс. Не вопрос.

Крюк медленно кивнул. И впервые за всё время, что Вэнс его знал, заговорил вслух.

Голос был не из его головы. Голос шёл из самой лисы — низкий, дребезжащий, как старая пластинка.

— Я знал, — сказал Крюк. — Я всегда знал. Я был там, когда она умерла. Я был там, когда Сильван нашёл её осколок. Я был там, когда он встроил её в себя. Я позволил ему это сделать.

Вэнс посмотрел на лису. На её дымовую шерсть. На шестерёнки, медленно вращающиеся в груди. На синее пламя хвоста.

— Кто ты, Крюк?

Лиса опустила голову.

— Я — то, что от него осталось. От настоящего Сильвана. Когда он умер в Бездне десять лет назад, его душа не ушла. Она зацепилась за меня. Я ношу его десять лет. Я притворялся им, когда нужно было. Я притворялся твоим другом. Но я не он. Я только память о нём. Как Лира — память о твоей матери.

Вэнс закрыл глаза.

Всё было ложью. Его мать. Его учитель. Его лиса. Даже его собственное имя — Вэнс — было именем, которое ему дали чужие люди, чтобы спрятать того, кем он был на самом деле.

Он открыл глаза. Посмотрел на Сильвана, который медленно шёл к ним, ломая камень на своём пути. Посмотрел на Элию, которая стояла рядом, не отступая. Посмотрел на Крюка, который смотрел на него с бесконечной, древней виной.

И что-то в его груди щёлкнуло.

Не сердце. Что-то глубже. Латунные жилы на его руке вспыхнули — не голубым, как раньше, а белым. Ослепительно-белым, как свет, который он видел в видении, когда сшивал небо тысячу лет назад.

— Ты носишь её, — сказал Вэнс Сильвану. Голос был ровным. Слишком ровным. — Ты носишь моего учителя. Ты носишь осколок моей матери. Ты думаешь, что это делает тебя сильнее.

Сильван остановился. В его стеклянном черепе фиолетовый огонёк метнулся — и на секунду Вэнс увидел два огонька. Один — фиолетовый, чужой. Второй — тёплый, золотой, Лирин.

— Вэнс, нет! — закричал золотой огонёк голосом его матери. — Не делай этого! Ты разобьёшь его! Ты разобьёшь меня*!*

— Я знаю, — сказал Вэнс.

И он сжал правую руку в кулак.

Латунные жилы взорвались светом. Волна белого Резонанса ударила в Сильвана — не чтобы убить, не чтобы перенаправить, а чтобы вырвать. Вырвать то, что было встроено не по праву. Вырвать осколки, которые носили как трофеи.

Сильван закричал — двумя голосами сразу. Его стеклянное тело начало трескаться. Не медленно, как раньше, а стремительно, как лёд под ударом молота. Из трещин хлынул свет — фиолетовый, золотой, и ещё какой-то, третий, которого Вэнс не узнал.

— Вэнс, остановись! — кричала Элия. — Ты убьёшь его!

— Он уже мёртв, — сказал Вэнс. И не отступил.

Сильван упал на колени. Его стеклянный череп раскололся пополам — и из него вырвалось нечто. Не свет. Не туман. А форма. Женская фигура, сотканная из золотых искр и запаха корицы. Она повисла в воздухе на секунду, посмотрела на Вэнса — и в её глазах была такая любовь, что у него перехватило дыхание, — а потом рассыпалась. Как пепел на ветру.

— Прости, малыш, — прошептала она, и её голос был уже не в голове Сильвана, а в самом воздухе. — Прости, что оставила тебя.

И её не стало.

Сильван — то, что от него осталось — рухнул на пол. Его тело было теперь не стеклянным, а пепельным. Серым, хрупким, как сгоревшая бумага. Он поднял голову, и Вэнс увидел его лицо — настоящее лицо, без стекла. Молодое, красивое, с тонким шрамом через бровь. Лицо учителя, которого он знал. Лицо, которое он носил на похоронах.

