Подводная конкиста

Отвечать на вопросы Иш-Чель принялась по порядку. Как будто собеседник – маленький неразумный ребёнок и ей, как более сведущей, надлежало доходчиво рассказать о вещах, само собой разумеющихся.

– Ты находишься в Кулуакане, втором после столицы по богатству и мощи городе, – тланчана поднялась, подошла ближе и сильнее понизила голос, – Всё наше подводное королевство невелико, примерно тридцать пять легуа в длину и сотня – в ширину.

– О, это даже меньше Ямайки, – нервно усмехнувшись, перебил её моряк.

Иш-Чель на это лишь пожала плечами.

– Наша земля невелика, как остров. Окружена куполом и, как ты успел заметить, внутри него мы живём подобно вам, людям. Мы видим солнце, двойник вашего небесного светила, под нашими ногами обычная земля. В лесах звери и птицы, в озёрах – рыба. Я полагаю, Кулуакан подчиняется тем же самым законам природы.

Чужеземец слушал её внимательно. Сердито хмурил чёрные крыловидные брови, а когда говорил – тонкие ноздри его прямого носа вздрагивали. Свет лампы бликовал на сосредоточенном лице, в тёмных глазах отражалось пламя. Разглядывая собеседника, тланчана примечала, как непохож человек на её сородичей.

Особенно своей аспидно-чёрной бородой. Небольшой, даже спустя время по-ассирийски аккуратной. После недавней вылазки Иш-Чель помнила – люди на том злополучном корабле, где служил квартирмейстер, ходили поголовно обросшие. Разлапистые, как папоротник.

Тланчане, напротив, бородой себя не украшали. Те редкие волоски, что пробивались иногда у мальчиков, их матери безжалостно прижигали или удаляли специальной пастой из расплавленного каучука. Хватало всего пару подобных процедур и даже куцые реденькие волосёнки переставали расти на лицах местных мужчин.

Моряк сказал, что «слишком стар, чтобы залезать в окна». Неизвестно сколько полных оборотов совершило солнце над его головой, но старым он не выглядел. Заматерелым – да, но отнюдь не стариком.

– Где можно увидеть этот ваш купол? – испанец тряхнул головой, чтобы убрать непослушую прядь, но настырный слегка вьющийся локон упрямо вернулся на законное место, – Там имеются входы и выходы? Как вы попадаете в море?

– Мы ныряем в сенот, – пояснила русалка, – Это такое место, где…

– Где протекают подземные воды, знаю, – кивнул моряк, – Глубокое озеро на месте провала известняковой пещеры. Таких мест на Юкатане полно.

– В Кулуакане тоже достаточно. И в таком случае, ты должен знать: сеноты очень глубоки. Мы погружается в них двуногими людьми, но спустя время грань купола истончается и мы меняем свой облик.

– Все? – хмыкнул нервно чужеземец, – Все так умеют?

– Каждый житель подземного острова. Каждый тланчанин, – подтвердила Иш-Чель.

– И за пределами купола обратно обернуться человеком уже не можете?

– Не можем.

– Хорошо, – испанец покивал своим мыслям, – Уже что-то.

Моряк глубоко вздохнул, тряхнул головой и растёр лицо, как растирают иногда, чтобы взбодриться.

– Как же ты привела меня сюда? Через пять тысяч лиг и глубокий пещерный разлом, – два карих глаза, обрамленные густыми пушистыми ресницами посмотрели на тланчану испытуще.

Сердце загрохотало как бешеное. Забил по вискам сумасшедший пульс.

Единственный вопрос, на который Иш-Чель отвечать не желала. Категорически. Не сказала отцу, не скажет и чужеземцу.

– Я не помню, – повторила тланчана, озвученную вождю версию, – Была напугана. Не поняла, как это случилось.

Испанец резко сник.

Поверил или нет, но самой главной тайны не выведал.

Отвернулся разочарованно, подошёл к полукруглому ротанговому столику и принялся рассматривать ножи и астролябии из личной коллекции Иш-Чель.

Тланчана действительно не знала, как можно вернуть чужеземца на поверхность. Понимала лишь, что на обратный путь её сил уже не хватит.

– Значит, тебе неизвестно, как помочь мне, – вздохнув, моряк взял одну вещицу, покрутил и положил на место, – А какие планы на меня у вашего правителя, не говорил? – взял другую вещицу, потом третью, четвертую, на последней остановился, нахмурившись.

