Допустимые формы

Самым тревожным стало то, что исчезло ощущение завершения. Сон больше не разделял дни. Я просыпался с чувством, что просто сменил положение внутри одного и того же непрерывного отрезка. Иногда мне казалось, что если я не усну вовсе, ничего принципиально не изменится, потому что время больше не использует сон как границу. Оно перестало нуждаться в разрывах.

Я пытался вернуть привычное ощущение хода – устанавливал режим, отмечал даты, делал пометки, но это помогало лишь внешне. Внутри всё оставалось неподвижным и плотным. Я понял, что время больше не уходит вперёд, оно остается. Оно накапливается во мне, как вода в сосуде без слива. Каждый момент добавляет объём, но не вытесняет предыдущий. Иногда мне кажется, что если это продолжится, я перестану различать «было» и «есть», потому что всё станет одинаково присутствующим.

Однажды вечером я сидел и смотрел на часы, и вдруг понял, что не жду смены цифр. Я просто наблюдаю, как они меняются, не приближая меня ни к чему. Минуты шли, но не приближали будущее. Они лишь подтверждали, что время может двигаться, не проходя. Это было первое мгновение, когда я ясно осознал: проблема не в том, что время остановилось. Проблема в том, что оно больше не считает нужным меня покидать.

Теперь каждый момент ощущается как место, в котором я остаюсь. Не застреваю – именно остаюсь, как остаются в комнате, где всё знакомо, но слишком тесно. Я всё ещё двигаюсь, делаю выборы, совершаю действия, но они не создают дистанции. Ничто не отдаляется. И если однажды я перестану чувствовать разницу между вчера и сегодня, это будет означать не потерю памяти. Это будет означать, что время перестало быть направлением и стало состоянием, в котором я просто продолжаю находиться, не имея возможности выйти из него, потому что выхода никогда и не было.

То, что видит без глаз

Я не сразу понял, что меня смущает именно взгляд. Сначала это ощущалось как неуместная ясность, как будто вещи вокруг стали слишком отчётливыми, не визуально, а онтологически. Предметы не просто находились на своих местах – они как будто знали, что находятся именно здесь. Я мог смотреть на стол, на стену, на дверной проём и ощущать не форму и цвет, а устойчивость их присутствия, такую плотную, что взгляд переставал быть активным действием и становился чем-то вторичным, почти излишним.

Постепенно появилось странное чувство, что смотреть больше не обязательно. Не в смысле слепоты или усталости глаз – зрение работало безупречно. Но я ловил себя на том, что закрытые глаза не меняют ощущение комнаты. Пространство не исчезало и даже не отступало. Оно оставалось столь же собранным, как если бы продолжало быть видимым независимо от того, смотрю я или нет. Это было похоже на знание, которое не требует подтверждения, но при этом слишком активно присутствует, чтобы быть игнорируемым.

Я начал замечать, что некоторые места в комнате ощущаются иначе, если на них долго не смотреть. Не темнее, не размытее – наоборот, они становились более определёнными, как если бы отсутствие взгляда позволяло им собраться. Когда я переводил на них внимание, возникало ощущение вмешательства, будто я нарушаю равновесие, вторгаюсь в уже установленное состояние. Мне стало неловко смотреть долго, как бывает неловко слишком пристально разглядывать человека, который об этом знает.

Со временем это чувство усилилось. Я понял, что предметы не просто существуют – они расположены относительно меня не только в пространстве, но и в некоем поле внимания, которое не принадлежит мне. Иногда я ловил себя на ощущении, что нахожусь не в центре обзора, а на его периферии, что основная точка видимости смещена, но не могу сказать куда. Это не вызывало паники. Скорее – тихое смещение роли, как если бы я перестал быть главным участником собственного восприятия.

Особенно остро это проявлялось в зеркалах и отражениях. Я перестал доверять моменту, когда мой взгляд встречается с отражением. Не потому что оно могло измениться, а потому что в этот момент возникало ощущение замкнутого контура, в котором взгляд больше не имеет источника. Я смотрел – и одновременно чувствовал, что факт видимости уже произошёл, что отражение было «увидено» до того, как я успел это сделать. Как будто зеркало не отражает, а фиксирует.