— Ты... освободил меня, — прошептал Сильван. Голос был его. Настоящий. Один. — Спасибо, ученик.

И его тело рассыпалось в пепел.

Вэнс стоял, опустив руки. Белое свечение в его ладонях медленно гасло. Латунные жилы под кожей пульсировали тускло, устало.

Элия подошла к нему. Не обняла — она никогда не обнимала его. Просто встала рядом и взяла его за левую руку. Живую. Человеческую.

— Ты убил его, — сказала она тихо.

— Я освободил его, — ответил Вэнс. Но сам не знал, верит ли в это.

Крюк подошёл к ним. Лиса больше не говорила. Она просто ткнулась носом в руку Вэнса — и замерла. Её синее пламя горело ровно. Спокойно. Впервые за десять лет — спокойно.

— Крюк, — сказал Вэнс. — Ты сказал, что носишь его память. Значит, ты знаешь, что было до Раскола. Знаешь, кем я был.

Крюк поднял голову. Посмотрел на него глазами из синего пламени.

— Знаю, — проскрежетала она.

— Тогда скажи мне. Кто я?

Лиса молчала долго. Потом медленно села, поджав дымовый хвост, и сказала:

— Ты был не один. Вас было трое. Ты, Лира и... третий. Вы раскололи небо вместе. Но не потому, что хотели спасти мир. А потому, что хотели его разбудить.

— От чего? — спросила Элия.

Крюк посмотрел на неё. Потом на Вэнса. Потом на потолок Архива, теряющийся в темноте.

— От сна, — сказала она. — Мир не был реальным, Элия. Мир был сном. А мы — те, кто его разбудил. И то, что проснулось вместе с нами... оно всё ещё спит. Где-то на дне. Под Архивом.

Пол под их ногами дрогнул.

Не от шагов. Не от боя. А снизу. Откуда-то из-под города. Что-то огромное. Что-то, что дышало.

И это дыхание было голодным.

ГЛАВА 5. Перевёрнутый собор

Пол дрогнул снова. Сильнее. Где-то в глубине, под слоями камня, что-то пошевелилось — медленно, лениво, как зверь, которого разбудили слишком рано. И это нечто было огромным. Настолько огромным, что Вэнс почувствовал его движение не ушами, а зубами — низкая вибрация прошла через камень, через кости, через латунные жилы в его руке.

— Нам нужно вниз, — сказал он.

Элия посмотрела на него, как на сумасшедшего.

— Вниз? Там же оно.

— Наверху — Инквизиция. Они уже знают, что Сильван мёртв. Они знают, что у меня сердце. Они закроют все выходы. А внизу...

Он не закончил. Внизу было оно. Но внизу была и правда.

Крюк уже бежала к дальнему концу зала, туда, где стеллажи расходились, образуя круглую площадку с люком в полу. Лиса остановилась у люка и посмотрела на Вэнса.

— Там нет лестницы, — проскрежетала она. — Там только падение.

— Я умею падать, — Вэнс усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я уже падал сегодня.

Он подошёл к люку и рывком открыл его. Под ним была не темнота. Под ним был колодец — круглая шахта, уходящая вниз, в бесконечность. Стены шахты были покрыты рунами, которые светились тусклым янтарным светом, и этот свет уходил вниз, становясь всё тусклее, пока не исчезал совсем. Воздух из шахты тянуло вверх — холодный, пахнущий медью и чем-то сладким, как перезревшие фрукты.

— Это не просто колодец, — Элия подошла ближе, прижимаясь к его плечу. Она не боялась прикосновений — она боялась памяти прикосновений. Но сейчас ей было не до этого. — Это дыхательная шахта. Кто-то внизу дышал. И эти руны — не защита от того, что внизу. Это фильтры. Чтобы то, что внизу, не проснулось слишком быстро.