– Не говорил, – ответила Иш-Чель виновато. Устыдилась, что так и не спросила отца о судьбе человеческого мужчины, – Но я поведала вождю о твоём благородном поступке. Здесь, в Кулуакане, ты наш добрый гость. Никто не посмеет обидеть тебя.

Моряк усмехнулся.

Скривился и досадливо мотнул головой.

Погрузился в своим мысли, продолжая разглядывать человеческие безделушки.

– Знаешь что это? – заметив какую-то вещь, испанец резко сменил тему беседы, взял со столика складной нож из тланчаниной коллекции и протянул русалке.

– Маленький железный нож, – пожала плечами Иш-Чель.

– Наваха шестнадцатого века, – мужчина быстрыми шагами приблизился к источнику света, поднёс находку к масляной лампе, перевернул и рассмотрел гравировку, – Откуда он у тебя?

– Его отдал мне отец. Все эти вещи мы добыли с затонувших кораблей.

– Очень странно, – чужеземец задумчиво потёр подбородок и, кажется, позабыл на мгновение о своей беде, – Этот нож всегда носили при себе. Личная вещь, с ней просто так не расставались. И принадлежала эта наваха Хуану Веласкесу де Леону, если верить гравировке.

– Кто это такой? – Иш-Чель подошла близко, встала на цыпочки и выглянула моряку из-за плеча, – И что в этой штуке странного?

– Хуан Веласкес де Леон – один из первых конкистадоров, – тайна давно забытой безделицы вдруг захватила внимание моряка, глаза его тут же заблестели, на лице отразился азарт, – Участвовал в экспедиции самого Эрнана Кортеса.

Русалке эти имена ни о чём не говорили. Половину слов чужеземца она просто не поняла.

– Ты его знал? – предположила она, – Был знаком?

– Нет, конечно нет, – хмыкнул испанец, – Я тогда ещё не родился. Да, полагаю ты ничего не знаешь об этой истории. Если коротко – расстаться с именной навахой было большим позором. Хуже чем застать жену в объятиях любовника. Разумеется, де Леон мог свой нож потерять, выронить, в конце концов, просто выбросить. Но я точно знаю, что этот благородный идальго погиб отнюдь не в море.

– А где? – жадная до знаний Иш-Чель аж рот открыла от изумления.

– Согласно «Правдивой истории», хронике одного из участников конкисты, Хуан Веласкес де Леон почил при переходе по дамбе во время знаменитой Ночи Печали в месте, которое сейчас называется Мехико и находится в глубине континента. Слишком далеко от побережья. И очень необычно, что его вещь попала именно к тебе.

Тланчана так впечатлилась сказанным, что не заметила, как вцепилась чужеземцу в руку, рассматривая диковинный, – и теперь многократно ценный, – предмет.

– Расскажи мне, – умоляла она моряка, – Расскажи мне всё, я вижу, что ты знаешь. Это же невероятно интересно!

– Светает, Иш-Чель, – нащупав у гордой русалочки слабое место, самодовольно усмехнулся испанец, – Надеюсь, пересменка у свирепого воина в ягуарьей шкуре не было, иначе мой визит может стать всеобщим достоянием.

– Не торопись, Тиен, сигать в окно, – ответила тланчана в той же манере, – Я помогу тебе покинуть поместье через комнату слуг.

Девушка достала кольцо с тёмно-зелёным жадеитовым камнем и протянула ночному гостю.

– Возьми, – сунула она квартирмейстеру в ладонь, – Я найду способ встретиться снова. Если ты готов поделиться знанием.

– Готов, принцесса, – чужеземец азартно блеснул глазами, – В обмен на твои ответы.

Глава 9

Шагая по тропинке, пригибаясь под особо низко висящими канатами лиан, Эстебан торопился вернуться в дом целителя, пока старик, коего одолевала предутренняя бессонница, не заметил пустующее ложе.

Дикие заросли плотно соседствовали с жилыми постройками, природа и рукотворные сооружения безмолвно соревновались в собственном превосходстве. Вдоль дороги колючий папоротник нагло раскинул свои рассеченные треугольные листья, как будто был борзым задирой и умышленно напирал на чужую территорию.

Сама узенькая тропинка, присыпанная мелкими камешками, преподносила сюрпризы в виде толстых извилистых корней деревьев или мелкой юркой живности. Бесстрашные твари божьи совершенно некстати ускользали из под стоп в самый последний момент, и вообще неожиданностей в кулуаканских полуджунглях было выше крыши: ползучих, прыгучих, летучих, падающих и поджидающих в самых непредсказуемых местах.

