Тяжесть света

Пахло спиртом и чем-то сладковатым, пластиковым. Так пахли новые игрушки сына, когда он открывал коробку.

Глупая мысль. Откуда она сейчас.

Левая рука дрожала. Он смотрел на неё и не понимал – это его рука или чужая.

Надо было её остановить.

Он не мог.

Лампа над головой гудела. Тонко, противно. Как комар. Внутри черепа.

Перестань, – подумал он.

Лампа не перестала.

Он повернул голову – медленно, с трудом, словно боялся, что любое движение окончательно разрушит шаткую иллюзию реальности. Белая комната оставалась безучастной. Она не признавала его взгляда, не вступала с ним в диалог. Это молчание пространства было страшнее одиночества: оно отрицало сам факт его присутствия в мироздании.

И тогда мысль, первая настоящая мысль, наконец прорвалась сквозь туман:

Вера. Он вспомнил, как не ответил ей утром. Был занят. Потом.

Имя отозвалось не в памяти, а где-то в районе солнечного сплетения – смутной, ноющей пустотой. Он не знал, где она. Не знал, жива ли. И – о, чудовищное открытие! – эта неопределённость была почти терпима. Гораздо острее, подобно фантомной боли в ампутированной конечности, было ощущение утраты её фонового присутствия. Того самого, что он так часто игнорировал. Теперь эта тишина, лишённая её дыхания, её шагов, даже её молчания, глухо звучала в ушах, как шум моря в раковине-пустышке. Он утратил не жену, а атмосферу собственной жизни.

И тогда – Илья.

Имя вонзилось, как раскалённая спица. Он рванулся, попытался привстать – и тело взбунтовалось, боль наконец облеклась в плоть и огонь, резкую, ясную, локализованную. Он зажмурился, и внутри что-то порвалось с тихим, внутренним хрустом – последняя связующая нить между волей и реальностью.

– Спокойно, – произнёс Голос.

Голос был мужским, лишённым всякой эмпатии, как скальпель лишён сострадания. Над ним – лицо в маске, урезанный образ современного божества, у которого виден лишь взгляд, а уста сокрыты. Безликий лик порядка.