— А мы его разбудили, — Вэнс посмотрел на свою руку. Латунные жилы пульсировали в такт вибрации из глубины. — Сердце. Оно стучит в ритме с ним.

— Тогда бежим, — Элия взяла его за живую руку. — Быстро. Пока фильтры ещё держат.

Они прыгнули.

Падение было другим, чем в Море Забвения. Там был хаос, рёв, чужие голоса. Здесь была тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой слышно было только, как бьётся латунное сердце в груди Вэнса и как скрипят шестерёнки в груди Крюка.

Вэнс активировал гравитационную линзу — ту же, что использовал против Сильвана. Воздух под ними стал плотным, как вода, и их падение замедлилось. Элия ахнула — она никогда не видела, как он это делает. Её мозаичные глаза отражали янтарный свет рун на стенах.

— Ты можешь так долго? — спросила она.

— Пока сердце бьётся, — ответил Вэнс. — А оно, кажется, не собирается останавливаться.

Они падали минуты три. Может, больше. Время в шахте текло странно — руны на стенах менялись, становились древнее, сложнее. Вэнс заметил, что некоторые из них двигались — медленно ползли по камню, как живые. И с каждым уровнем их становилось меньше. Словно что-то внизу съедало их.

На последнем уровне руны исчезли совсем. Стены шахты стали гладкими, чёрными, как обсидиан. И тогда Вэнс увидел её.

Элия прижалась к нему крепче. Её пальцы впились в его плащ.

— Вэнс...

— Я вижу.

На стене шахты, прямо над их головами, была выцарапана фигура. Огромная, во всю стену. Человек — или то, что было человеком когда-то. У фигуры было три руки, шесть пальцев на каждой, и нет лица. Вместо лица — гладкая, полированная поверхность, как у зеркала. И в этом зеркальном лице отражалось их падение. Вэнс, Элия, Крюк — все трое, застывшие в зеркале, как насекомые в янтаре.

— Это он, — прошептала Элия. — Третий.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я чувствую его, — её голос дрогнул. — Он был здесь. Он царапал эту стену. Он ждал. Вэнс, он ждал нас. Тысячу лет.

Крюк спрыгнула с плеча Вэнса и приземлилась на стену шахты — прямо на зеркальное лицо фигуры. Лиса постояла секунду, потом медленно провела лапой по гладкой поверхности.

— Он не ждал, — сказала она тихо. — Он спал. А это, — она ткнулась в зеркало, — его тень. То, что осталось, когда он ушёл в сон.

Вэнс почувствовал, как латунные жилы на его руке запульсировали быстрее. Сердце в груди ударило сильнее — и зеркальное лицо на стене дрогнуло. В отражении что-то изменилось. Вэнс, Элия и Крюк в зеркале больше не падали. Они стояли. И смотрели на него.

А за их спинами, в зеркале, стоял четвёртый.

Высокий. Тонкий. С тремя руками и лицом, которого не было.

Вэнс дёрнул гравитационную линзу сильнее — и они ударились о пол.

Они приземлились в зале, который не должен был существовать.

Это был перевёрнутый собор. Потолок был полом, а пол — потолком. Стены уходили вверх и вниз одновременно, и на них, как сталактиты и сталагмиты, висели гигантские кристаллы — не стеклянные, не каменные, а живые. Они пульсировали тусклым фиолетовым светом, и Вэнс с ужасом понял, что это тот же цвет, что у Моря Забвения.

Но здесь тумана не было. Здесь было сухо. И пахло не гнилью, а озоном — как после грозы.

Посреди зала, в центре, стоял трон.

Нет. Не трон. Кресло. Гигантское, каменное, с высокими подлокотниками, на которых были вырезаны те же руны, что и на стенах шахты. И в этом кресле сидел кто-то.