Но если от живности испанца спасала закрытая кожаная обувь, – и пусть его ноги беспощадно прели, с сапогами теперь он точно не расстанется, – то от безобидного сорняка Эстебан подвоха никак не ожидал. Незнакомый доселе лист какого-то дикого растения чиркнул слегонца квартирмейстера по бедру, а ужалил при этом похлеще свежайшей крапивы. И это через плотную ткань штанов! Альтамирано наклонился, сощурился, пригляделся к драчливому остролисту: растение располагало мелкими чёрными конусообразными колючками. Ими оно и куснуло зазевавшегося прохожего за филей.

Тем временем в душе у квартирмейстера царили разброд и смятение.

Слова лекаря подтвердились, но самого главного испанец так и не узнал. Не захотела прелестная русалочка делиться с ним тайной подводного вояжа.

Заволновалась, зарделась отчего-то, промямлила невнятную отговорку и понятно стало сразу – не признается.

С другой стороны, с чего бы Иш-Чель вдруг стала доверять ему? Пожалуй, в её глазах Эстебан – натуральный грубиян и невежда, прохиндей с каперского судна, разбойник и душегуб.

Хорошо, не прогнала сразу и визгу не подняла, едва завидев мою лихую физиономию.

Вообще вся эта ночная вылазка была чистой воды сумасбродством. Окажись на месте русалочки любая другая сеньорита или, скажем, служанка, что дневала и ночевала в покоях хозяйки и всё – пиши пропало. Хотя, если подумать, ничего дурного Эстебан сделать бы не успел, а заодно досрочно получил бы аудиенцию местного правителя.

В кандалах. Или чем там эти тланчане вяжут преступников.

А Иш-Чель отважная особа!

Избалованная и дерзкая. Изворотливая, как угорь. Так ловко она вывела квартирмейстера из собственной спальни, так играючи обошла конвой, что, вне сомнений, она проделывала этот трюк не раз и не два.

Уж не любовников ли водила в тайне от грозного папаши?

Развить дальше интригующе пикантную мысль Эстебану, однако, не дали. Высоко над головой аляпистый попугай внезапно разразился громкой бранью. Этот синий пижон с жёлтым, как спелый лимон, жабо гаркал голосисто с противным хрипловатым карканьем.

– Ах ты ж петух ощипанный, – моряк поднял с земли камень и запустил с размаху в аляповатого певуна.

Промазал.

Пернатый модник расправил свои попугаячьи крылья, воинственно ими похлопал и гордо перепрыгнул на соседнюю ветку, выказав тем самым испанцу своё презрительное «фи».

Но, по крайней мере, заткнулся. Не стал испытывать силу и меткость чужеземного противника.

– Дуррррак, – кинул квартирмейстер попугаю вдогонку с тайной надеждой, что глупая птица срамное слово однажды повторит.

Впереди дорога петляла и моряк повернул налево к ремесленным кварталам. Дальнейший путь его пролегал вдоль широкой стены полуразрушенной древней пирамиды. Здесь такой же задиристый папоротник пробивался между камнями, а сочная трава властвовала над разбитыми ступенями. На одной из них толстая ленивая игуана вперилась в Эстебана острой мордой и глядела сурово, прищурив недобро свои жуткие глазища.

Странно, что всё это дикое буйство природы квартирмейстер углядел лишь на обратном пути.

Неподалёку от жилища целителя соседский слуга, тот самый точильщик кремния, дремал, привалившись к стене. На звук шагов резко встрепенулся, появление испанца тотчас заприметил. И, разумеется, смекнул, что гость Ицамны уже отнюдь не овощ варёный.

Доложит, зараза, касику. Вот прямо сейчас и доложит.

И верно!

Едва Эстебан скрылся за полукруглым входом лекарской хибары, как молчаливый страж тут же резвой трусцой понёсся к поместью правителя.

Беги, беги, крыса портовая, отработай, наконец, свой хлеб.

За тонкой перегородкой, делившей спальные зоны, послышался мирный старческий храп – целитель, по счастью, ещё не проснулся.

Утомлённый ночной вылазкой испанец устало плюхнулся на циновку, заложил руки за голову и, разглядывая соломенную крышу домишки, вернулся к своим раздумьям.

