Творчество — это не цель

Виктория Оралина

Творчество — это не цель

Предисловие.

Я много думала, много размышляла о том, как принести радость другим. Раз за разом я возвращалась к одной и той же тревожной мысли: доброту порой принимают за слабость, о неё вытирают ноги, как о придверный коврик, и, возможно, это вовсе не тот способ, не та дорога, что ведёт к сердцам людей. Но я хотя бы пробую, хотя бы пытаюсь нащупать путь — понять, как это сделать через мои произведения, которые являются частичкой меня самой. В каждую строку я вкладываю свою душу и своё сердце, без остатка, без оглядки. Я ищу вдохновение везде — в шорохе листьев, в случайном взгляде, в тишине между словами, — а мысли всегда роятся в голове, словно рой пчёл, что перевыполнил свой план по мёду и никак не может угомониться, всё жужжит, всё ищет, куда бы излить своё беспокойное золото.И всё же, посреди этого бесконечного жужжания, я научилась различать один звук — тихий, почти неслышный, как треск свечи в предрассветной тьме. Это голос того единственного читателя, для которого доброта не бессилие, а броня, сплетённая из света. Я пишу не для всех, я пишу для того, кто, устав от мира, открыл мою книгу и вдруг выдохнул — узнал себя. И ради этого одного выдоха стоит терпеть, когда по твоей доброте ходят ногами, как по половику у дверей.Помните, у Бродского: «Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря». Так и с добротой: если выпало родиться с сердцем, открытым настежь, лучше жить не в кулаке, а в ладони — распахнутой, отдающей, не боящейся, что её отрубят или опустошат. Ведь даже Чернобыль имеет свой закат, и в этом закате есть своя невозможная, выстраданная красота. Мои произведения — это мой закат. Я стою на его краю и кричу в пустоту: смотрите, здесь было тепло, здесь горело сердце, и даже если пепел осядет на плечи — это пепел любви, а не поражения.Вдохновение — вещь жестокая и милостивая одновременно. Оно приходит без стука, как сквозняк, и уходит, оставив на столе остывший чай и чувство, будто тебя погладили по голове и тут же дали пощёчину. В шорохе листьев я слышу не осень, а чей-то шёпот: пиши, пока пишется. В случайном взгляде — не любопытство, а оклик: ну что, нашла? В тишине между словами — не пустоту, а паузу перед выстрелом, перед тем самым пробуждением, когда читатель вдруг поймёт, что не одинок в своей боли. Доброта, быть может, и не ведёт к сердцам напрямую, но она прокладывает тропу, по которой однажды пройдёт другой — тот, кому сейчас хуже, чем мне.И вот что я поняла за все эти бессонные ночи, пока мысли жужжали надо мной, как пчёлы над цветком, что никак не раскроется: радость не приносят. Её выращивают — медленно, терпеливо, из зерна, брошенного в чужую почву. Не проси благодарности, не жди аплодисментов. Аплодирует зал, а воскресает душа — в одиночестве, над строкой. И если хоть один человек, дочитав мой текст, посмотрит на себя в зеркало и скажет: «Я не пустой», — значит, этот придверный коврик, по которому топтались, оказался ковром-самолётом, и я всё-таки взлетела.А что до слабости — так посмотрите, как сдаётся дерево под топором: оно падает тихо, но весной из пня поднимается побег, и вся роща оборачивается на этот зелёный жест, потому что сила, которая разрушала, уже ушла, а сила, которая рождает, — осталась. Так и с нами, пишущими и раздающими себя без остатка: нас топчут, нас не замечают, нас принимают за то, чем мы не являемся, — но в каждом, кто хоть раз уткнулся в наши строки и утёр слёзы, мы оставляем частицу своего золота. Рой продолжает жужжать. Свеча продолжает гореть. И это, быть может, и есть тот самый путь — не дорога к сердцам, а тропа, по которой сердца шагают к нам сами.