Вэнс шагнул вперёд, активируя белый Резонанс на всякий случай. Элия пошла за ним, держась за его плащ. Крюк — впереди, дымовая шерсть вздыблена, синее пламя горит ровно.

Они подошли ближе.

В кресле сидел он. Третий Творец.

Он был огромным. Даже сидя, его голова уходила под потолок. Его тело было покрыто не кожей, а кристаллами — теми же, что висели на стенах. Кристаллы прорастали сквозь плоть, сквозь кости, сквозь одежду — когда-то белую мантию, теперь серую от пыли. Три руки лежали на подлокотниках. Четвёртой — той, которой не должно было быть, — он обнимал себя. Как будто боялся, что развалится.

Лица не было. Вместо лица — гладкая зеркальная поверхность, как на стене шахты. И в этом зеркале отражался не Вэнс. В этом зеркале отражался сам Творец. С открытыми глазами.

— Он не спит, — прошептала Элия. — Он в сознании. Тысячу лет. В сознании. В кресле. Без лица. Без движения.

Крюк подошла к креслу и ткнулась носом в кристалл на руке Творца.

— Его звали Каэль, — сказала она тихо. — Он был самым молодым из вас. Самым слабым. Когда вы раскололи небо, он не выдержал. Забвение вошло в него. И чтобы спасти его, вы...

Она замолчала.

— Что вы сделали? — спросил Вэнс.

— Вы запечатали его здесь. В кристаллах. Чтобы Забвение не забрало его совсем. Вы думали, что сможете вернуться. Что сможете его спасти. Но вы не вернулись. Вы забыли. Как и всё остальное.

Вэнс посмотрел на зеркальное лицо Каэля. В зеркале Каэль смотрел на него. И в этом взгляде было всё. Тысяча лет тишины. Тысяча лет сознания в неподвижном теле. Тысяча лет ожидания.

— Он слышит нас, — сказал Вэнс. — Он всё это время слышал.

— Да, — Крюк опустила голову. — И он помнит. Всё. Лучше, чем Элия. Лучше, чем кто-либо. Он — живая память мира.

И тогда Каэль моргал.

Не в зеркале. В реальности. Зеркальная поверхность на его лице дрогнула — и по ней прошла тонкая трещина. Как лёд весной. Как стекло, которое слишком долго держали в руках.

Элия ахнула и отшатнулась.

— Он просыпается.

— Нет, — Вэнс шагнул ближе. Латунные жилы на его руке горели так ярко, что было больно. Сердце в груди билось в унисон с чем-то огромным. — Он не просыпается. Он зовёт.

— Кого?

Вэнс не успел ответить.

Потолок — тот, что был над их головами, — треснул. Не весь. Только в одном месте, прямо над троном Каэля. И из трещины хлынуло нечто. Не туман. Не свет. А голос.

Голос был женским. Тихим. Надломленным. И Вэнс узнал его.

— Малыш...

Сердце Вэнса пропустило удар.

— Мама? — прошептал он. — Но я же... я же вырвал её. Я освободил её из Сильвана.

Голос засмеялся. Тихо, печально.

— Ты освободил осколок, малыш. Но я — не осколок. Я — она. Настоящая. Та, что была здесь. Та, что запечатала Каэля. Та, что ждала тебя.

И из трещи в потолке выпала фигура.

Женщина. Высокая. В белой мантии, серой от пыли. С волосами цвета воронова крыла. С мозаичными глазами — такими же, как у Элии. И с той же улыбкой, что Вэнс видел в детстве, когда ему было страшно.

Она упала на пол перед троном Каэля и подняла голову. Посмотрела на Вэнса.

— Привет, малыш, — сказала она. — Я так долго тебя ждала.

Вэнс стоял, не двигаясь. Его латунное сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь. Его стеклянная рука — теперь серая, с бронзовыми прожилками — дрожала.

— Ты... ты не можешь быть ею, — прошептал он. — Я видел, как ты умерла. Я нёс твой плащ на похоронах.

