я опять иду по улице одна

Виолетта Шмакова

я опять иду по улице одна

Я опять иду по улице одна.

Давайте знакомиться: я Лора, или Одиночка, как любят меня называть мои одноклассники. Ну, хотя, давайте всё сначала — я Лора Швецова, мне 14, и я очень интересный человек (или странная, как меня считают). Ведь мой стиль, мягко говоря, был ненормальным: разноцветные колготки, чёрная футболка с черепом, юбка в клетку. И вы думаете, мне это нравится? Нет, конечно. Я просто терпеть не могу эти вещи, но у меня нет выбора. В моей семье нет денег, и мне приходится донашивать вещи старшей сестры.

Я поправляю съехавшую лямку рюкзака. Он тоже достался мне «в наследство» — вытертый вельветовый монстр с логотипом давно закрывшейся рок-группы на спине. Внутри гремят учебники, перемотанные синей изолентой.

Одиночка. Смешно. Я не выбирала эту роль, просто однажды в третьем классе у меня порвались единственные колготки прямо на коленке, и я зашила их чёрными нитками, которые нашла в швейном наборе мамы. С тех пор «нормальные» девочки обходят меня стороной, как прокажённую.

— Швецова! — голос бьёт по ушам, как мокрое полотенце.

Это Катька Сомова. Королева класса. На ней джинсы, которые стоят как три маминых зарплаты. Она идёт в окружении своей свиты — двух одинаковых блондиночек, которые хихикают, не переставая.

Я ускоряю шаг. Асфальт под ногами мокрый, пахнет прелыми листьями и бензином.

— Куда спешишь, пугало огородное? — Катька преграждает мне путь. — На шабаш? Твоя юбка отлично подойдёт для метлы.

Свита взрывается смехом. Я чувствую, как щёки заливает краска. Не от стыда. От злости. Той самой, чёрной, тяжёлой, которая скапливается внизу живота, когда отец снова приходит домой навеселе, а мама плачет на кухне, считая копейки до аванса.

— Дай пройти, Сомова, — говорю я тихо. Говорить громко нельзя — голос дрогнет, и они поймут, что им удалось.

— А то что? — Катька наклоняется ко мне, обдавая запахом дорогого яблочного шампуня. — Пожалуешься своей сестре-неформалке? Так она, говорят, в Москву свалила, за свободой. Бросила тебя гнить в нашей дыре с нашими «не модными» шмотками.

Это удар ниже пояса. Сестра. Лена. Она действительно уехала месяц назад, оставив мне свою «великолепную» коллекцию гардероба: футболки с концертов, которые она никогда не посещала, рваные джинсы и эти дурацкие колготки в ромбик. Она звала меня с собой, писала: «Лорка, тут хостелы, найдём работу, заживём». Но мне 14. Я не могу бросить маму с её потухшими глазами и отца, который без меня окончательно сопьётся.

— Отвали, — я пытаюсь её обойти, но Катька выставляет ногу.

Я спотыкаюсь. Рюкзак тянет меня влево, я теряю равновесие и лечу прямо на Катьку. Инстинктивно выставляю руки, чтобы не разбить лицо, и... врезаюсь прямо в её безупречную грудь.

Секунда тишины. Слышу, как бьётся моё сердце.

А потом Катька визжит. Не просто кричит — она издаёт звук, похожий на сирену скорой помощи.

— Она на меня напала! — верещит она. — Мое новое пальто! Оно из бутика!

Я опускаю глаза. На её белоснежном, кашемировом, идеальном пальто... красуется жирный, чёрный след. Мой ботинок. У меня отвалилась подметка ещё на прошлой неделе, и папа прибил её огромными строительными гвоздями. Гвозди были грязными.

— Ты испортила мне вещь на двадцать тысяч! — Катька уже почти плачет от праведного гнева. — Ты, нищебродка!

Её свита тут же переходит в наступление. Одна из них толкает меня в плечо так, что я врезаюсь спиной в витрину магазина «Мир Дверей». Стекло дрожит.