Я часто думаю: доброта — это не характер, не воспитание, даже не выбор. Это климат. Внутренний климат человека, в котором растут вещи, не предусмотренные природой: прощение там, где по всем законам должна быть соль на ране; терпение там, где хочется хлопнуть дверью так, чтобы с петель слетела вся вселенная. Мы привыкли мерить силу кулаком, но настоящая сила — в ладони, которая разжимается. Кулак умеет только сжиматься, он обречён, он в тупике; ладонь же — единственное, что способно и держать, и отпускать, и принимать. Как сказано у Экзюпери: «Мы в ответе за тех, whom we приручили» — а приручить, по сути, значит позволить кому-то топтаться по твоему сердцу и всё равно оставить дверь открытой.Меня часто спрашивают: зачем ты пишешь, если тебя читают единицы, если твои слова тонут в общем гуле, как монета в глубоком колодце? И я отвечаю: колодец не спрашивают, хочет ли он отражать небо. Он просто копит воду — тихо, годами, в темноте, — и однажды кто-то, изнывая от жажды, опускает туда ведро и вытаскивает не воду, а собственное отражение. Вот в этом всё дело. Мои тексты — не крик, не манифест, не попытка перекричать век. Это колодец. И если в нём кто-то однажды увидит себя — живого, не искажённого, не сломанного, — значит, вода была не зря.А слава? Слава — это река, которая уносит; доброта — это родник, который остаётся на месте, сколько бы из него ни пили. Я видела, как люди, добившиеся всего — тиражей, аплодисментов, портретов на обложках, — к старости обнаруживали себя в пустой комнате наедине с эхом собственного имени, и эхо это звучало как упрёк. А я видела старуху в деревне, которая всю жизнь раздавала соседям пироги и рассаду, и на её похороны пришло полсела, и каждый нёс в горсти хоть что-то — кто горбушку, кто цветок, кто просто своё молчание, — и это молчание было громче любого зала. Потому что доброта не оставляет после себя памятников. Она оставляет после себя людей, которые, глядя на мир, вспоминают, что их когда-то любили, — и сами начинают любить. И это, как говорил Достоевский, — «мир спасётся красотой», но красотой не фасада, а вот этого ржаного, тёплого, непарадного человеческого тепла.Я знаю, о чём вы сейчас думаете: слишком много света, слишком много надежды, жизнь жёстче, и по ладони, открытой настежь, бьют больнее всего. Знаю. Сама носила на себе отпечатки чужих сапог. Но вот что я заметила: когда тебя топчут, ты либо становишься камнем — и тогда по тебе больше не больно, потому что камню не больно, — либо становишься землёй. Камень лежит и ждёт, когда его уберут. А земля — она в ответ на сапог рождает траву. И где-то в этой траве потом прячется от дождя кто-то маленький, дрожащий, и ему тепло. Вот и вся моя философия, если её сжать до одной строки: будь землёй, а не камнем, потому что даже топчущие однажды устанут и захотят прилечь — и лягут они именно на тебя, и ты их укроешь, и они уснут, не зная, что спят на том самом коврике, который сами же и вытирали ноги.А по ночам, когда жужжание стихает и остаётся только треск моей свечи, я слышу ещё один звук — тот самый выдох, о котором писала. Он гремит громче всех аплодисментов мира. Это мой единственный читатель нашёл строку, за которую стоит держаться, как за поручень в качающемся вагоне, — и выдохнул. И в этом выдохе — вся моя награда, весь мой тираж, вся моя Империя. Я не знаю его имени, не увижу его лица, но между нами уже протянута нить, тонкая, как свечной дым, и крепкая, как канат, натянутый над пропастью. И пока горит свеча, пока жужжит рой, пока по моей доброте ходят ногами, как по половику, — я буду писать. Потому что половик, у которого хватило смелости распахнуться, однажды станет ковром-самолётом, и мы взлетим — все, кто хоть раз, устав от мира, открыл книгу и узнал в ней себя.И вот ещё что я знаю про этот внутренний климат: он не устанавливается сам, как погода за окном. Его приходится держать — как держат в руках птицу, которую нельзя ни сжать, ни выпустить. Доброта — это не состояние, это отопление. Кто-то должен вставать раньше всех и подкладывать дрова, пока другие спят, — и чаще всего этот кто-то не получает ни благодарности, ни грамоты, потому что тепло не замечают, замечают только его отсутствие. Люди приходят в натопленный дом, снимают мокрые пальто, греют ладони и говорят: «Как у вас хорошо». Они не спрашивают, кто колол эти дрова, кто нес их на себе через лес, срывая руки о кору. И это правильно, это и есть высшая механика добра: оно работает только тогда, когда его не видно, как не видно воздуха, которым мы дышим, — а попробуй отними.