Любопытная Иш-Чель пожелала услышать истории из древних хроник, захотела разобраться в событиях давно минувших. При этом слышать отказы русалочка, похоже, не привыкла.

Альтамирано беспокойно поёрзал на лежанке, нашёл более удобное положение и укрылся куском тонкого одеяла. Под собственные хаотичные мысли медленно погружался в сон.

А собственно, что писалось об этом Хуане Веласкесе, владельце складного ножа? Ни портретов его, ни особых упоминаний. Кажись, приходился родственником тогдашнему губернатору Кубы, водил дружбу с Кортесом, в дело завоевания свято верил и женился на индейской женщине, что после крещения стала зваться доньей Эльвирой. На этом, пожалуй, всё? Ах, да, находился в составе арьергарда в знаменитую Ночь Печали, когда Кортес и его войска были вынуждены спешно покинуть столицу ацтеков. Город конкистадоры покидали тайно под покровом ночи, старались сделать это быстро и тихо.

Быстро и тихо у них не вышло.

Индейцы атаковали в самых невыгодных условиях: в кромешной темноте под стеной дождя на узком участке дамбы через огромное солёное озеро Тескоко. Много народу тогда полегло. Кто утонул, кто был повержен вражеским оружием, а кое-кого схватили в плен и принесли в жертву своим кровавым богам.

Н-да, незавидна судьба конкистадора, почившего в Ночь Печали. Да упокой сеньор Господь их души.

Как умер Хуан Веласкес де Леон и его супруга Эльвира в хронике не значилось. Зато много раз было упомянуто, как опрокинулись телеги с золотом, как затонули на дне озера все сокровища, отданные императором тогдашним, Монтесумой.

И как исчезло бесследно всё это богатство и не нашлось даже спустя две сотни лет.

Глава 10

– А, ну ка, человек, помоги мне, – жестом Ицамна подозвал квартирмейстера к себе, – Мои руки уже не так сильны, как прежде, да и глаза давно утратили зоркость.

Эстебан поднялся, вместе с лекарем послушно обошёл жилище, остановился перед примитивным каменным жерновом, когда услышал распоряжение:

– В этом мешке маисовые зёрна, – указал целитель на серое полотнище, – Запасов муки у нас с тобой осталось ещё на парочку тамале, а потом всё, – старик деловито прищёлкнул языком, – Даже на противную, трижды разведённую водой алголе не хватит.

Моряк тут же устыдился. Целую неделю столовался у лекаря, но ни помощи, ни денег старику не предложил.

Хотя какие деньги, когда я беден, как церковная мышь? Всё честно награбленное осталось там… на поверхности.

– Садись, – указал Ицамна на коренастый пень, что служил у целителя табуретом, – Знаешь что это такое, двуногий? Это хитрая вещица, но дюже полезная. Два камня трутся друг об друга и растирают маисовые зёрна в муку. Смотри, сюда засыпаешь, – старик прихвати горсть и сыпанул в специальное отверстие, – А потом крутишь вот так, – дёрнул за рукоять и парный каменный круг пришёл в движение, – Силищи у тебя ого-го, управишься быстро. Получиться должно так же, как вот здесь, – Ицамна продемонстрировал глиняный горшок с остатками маисовой муки, – Всё понял, человек? Управишься?

Или старик издевался или держал Эстебана за дурака. Ну не уж то он в свои тридцать три года не додумается, как меж камнями растереть кукурузу?

Хотя вообще-то в делах кулинарных испанец не очень то преуспел. На корабле орудовал кок, а к его стряпне у матросов отношение простое: что приготовили, то и жри, не нравится – стряпай сам. Если «Санта Люсия» стояла в порту на приколе, испанец кормился в тавернах, а ежели на диком острове приходилось наладить такелаж, разводили на берегу костёр и кухарничали по очереди.

К еде Эстебан относился скорее как к досадной необходимости. В его представлении блюдо должно быть, прежде всего, съедобным, чтобы с голоду не помереть, и свежим по возможности, дабы не вызвать слабости желудка. Не будет никто по ту сторону океана любовно стряпать кальдосо да толочь гаспачо, как в детстве делала любящая абуэлита.

Да упокой Господь её душу!

За непривычной работой у Эстебана заныли мышцы рук и спины. Сам пожилой целитель вернулся в дом и, судя по незнакомому говору, прямо сейчас принимал очередного посетителя.