— Эй, девочки, полегче.

Голос раздаётся откуда-то сбоку. Низкий, прокуренный, но с насмешливой хрипотцой.

Между мной и Катькиной свитой вклинивается фигура. Это парень. Старше нас, лет семнадцать. На нём такая же дурацкая футболка с черепом, как у меня, только чистая, и кожаная куртка, которая видела виды. В губе — колечко.

— Проблемы, Барби? — спрашивает он у Катьки, засунув руки в карманы. — Ткань не выдержала столкновения с реальностью?

Катька от такой наглости теряется. Её рот открывается и закрывается, как у рыбы.

— Это наше дело, — наконец выдавливает она. — Вали отсюда, байкер.

— Не могу, — парень ухмыляется, глядя прямо на меня. Его глаза ярко-зелёные, как бутылочное стекло. — Она стоит на моей тени.

Он смотрит на меня, и в его взгляде нет ни капли жалости. Только интерес.

— Ты в порядке, Лора? — спрашивает он.

Откуда он знает моё имя? Сердце делает кульбит.

— Я... я её не трогала! Оно само! — начинаю оправдываться я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

— Я видел, — он кивает. — Она сама под тебя прыгнула. Расступитесь, модельный дом, у меня дела.

Он берёт меня за локоть. Его пальцы горячие. Он просто отодвигает Катьку с дороги, как стул, и тянет меня за собой. Мы переходим на другую сторону улицы.

Катька что-то кричит нам вслед, но слова тонут в шуме проезжающей фуры.

Мы останавливаемся под козырьком аптеки.

— Спасибо, — бормочу я, глядя на свои ботинки. Гвоздь на левом предательски торчит наружу. — Но зря ты это. Теперь Сомова меня сожрёт.

— Пусть подавится, — он пожимает плечами, доставая из кармана помятую пачку сигарет. — Я Миша.

— Я знаю, — говорю я и тут же прикусываю язык.

Он вскидывает бровь.

— Ты сестра Лены Швецовой, — поясняю я, чувствуя, как горят уши. — Все знают «Ленку-Скелетку» из десятого «Б», которая рисовала на партах пентаграммы, пока её не исключили. Ты тусил с ней.

Миша усмехается, прикуривая. Дым пахнет вишней и чем-то терпким.

— Тусил, — соглашается он. — Хорошее слово. Слушай, Лора. У тебя дома есть что пожрать?

Вопрос бьёт под дых. Я сглатываю. В животе со вчерашнего дня пусто, если не считать чая.

— Есть макароны, — вру я.

— Макароны без ничего — это кулинарная депрессия, — он затягивается. — Пошли.

— Куда? — я отступаю на шаг.

— Ко мне в «берлогу». У меня батя на вахте, мать в ночную. Квартира свободна. И, — он кивает на мой рюкзак, — у меня где-то завалялась банка тушёнки. Настоящей, не соевой. Сгрызём её под твои макароны, и ты расскажешь мне, почему такая девчонка, как ты, позволяет таким, как Сомова, топтать себя в грязь.

Он выкидывает окурок в лужу.

Я смотрю на него. На его потёртую куртку, на зелёные глаза, на то, как уверенно он стоит на этой мокрой, враждебной улице. Он не из жалости. Он... просто так.

— У меня урок через час, — говорю я, но ноги уже делают шаг к нему. — Алгебра.

— Алгебра подождёт, — фыркает Миша. — Мёртвые интегралы никуда не убегут. А жизнь — очень даже. Пошли, Одиночка. Пора знакомиться с нормальной версией себя.

Он протягивает мне руку. Я смотрю на его ладонь — широкую, с въевшейся в кожу грязью от мопедной цепи.

И вместо того чтобы вложить свою руку, я вдруг улыбаюсь. Впервые за сегодняшний день по-настоящему, так, что щёки начинают побаливать.

— Только учти, — говорю я, догоняя его. — Если ты скажешь, что черепа на футболке — это круто, я стошню. Я ненавижу черепа.