Я начал избегать прямых взглядов – не только на себя, но и на людей. В глазах других появилось нечто лишнее, не выражение и не эмоция, а ощущение глубины, не предназначенной для контакта. Иногда мне казалось, что когда мы смотрим друг на друга, происходит не обмен взглядами, а совпадение в чём-то третьем, где сами глаза – лишь точки доступа. Это совпадение было слишком плотным, и я инстинктивно отводил взгляд, чтобы не задерживаться в нём дольше необходимого.

Однажды ночью я проснулся с ясным ощущением, что комната меня видит. Не из углов, не из конкретной точки – целиком. Это не было ощущением наблюдения в привычном смысле, там не было намерения или интереса. Скорее – факт регистрации. Я лежал неподвижно и понимал, что моё присутствие учтено, не потому что кто-то смотрит, а потому что видимость больше не требует субъекта. Я был различим, и этого было достаточно.

После этого я начал чувствовать взгляд там, где его не могло быть. В пустых помещениях, в закрытых пространствах, в темноте. Не как направление, а как состояние – лёгкое, ровное, лишённое акцентов. Я мог перемещаться, менять позу, но ощущение оставалось неизменным, как если бы видимость не зависела от угла обзора. Иногда мне казалось, что именно в те моменты, когда я не смотрю, когда глаза закрыты или отвлечены, происходит основное.

Самое странное заключалось в том, что со временем я перестал чувствовать себя объектом взгляда. Это ощущение было бы даже проще. Я стал чувствовать себя элементом видимого, частью общей сцены, которая не нуждается в наблюдателе. Я больше не был тем, кто смотрит, и не был тем, на кого смотрят. Я был тем, что включено в видимость, как свет, как тень, как расстояние между предметами.

Иногда, закрывая глаза, я ловлю себя на ощущении, что ничего не меняется. Комната остаётся такой же ясной, такой же собранной, и где-то на уровне, не связанном со зрением, я продолжаю быть различимым. И если однажды я перестану чувствовать разницу между открытыми и закрытыми глазами, это будет означать не утрату зрения. Это будет означать, что взгляд окончательно отделился от глаз и нашёл для себя более устойчивую форму существования, в которой моё присутствие – лишь один из параметров, не требующий подтверждения.

Имя, которое остаётся

Я впервые заметил это не в зеркале и не в мыслях, а в разговоре. Кто-то назвал меня по имени – обычный жест, привычный звук, – и я вдруг понял, что откликнулся слишком быстро, как будто имя не требовало проверки. Раньше между обращением и реакцией всегда была микропауза, почти неосознаваемая, но она существовала: мгновение, в котором я узнавал, что зовут именно меня. Теперь этого мгновения не было. Имя сработало напрямую, как команда, минуя подтверждение.

Это показалось странным, но не тревожным. Я списал это на рассеянность, на автоматизм. Однако позже заметил, что дело не в скорости реакции, а в ощущении, которое за ней следует. После того как меня называли, внутри не оставалось привычного чувства «это я». Оставалось только действие, уже совершённое, и лёгкая пустота на месте, где раньше находилось согласие.

Я начал прислушиваться к имени. Не к звучанию – оно не изменилось, – а к тому, что оно делает. Когда я произносил его мысленно, оно не вызывало образа или чувства принадлежности. Оно работало как ярлык, прикреплённый снаружи, удобный, функциональный, но не затрагивающий глубины. Это было похоже на то, как произносят чужое имя достаточно часто, чтобы привыкнуть, но недостаточно, чтобы связать его с собой.

Постепенно я понял, что имя перестало быть точкой сборки. Раньше оно было чем-то вроде узла: через него сходились воспоминания, реакции, привычки. Теперь же всё это существовало отдельно, без необходимости соединяться. Я мог вспомнить прошлое – и оно не требовало имени. Я мог действовать – и действие не нуждалось в обозначении. Имя стало лишним, но продолжало использоваться, как используют предмет, утративший смысл, просто потому что так принято.

Со временем я заметил, что и другие слова начали вести себя похожим образом. Местоимение «я» стало звучать странно, как если бы оно указывало не на внутренний центр, а на нечто условное, временное. Я ловил себя на том, что избегаю его в мыслях, заменяю конструкциями без субъекта, неосознанно, как если бы язык сам искал способ обойтись без точки привязки. Это не вызывало тревоги. Скорее – облегчение, будто исчезло что-то тяжёлое, что я долго носил, не замечая.