Женщина — Лира — грустно улыбнулась.

— Ты нёс плащ фальшивки, малыш. Той, что Инквизиция создала для тебя. Чтобы ты верил, что я умерла. Чтобы ты не искал меня. Но я не умерла. Я ушла. Сюда. Чтобы охранять его. Чтобы ждать, пока ты вернёшься.

Она поднялась и сделала шаг к нему.

— Ты вернулся, малыш. Ты принёс сердце. Ты освободил Сильвана. Ты сделал всё, что я просила.

— Ты ничего не просила, — Вэнс отступил на шаг. — Ты умерла, когда мне было шестнадцать.

Лира остановилась. Её мозаичные глаза потемнели.

— Я умерла, когда тебе было шесть, малыш. А в шестнадцать ты забыл. Инквизиция стёрла тебе память. Но я — я помню всё. Я помню, как ты впервые призвал Резонанс. Как ты обжёг себе пальцы. Как ты плакал, потому что думал, что сломал руку навсегда.

Она протянула руку.

— Иди ко мне, малыш. Ты дома.

Вэнс посмотрел на её руку. На её глаза. На её улыбку.

И что-то в его груди щёлкнуло.

Не сердце. Не латунные жилы. Что-то глубже. Что-то, что он не знал, что у него есть.

— Ты не моя мать, — сказал он тихо.

Лира замерла.

— Что?

— Моя мать умерла, когда мне было шесть, — Вэнс поднял голову. Его глаза горели белым светом — тем же, что и Резонанс. — Я помню это. Я помню, как она превратилась в стекло. Я помню, как я трогал её руку в последний раз. И я помню, что она не пахла корицей.

Лира — нечто — медленно опустила руку.

— А откуда ты знаешь, чем она пахла?

— Потому что я чувствую её, — Вэнс посмотрел на Элию, которая стояла позади него, бледная, с широко открытыми глазами. — Элия трогала её вещи в архивах Инквизиции. Она помнит мою мать. Настоящую. А ты...

Он посмотрел на Лиру.

— Ты пахнешь озоном. Как Море Забвения. Как Каэль.

Лира — нечто — медленно улыбнулась. И эта улыбка была неправильной. Слишком широкой. Слишком зубастой.

— Умный мальчик, — сказала она. Голос изменился. Стал ниже. Грубее. — Слишком умный для своей же пользы.

И её тело начало меняться.

ГЛАВА 6. Цена белого света

Лира — нечто — улыбнулась той неправильной, слишком широкой улыбкой, и её тело начало меняться.

Не медленно. Мгновенно. Белая мантия растворилась в воздухе, как дым. Кожа стала прозрачной, и под ней Вэнс увидел не мышцы, не кости, а сеть — тонкие, светящиеся нити фиолетового цвета, сплетённые в форму человека. Волосы цвета воронова крыла поднялись, как будто под водой, и превратились в щупальца из того же фиолетового света. Мозаичные глаза — те, что были так похожи на Элиины, — раскололись на десятки маленьких осколков, и каждый осколок смотрел на Вэнса отдельно.

— Ты узнал меня, малыш, — сказал голос. Теперь он был не женским, не мужским, а множественным — как у Сильвана, но мягче, тише, как шёпот тысяч людей одновременно. — Но ты не знаешь, что я.

Вэнс отступил на шаг, активируя белый Резонанс. Латунные жилы на его руке вспыхнули, но свет был тусклым — сердце в груди билось неровно, как будто боялось.

— Ты не Забвение, — сказал он. — Забвение стирает. А ты... ты помнишь.

Существо — Лира-нечто — наклонило голову. Щупальца из волос медленно покачивались.

— Я — то, что осталось, когда мир уснул, — прошептало оно. — Я — страж сна. Хранитель тишины. Я не даю ему проснуться, потому что то, что проснётся вместе с ним... оно голодно, малыш. Оно голоднее Забвения. Голоднее смерти.