— Заметано, — смеётся он, обнимая меня за плечи, чтобы укрыть от ветра. — Будем лечить твой вкус. Начнём с нормальной музыки.

Миша ведёт меня не к панельным девятиэтажкам, где живу я, а в сторону старого района, где доживают свой век двухэтажные «сталинки» с облупившейся лепниной. Здесь пахнет сыростью подвалов и жареной картошкой.

— Сюда, — он кивает на подъезд с оторванной дверной пружиной.

Мы поднимаемся на второй этаж. Лестница скрипит под ногами так жалобно, будто жалуется на жизнь вместе со мной. Миша открывает дверь своим ключом.

В нос бьёт запах холостяцкого жилья: крепкий табак, пыль, нагретый пластик и что-то неуловимо металлическое. На полу в прихожей свалены пустые коробки из-под пиццы, а на вешалке висит одна-единственная куртка и чей-то женский красный шарф, который явно не принадлежал его матери.

— Не обращай внимания на бардак, — бросает он, пиная пустую пивную банку в угол. — У меня творческий беспорядок.

— Ага, — киваю я, разуваясь. Мои ботинки оставляют на линолеуме грязные разводы. Мне становится неловко. — Извини, я наследила.

— Пф, — фыркает он, скрываясь на кухне. — Тут до тебя наследили человек десять. И собака. Кажется.

Я прохожу в комнату. Она большая, но кажется тесной из-за нагромождения аппаратуры. В углу стоит старый синтезатор с западающими клавишами, на стене — гитара без струн, а посередине — огромный дубовый стол, заваленный проводами, паяльниками и микросхемами.

— Ты что, инженер? — спрашиваю я, осторожно касаясь пальцем медного провода.

— Я починяю примусы, — отзывается он с кухни. — И иногда ворую магнитолы. Шучу. Я просто люблю, когда техника работает.

Он возвращается, держа в руках две вилки, кусок засохшего хлеба и ту самую банку тушёнки. Она выглядит так, будто пережила войну.

— Прости за сервировку, — он ставит всё это на стол прямо поверх схемы какого-то прибора. — Тарелки в пути.

Он открывает банку ножом. Запах — густой, мясной, с лавровым листом — бьёт в нос так сильно, что у меня начинает кружиться голова. Я сглатываю слюну.

— Ешь, — он пододвигивает мне банку и протягивает вилку. — Я не голодный, утром перекусил.

Я смотрю на него. Он действительно просто сидит, закинув ногу на ногу, и смотрит, как я ем. Это странно, но... приятно. Никто никогда не смотрел, как я ем. Обычно я стараюсь делать это быстро и в одиночестве.

— Так что там с Сомовой? — спрашивает он, когда я доедаю половину банки. Желудок, наконец-то получив своё, начинает блаженно ныть. — Ты всегда такая... покорная?

Я вытираю рот тыльной стороной ладони.

— Я не покорная, — говорю я с набитым ртом. — Я экономная. Если я сейчас вцеплюсь ей в волосы, она побежит к директору. У неё папа в администрации города. Меня исключат. Или поставят на учёт. А у мамы тогда точно сердце не выдержит. Она и так... — я осекаюсь.

— И так пьёт? — спокойно заканчивает Миша.

Я вздрагиваю и смотрю на него.

— Откуда...

— Лор, — он усмехается, но в глазах нет насмешки. — У нас полшколы таких. Батя пьёт — маманя плачет — дети носят чужие шмотки. Это классика жанра. Я сам из этой оперы, просто партию выбрал погромче.

Он кивает на гитару.

— Слушай, — он вдруг подается вперёд, его лицо становится серьёзным. — Ты боишься Катьку не потому, что она богатая. А потому что она предсказуемая. Она — система. А ты — сбой в системе. Ты просто ещё не поняла, что сбой — это самое интересное, что может случиться с программой.

В кармане моих «наследных» джинсов громко вибрирует старый кнопочный телефон. Мама.