К старику Ицамне время от времени жаловали пациенты. Чаще, с ремесленного квартала, иногда крестьяне и редко – вельможи, разодетые в цветастые плащи и перья. Лекарь принимал их в собственном доме за тонкой перегородкой. Бормотал что-то на родном языке, вонючими мазями мазал, хлопковым бинтом перевязывал, благовониями окуривал, иными словами – работал не покладая рук.

Платили ему кто чем. Бобами какао, маисом, рыбой, домашней птицей, шкурами животных, полезной в хозяйстве утварью и самое редкое – железом.

Железные монеты разного веса и размера, с чеканкой в виде профиля какой-то страшной морды работали в Кулуакане местной валютой. И хотя железо подвергалось коррозии и, в понимании Эстебана, платёжной единицей было кране ненадёжной, для местных представляло наивысшую ценность. Большую, чем золото.

Тланчане не умели добывать железную руду. До сих пор не знали о её существовании.

Они научились ковать железо, полученное в ходе подводных разведок, но так и не поняли, не раскрыли природного секрета происхождения крепких металлов. Оттого только богатый вельможа мог позволить себе железное оружие, бедняк вооружался копьём или дубинкой с лезвиями из острого, но хрупкого обсидиана.

Не отрываясь от работы, Эстебан сдул со лба прядь волос.

Не припоминаю, чтобы старик хоть раз самостоятельно крутил эти чёртовы жернова. Всё это время муку ему приносила соседка.

Тучная женщина, мать семерых сорванцов регулярно снабжала собственной стряпнёй престарелого Ицамну. Оно и понятно: её пацаньё – завсегдашние посетители лекарской хибары. То вывих получат, то колено разобьют, то тумаков надают друг дружке.

Дело житейское. Сам таким был.

– Я вижу, лечение тебе больше не требуется, человек, – внезапно лекарь возвратился в компании тощего лохматого юнца, одетого в тонкий хлопковый плащ и набедренную повязку, – Стало быть, нам пора прощаться.

– Прощаться?! – испанец напрягся.

– Сейчас, когда ты снова здоров, полон сил и над жизнью твоей не висит угроза, наш достопочтенный касик приглашает тебя в поместье своего подданного вельможи.

Раньше я был слаб и измучен, теперь, когда я пришёл в себя, меня разместят со всеми почестями… и положенной охраной. Что любопытно, вождь намерен выделить мне покои не в собственном поместье, а в жилище своего вассала.

Квартирмейстер поднялся. Руки, выпачканные в мучной пыли, небрежно вытер о штаны, смахнул со лба пот и потёр раскрасневшуюся шею.

Сегодняшний день выдался особенно жарким. Солнце палило нещадно, жалило, выжигало. Хотелось растечься от этой невыносимой влажности и лежать неподвижно где-нибудь в тени до самой прохлады ночи.

– Моё имя Аапо, – с сильным акцентом заговорил невысокий улыбчивый юноша, спутник Ицамны, – Велением чтимого правителя я стану служить тебе, Человеческий Господин. Позволь сопроводить тебя, наш уважаемый гость, в дом славного тональпокуи, хранителя писаний. Там отныне будет твой дом.

Уже в который раз к испанцу не обращались по имени. Даже не спрашивали, как его зовут. Всем вокруг было достаточно, что он, Эстебан, человек. Остальное значения не имело.

– Раз велено – веди, – ответил испанец почти безразлично, а после, не забыв об учтивой благодарности, с лёгкой грустью обратился к лекарю, – Спасибо, целитель Ицамна. За всё.

Глава 11

– Располагайся, Человек, – слуга отодвинул полог и пропустил Эстебана вперёд, в его новое жилище.

– Я буду жить здесь? – моряк недоверчиво осмотрел комнату, – В этой… пристройке?

Резиденция вельможи, которого Аапо назвал «хранителем писаний» размерами значительно уступала поместью правителя. Самого высокопоставленного тланчанина Эстебан так и не увидел – слуга проводил испанца к невысокому строению, что располагалось, на небольшом отдалении от хозяйского дома и имело собственный отдельный вход.

То была одноэтажная пристройка или маленький флигель, – именно так квартирмейстер охарактеризовал бы будущее место обитания. При невеликих размерах домишко обладал всеми положенными удобствами и был оснащён диковинными изобретениями, которых доселе испанец не видал.

– Наш тональпокуи посчитал, что здесь уважаемому Человеку будет удобнее, – как бы объяснил слуга такой странный выбор размещения.