Оно сделало шаг вперёд. Пол под его ногами — каменный, древний — зацвёл. Не трещинами. Цветами. Фиолетовыми, светящимися, с лепестками из стекла. Они росли быстро, покрывая пол, стены, поднимаясь по колоннам.

— Я охраняла его тысячу лет, — продолжало существо. — Я охраняла Каэля. Я охраняла тебя, когда ты был маленьким. Я была твоей матерью, потому что ты хотел, чтобы я была ею. Я была Сильваном, потому что ты нуждался в учителе. Я была всем, что ты любил, потому что любовь — это якорь, который держит тебя в этом сне.

Вэнс почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не сердце. Что-то глубже.

— Ты лжёшь, — сказал он. Но голос дрогнул.

— Я не лгу. Я забочусь. Ты не готов проснуться, малыш. Никто не готов. Мир — это кокон. А ты — бабочка, которая ещё не выросла. Если ты вырвешься сейчас, ты умрёшь. И все умрут вместе с тобой.

Существо протянуло руку — теперь не человеческую, а сплетённую из светящихся нитей.

— Отдай сердце, малыш. Вернись в сон. Я буду твоей матерью. Я буду твоим учителем. Я буду всем, что тебе нужно. Только спи.

Вэнс посмотрел на руку. На светящиеся нити. На мозаичные глаза, которые были так похожи на Элиины.

И он вспомнил.

Не видение. Не память из сердца. А свою память. Ту, что была настоящей.

Ему шесть лет. Он сидит на полу в маленькой комнате на острове-полисе. Рядом — женщина. Не Лира. Другая. С волосами цвета ржавчины и руками, пахнущими машинным маслом. Она чинит гравитационный трос, и он помогает ей, подавая инструменты. Она смеётся, когда он роняет гаечный ключ. Она пахнет маслом и потом, а не корицей.

Его настоящая мать. Механик. Та, что умерла от витрификации, когда ему было шесть. Та, чью руку он трогал в последний раз, и которая была тёплой, а не холодной, как стекло.

Вэнс открыл глаза.

— Ты не моя мать, — сказал он. И его голос был твёрдым. — Моя мать пахла машинным маслом. А ты пахнешь страхом.

Существо замерло. Мозаичные глаза сузились.

— Ты вспомнил, — прошептало оно. И в его голосе прозвучало не удивление. Разочарование. — Жаль. Я думала, у меня есть больше времени.

И оно напало.

Не рукой. Не щупальцами. А памятью.

Вэнс почувствовал, как что-то врезалось в его череп — не физически, а ментально. Образы хлынули в голову, как вода в тонущий корабль: мать, пекущая хлеб, запах корицы, тёплые руки, смех, любовь, безопасность, дом, дом, дом — всё то, что он хотел помнить, всё то, что не было правдой.

Он упал на колени, схватившись за голову. Латунные жилы на руке вспыхнули — но не белым, а фиолетовым. Цветом Забвения. Цветом сна.

— Вэнс! — голос Элии был далеко, словно из-под воды. — Вэнс, это ложь! Это не твои воспоминания!

Но они чувствовались настоящими. Они были настоящими — для той части его разума, которая хотела верить. Которая хотела, чтобы мать была жива. Которая хотела, чтобы мир был добрым.

— Спи, малыш, — шептало существо, склонившись над ним. Его щупальца из волос касались его висков, и каждый контакт приносил новую волну ложных воспоминаний. — Спи, и я буду с тобой. Всегда.

Вэнс закрыл глаза.

И увидел её.

Настоящую. С волосами цвета ржавчины. С руками в машинном масле. С улыбкой, которая была не идеальной, а настоящей — с кривым зубом и морщинками вокруг глаз.

— Малыш, — сказала она. Не шёпотом. Громко. Уверенно. — Вставай. Ты не для того родился, чтобы спать.