— Чёрт, — я достаю трубку. — Два пропущенных.

— Третий звонок, — комментирует Миша. — Беги. А то она поднимет на уши полицию и МЧС.

— Ага, — я встаю, чувствуя, как ноги стали ватными от сытости и тепла. — Спасибо за еду. И за... ну, за то, что вступился.

— Пустяки, — он отмахивается. — Сомова просто была на пути. Я не люблю, когда на пути валяется мусор.

Он провожает меня до двери.

— Эй, Лора, — окликает он, когда я уже ставлю ногу на первую ступеньку.

— Что?

— Футболка с черепом тебе действительно не идёт, — говорит он абсолютно серьёзно. — У тебя лицо слишком... живое для мертвечины. Найди что-нибудь с якорями. Или с динозаврами.

Я фыркаю, чувствуя, как растягиваются губы в улыбке.

— Динозавры — это для детей, Миша.

— А тебе сколько? — прищуривается он.

— Четырнадцать.

— Ну вот. Самый динозавровый возраст.

Я выбегаю на улицу. Холодный воздух бьёт по щекам, отрезвляя. Я бегу домой, в нашу холодную двушку, где пахнет валерьянкой и вчерашним супом. Я бегу, и впервые за долгое время мне не хочется стать невидимкой. Мне хочется, чтобы Катька Сомова снова открыла свой рот. Просто чтобы посмотреть, что будет.

Дверь квартиры открывается со знакомым скрипом.

— Лора! — мама стоит в коридоре. На ней старый халат, волосы забраны в небрежный пучок. В руках она сжимает мой телефон. — Ты где была? Я звоню, звоню! Я думала, тебя Сомова в реку скинула, у неё же отец...

— Я знаю, кто у неё отец, — перебиваю я.

Я снимаю мокрую куртку. И только сейчас замечаю. На воротнике моей чёрной футболки, прямо на лбу нарисованного черепа, красуется длинный, белый, пушистый след. Пух от пальто Сомовой.

Я смотрю на этот след. Потом на маму.

— Мам, — говорю я тихо, но твёрдо. — У тебя есть иголка с ниткой? Мне нужно кое-что зашить.

Мама смотрит на меня, потом на мой спокойный взгляд, потом на белый пух. Она открывает рот, чтобы снова начать причитать, но закрывает его.

— Есть, — кивает она. — В швейной машинке. Лор... а что случилось?

— Ничего, — я беру иголку. — Просто Катька Сомова решила, что она лучше меня. Кажется, я ей доказала обратное.

Я сажусь за стол под лампой, включаю её. Жёлтый свет падает на череп. Я беру чёрную нитку.

Я не буду зашивать дырку на месте, где был глаз черепа. Я сделаю ему новый. Большой, неровный, крест-накрест. Как шрам. Как знак того, что я выстояла.

Я вдела чёрную нитку в игольное ушко с третьего раза — пальцы всё ещё немного дрожали от адреналина и тушёнки. Стежок. Ещё один. Я не пыталась сделать шов незаметным. Наоборот, я затягивала нить так сильно, что старый хлопок футболки жалобно трещал. Я рисовала новый глаз черепу — дерзкий, рваный, похожий на пиратскую метку.

Мама стояла надо мной, сложив руки на груди. Она молчала, но я спиной чувствовала её тревогу. Она ждала слёз, истерики, криков о том, какая Катька дрянь и как мне плохо. Но в комнате было тихо, только тикали старые часы на стене и скрипела игла.

— Лора, — не выдержала мама, когда я завязывала финальный узел. — Это... это вандализм. Это была твоя единственная приличная вещь для физкультуры.

Я откусила нитку зубами и посмотрела на неё. Впервые за долгое время я смотрела на неё не снизу вверх, как провинившаяся ученица, а прямо.

— Мам, — мой голос прозвучал хрипло, но ровно. — Посмотри на меня. Я похожа на «приличную вещь»?