И проще избавиться, ежели чего…

Единственное окно занавешивалось шторкой из тонких тростниковых прутьев, которую можно было поднять или опустить, свернув в рулон. За окном – горный пейзаж. Далёкие очертания снежных вершин.

Приятный вид, ничего не скажешь. Всяко лучше, чем у Ицамны глядеть на хмурного соседа.

В жилище находился низенький стол, приземистое сиденье с подушками, плетеный сундучок, каменный очаг, куда в дни особо холодные и дождливые складывали поленья, ротанговое кресло и огромный топчан со множеством стёганых одеял.

Мягких. Куда более удобных, нежели промятый тюфяк в лекарской хижине.

Идеально выбеленные известью стены смотрелись пустовато. Так и подмывало водрузить над лежанкой распятие Христа или образ Девы Марии.

– Желает ли Человек отправиться в бани? – вопрошал Аапо, не стирая с лица учтивой улыбки.

А ты как думаешь, юнец? Портки мои с рубахой от соли и пота уже, поди, накрахмалились.

Слуга, однако, мысли Эстебана как будто прочитал и поспешил добавить:

– Я непременно приготовлю тебе баню, Человеческий Господин, но позволь прежде всяких дел показать тебе клозет, где ты можешь справить нужду.

Квартирмейстер так и крякнул. Не уж то он, по мнению этого Аапо, с ночным горшком не управится?!

Юноша поманил испанца вглубь дома, отодвинул шторку, разделявшую комнату с соседней каморкой, показал на полукруглую чашу из белого мрамора и объяснил:

– Это сосуд для справления нужды. Когда ты облегчишься в него, подкрути вон ту трубку, и струя воды смоет все через дырку в днище.

– И, куда вода всё это вынесет? – воскликнул ошеломлённый срамным русалочьем изобретением квартирмейстер, – В сад? Или… в пруд?

Эстебан припомнил, что видал по дороге к флигелю небольшой прудик. Маленькая купальня так и манила в прохладу своих вод, но теперь после собственного предположения моряк брезгливо поморщился.

– Нет-нет, что ты! – хохотнул слуга, позабавившись наивностью чужеземного гостя, – Все испражнения вода уносит по специальной трубе прочь из дома в выгребную яму. Одна труба служит для подвода воды в дом, другая – для смыва из поместья. Все дома в квартале вельмож так или иначе связаны системой подачи воды и канализацией.

Чудеса! Слыхал я о строительстве частных водопроводных сетей у англичан. Звучало, как выдумка. Жаль, не дошёл до Севильи этот благостный прогресс.

– А вода, – указал квартирмейтер на кран, – Откуда она берётся?

– Её проводят из источника близ самого большого сенота Ах-Чаан, – Аапо аж раздулся от гордости, – Если тебя мучает жажда, Человек, то знай, эту воду можно пить без опаски. Здесь, – юноша указал на известняковый цилиндр посреди трубы, – Бытовой фильтр. Его крошечные известняковые поры довольно малы, чтобы пропускать воду, но достаточны для того, чтобы задерживать грязь, песок и мелкие камешки.

Эстебан аж присвистнул.

Эти тланчане не знают, откуда брать железо, но по части водной инженерии они явные мастера. И да, надо бы запомнить название сенота. Как он там говорил? Ах-Чаан.

– Я дам тебе время, Человеческий Господин, чтобы ты сделал все положенные тебе дела. И жду тебя во-о-он там, – слуга подошёл к окну и указал на низкое полукруглое строение, – У бани. Не беспокойся, сменные вещи и ткань, чтобы убрать с тела лишнюю влагу, тебе предоставят.

С этими словами учтивый юноша ещё раз вежливо улыбнулся, а затем, низко поклонившись, вышел.

Оставшись наедине с собой, квартирмейстер устало опустился на топчан и закрыл лицо ладонями.

В то, что он, Эстебан Альтамирано, оказался обласкан вдруг местным вождём и все удобства получал задарма, верилось слабо. С другой стороны, чем жалкий безоружный человечишка мог воспрепятствовать правителю и его вассалам? Хотели бы убить – убили, хотели бы пленить – пленили.

Хотели бы вернуть на поверхность – вернули.

Горькая мысль остро полоснула.

Квартирмейстер вспоминал записи юкатанского епископа Диего де Ланда, где тот подробно описывал туземный божественный пантеон и чудовищные ритуалы с человеческими жертвоприношениями.