Она осеклась. Её взгляд скользнул по моим разноцветным колготкам, по юбке, которая была мне коротка на два размера, по растрёпанным волосам. Она хотела что-то сказать — наверное, что-то про «вырастешь — поймёшь» или «терпи, дочка», — но слова застряли у неё в горле. Она увидела не свою забитую младшую дочь. Она увидела кого-то другого. Того, кто только что съел целую банку мяса и не сказал «спасибо, я сыта», а просто вылизал вилку.

— Я пойду делать уроки, — сказала я, отодвигая стул. Он скрипнул по линолеуму.

— Лорочка, — мама вдруг шагнула вперёд и неловко, по-старушечьи, погладила меня по голове. Пальцы у неё были холодные. — Ты... ты обедала?

И вот тут меня прорвало. Не на слёзы. На смех. Тихий, трясущийся смех, который я тут же подавила, закашлявшись.

— Да, мам. Меня угостили тушёнкой. Настоящей.

Я ушла в свою комнату. «Своя» — это было громко сказано. Это был угол в гостиной, отделённый от родительской кровати старым советским шкафом, который пах нафталином и прошлым. Я села на матрас, брошенный прямо на пол, и открыла учебник алгебры. Перед глазами плыли иксы и игреки. Я смотрела на них, но видела не цифры.

Я видела зелёные глаза Миши, когда он сказал: «Она сама под тебя прыгнула». Он не спрашивал, не сомневался. Он просто констатировал факт. Для него Катька Сомова с её бутиковым пальто была не королевой школы, а просто препятствием на пути. Мусором.

Телефон на полу снова завибрировал. Я вздрогнула. Опять мама? Но на экране высветилось незнакомое «Номер не определён». Я сбросила. Через минуту — снова.

Я нажала «Принять» и поднесла трубку к уху, стараясь не дышать.

— Швецова, — раздался в трубке голос, от которого у меня свело скулы. Голос Катьки, но без привычных визгливых ноток. Он был низким, ледяным. — Ты мне должна двадцать тысяч. До завтра. Иначе завтра в школу ты придёшь с фингалом, который не замажешь маминым тональником. Поняла?

— Поняла, — ответила я. И сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. — Только фингал у тебя, Сомова. А тональник у тебя, кстати, дешёвый, забивает поры. Дерматолог бы не одобрил.

В трубке повисла такая тишина, что я услышала собственное сердцебиение.

— Ты что там, совсем страх потеряла? — прошипела она. — Ты знаешь, кто мой...

— Знаю, — перебила я. — Твой папа в администрации. А мой папа... мой папа сейчас, наверное, спит в обнимку с бутылкой. Но знаешь, в чём разница, Кать? Твой папа отмажет тебя от полиции, если ты мне что-то сломаешь. Но он не отмажет тебя от меня.

— Чего? — выдохнула она.

— Того, — я встала с матраса и подошла к шкафу. Достала оттуда старое, пыльное зеркало в облезлой раме. Посмотрела на своё отражение. На шрам на футболке. На упрямо сжатый рот. — Я больше не Одиночка, Кать. Я теперь проблема. И я очень дорого стою.

Я нажала «Отбой» и швырнула телефон на кровать. Руки снова затряслись, но уже не от страха. От восторга. От ужаса перед самой собой.

В этот момент из-за шкафа донёсся голос мамы: — Лора! Ужин! Яишенка!

Я посмотрела на свою чёрную футболку. Череп скалился рваным глазом. Я заправила её в юбку, взяла ручку и вышла из-за шкафа обратно в гостиную.

Мама стояла у плиты, переворачивая яичницу.

— Садись, — кивнула она на табурет.

Я села. На столе лежал нарезанный хлеб. Я взяла кусок, откусила. Хлеб был чёрствым, но после тушёнки он казался пищей богов.

— Мам, — сказала я, глядя, как желток растекается по тарелке. — А у нас в школе есть кружок робототехники?

Мама замернула с лопаткой в руке.

— Робото... чего? Лор, у нас еле хватает на сменку. Какой кружок?

— Поняла, — кивнула я. — Значит, будем искать бесплатные. Или... — я посмотрела на старый синтезатор, который я видела в квартире у Миши. — Или будем собирать роботов из мусора.

Мама смотрела на меня так, словно я говорила на китайском. Потом она медленно опустила лопатку.

— Лора... что с тобой сделал этот парень? — спросила она тихо.

Я улыбнулась, беря вилку.

— Он дал мне тушёнку, мам. И показал, что дно — это отличное место, чтобы оттолкнуться от него и всплыть.

Я принялась за еду, а за шкафом, в моём углу, на старом матрасе, лежал кнопочный телефон. Экран был тёмным, но мне казалось, что он всё ещё вибрирует от звонка Катьки Сомовой, которая только что поняла, что её империя из брендовых шмоток столкнулась с девочкой в штопаных колготках, и эта девочка оказалась вооружена.

Утро в нашей школе всегда начиналось с запаха хлорки и дешёвого кофе из столовой. Но сегодня к этому букету добавился третий аромат — запах озона перед грозой. Я знала этот запах. Он исходил от меня.

Я остановилась перед дверями школы, глубоко вдыхая холодный воздух. Вчера я легла спать в три часа ночи, перечитывая в интернете всё, что смогла найти о пайке микросхем и старых драм-машинах. Голова гудела, как трансформаторная будка, но внутри было странное, звенящее спокойствие.

— О, смотрите, — раздался голос, который я теперь ненавидела меньше, чем боялась. — Пугало ожило.

Катька Сомова стояла на крыльце. Она была в новом пальто — точно таком же, как вчерашнее, только ослепительно-белом. Демонстративно чистом. Рядом с ней, как почётный караул, стояли её блондинистые копии.

Я не ускорила шаг. Я шла медленно, глядя прямо перед собой. Мои разноцветные колготки сегодня казались мне не убожеством, а арт-объектом. Моя юбка — частью униформы повстанца.

— Я тебя не узнала, Швецова, — Катька спустилась на ступеньку ниже, преграждая путь. — Ты что, выспалась? Или нашла на помойке духи?

Её свита захихикала. Я поравнялась с ней. Мы были одного роста. Я впервые заметила, что у Катьки чуть кривой передний зуб, который она всегда прикрывает рукой, когда смеётся.

— Отойди, Сомова, — сказала я. — У меня алгебра первым уроком, а я не хочу объяснять учителю, почему контрольная пахнет твоим пергидролем.

Я попыталась её обойти. Она выставила руку, уперев мне палец в грудь. Прямо в зашитый череп.

— Ты мне должна, — прошипела она. — И пока я не получу свои...

Я перехватила её запястье. Не грубо, но крепко. Мои пальцы, привыкшие держать тонкую иглу и паяльник, оказались на удивление сильными. Я чуть надавила на болевую точку — этому меня научила жизнь с отцом, когда нужно было разжимать его пальцы, вцепившиеся в мамино плечо.

Катька ойкнула и побледнела.

— Слушай меня внимательно, — я говорила так тихо, что её свита подалась вперёд, пытаясь расслышать. — Ты не получишь ни копейки. Если ты тронешь меня, я пойду в полицию. Я расскажу, как ты со своими подружками вымогаешь деньги у младшеклассников в столовке. У меня есть свидетели. И твой папочка в администрации не спасёт тебя от детской комнаты милиции. Поняла?

Я отпустила её руку. Катька отшатнулась, прижимая запястье к груди. Её лицо из высокомерного стало растерянным, почти детским.

— Ты... ты не посмеешь, — пролепетала она.

— Уже посмела, — я поправила лямку рюкзака и вошла в школу, оставив её стоять на холодном крыльце.

Алгебра прошла как в тумане. Я решала уравнения на автомате, но мозг мой работал в другом направлении. Я думала о Мише. Где он сейчас? В гараже? В школе? Я даже не знала его фамилии. Он просто возник из тумана, дал мне еду и исчез.

На перемене, когда я стояла у окна в рекреации, разглядывая школьный двор, ко мне подошли.

— Швецова.

Это была не Катька. Это была Таня из параллельного. Тихая девочка, которая всегда сидела на первой парте и носила очки с толстыми линзами. Она нервно теребила лямку своего рюкзака с единорогами.

— Чего тебе? — я даже не повернулась.

— Я... я видела, — Таня говорила шёпотом. — Вчера. На остановке. Как он тебя защищал. И как ты... как ты врезалась в Катьку.

Я напряглась. Свидетели — это плохо. Свидетели начнут болтать, и к концу дня вся школа будет считать, что я пыталась убить королеву класса.

— И что? — я всё-таки посмотрела на неё.

— Ничего, — Таня сняла очки и начала судорожно протирать их краем водолазки. — Просто... Катька всем сказала, что ты на неё напала. Что ты сумасшедшая. Но... но я видела. Она сама. Она толкнула тебя на своего парня, а он просто стоял и ржал, пока ты не испачкала её. И тогда она психанула.

Она надела очки. Её глаза за толстыми стёклами казались огромными и испуганными, но честными.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я.

— Потому что это несправедливо, — выпалила Таня и тут же покраснела до корней волос. — Ты... ты вчера была крутая. Ты не побоялась. А я... я всегда боюсь. Я просто хотела сказать, что если Катька начнёт... ну, распускать слухи... я скажу директору, как было на самом деле. Если нужно.

Она сказала это и замерла, ожидая, что я её ударю или засмею. Так обычно делали приближённые Катьки.

Я молчала, глядя на эту странную девочку в очках. Внутри меня что-то щёлкнуло. Ещё одна «сбойная деталь». Ещё один человек, который притворяется невидимкой, чтобы выжить.

— Как тебя зовут? — спросила я. — Таня. — Слушай, Таня, — я наклонилась к ней. — Единороги на рюкзаке — это смело. Мне нравится. Если Катька спросит, скажи ей, что я просила передать: «Счёт закрыт». А если директор вызовет — ври. Скажи, что ничего не видела. Себе дороже.

Я подмигнула ей и пошла в класс. За спиной я услышала тихий, неуверенный смешок.

День тянулся бесконечно. На физкультуре, когда я переодевалась, девочки косились на мою зашитую футболку. Учитель сделал мне замечание за «неуставной вид», на что я ответила, что по уставу нам положена форма, а денег на вторую футболку у меня нет, и если школа хочет, чтобы я соответствовала, пусть выдаст мне новую. Учитель покраснел и больше ко мне не подходил.

После уроков я вышла из школы с опаской. Вчерашний день мог повториться. Но крыльцо было пусто. Катьки не было. Только холодный ветер гонял по асфальту жёлтые листья.

Я пошла не домой. Ноги сами понесли меня в сторону «берлоги» Миши. Я шла быстро, почти бежала, сама не понимая зачем. Сказать спасибо? Попросить научить меня чинить розетки? Просто увидеть знакомое лицо, которое не смотрит на меня с жалостью или презрением?

Я остановилась у знакомой «сталинки». Подняла голову. Окна на втором этаже были тёмными. Пульс подскочил. Неужели я опоздала? Или он просто спит?

— Эй, Швецова!

Я обернулась так резко, что чуть не упала. Из-за угла трансформаторной будки вышел Миша. Он был в той же кожаной куртке, но без футболки под ней — только в бинтах. Обмотанных вокруг торса.

— Ты чего здесь? — спросил он, подходя ближе. От него пахло машинным маслом и озоном сильнее, чем вчера. — Я... — я растерялась. — Окна тёмные. Думала, тебя нет. — Окна тёмные, потому что я там больше не живу, — он криво усмехнулся, но тут же поморщился от боли. — Батя с вахты вернулся. Рано. Не сошлись характерами с моим графиком. Пришлось экстренно эвакуироваться.