Но есть у этого климата и своя цена. За тепло всегда платят, и платят не монетой — монета была бы слишком простой сделкой. Платят тем, что внутри тебя поселяется сквозняк, о котором знаешь только ты. Я встречала людей, которые были солнцем для целого двора, для всего подъезда, для всех, кто стучался, — а по ночам сидели в темноте, потому что свет, который они раздавали, надо было откуда-то брать, и где-то в глубине у них уже давно перегорела лампочка, и они стыдливо жгли вместо неё свечу, чтобы никто не заметил. Доброта — это не отсутствие тьмы. Это решение не гасить свет даже тогда, когда тьма уже у тебя внутри. Потому что если погасить, станет легче — честное слово, станет! — но тогда зачем всё это было? Зачем были пироги, рассада, ладонь, открытая настежь, порванные жилы, ржаное тепло? Нет. Свеча горит именно потому, что темно. Иначе от неё никакого проку.И ещё я думаю вот о чём. Мы всё время ищем великих свидетелей — аплодисменты, залы, тиражи, портреты на обложках, — как будто доброта нуждается в нотариальном заверении. А она не нуждается. Она вообще не про свидетелей, она про свидетеля — одного, того самого, кто выдохнул над строчкой. У Толстого есть мысль, которую я ношу в кармане, как тёплый камень: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды». Простоты! Вот чего нам не хватает — простоты, которая не боится быть незамеченной. Добрый поступок, о котором никто не узнал, — это не потерянная монета, это семя, брошенное в чёрную землю в полночь. Оно прорастёт, когда никто не будет смотреть, — на рассвете, украдкой, как всё настоящее. И тот, кто однажды пройдёт мимо и увидит зелёный росток там, где вчера была голая глина, не будет знать, кто его посадил, — но улыбнётся, сам не понимая почему, и унесёт эту улыбку дальше, как горячую картофелину из костра в кармане.А теперь про камень и землю — одно уточнение, потому что я не хочу, чтобы вы меня поняли слишком мягко. Быть землёй не значит быть безропотным. Земля, на которой только топчутся, зарастает бурьяном и перестаёт родить — это не смирение, это истощение. Настоящая земля умеет и отдыхать под паром, и огораживаться, и не пускать на свою грядку чужой сапог. Доброта без границ — это не доброта, это открытый кран, возле которого выстроилась очередь и никто не закрывает. Арина Родионовна, нянчившая гения, не была слабой — она была крепкой, как корень, и потому её хватило на целую поэзию. Сила ладони не в том, что она всегда раскрыта, а в том, что она знает, когда раскрыться, а когда — сложиться в замок и защитить то, что внутри неё горит. Разжать ладонь — акт воли, а не рефлекс. Запомните это, потому что нас учат обратному: нас учат, что мягкость — это когда не могут дать сдачи. Нет. Мягкость — это когда могли бы, но выбрали иначе, и выбор этот им дороже кулака.Так что пишите, если пишется. Пеките пироги, если есть мука. Держите дверь открытой, если есть кому войти, — но ставьте на порог хотя бы половичок, чтобы было чем вытереть ноги, и не стыдитесь этого половичка, потому что в нём тоже живёт доброта, просто она смотрит в другую сторону. И пусть над вашей свечой висит тьма, как занавес над сценой, — свеча от этого только ярче. Я по-прежнему не знаю имени моего читателя. Но я слышу его дыхание сквозь тысячи километров, сквозь бумагу, сквозь вату ночи — и в этом дыхании, трепетном и живом, как крыло мотылька, бьющегося о стекло, вся моя награда. Мы никогда не встретимся. Но однажды, в каком-нибудь качающемся вагоне, в каком-нибудь городе, где идёт дождь, кто-то оторвёт взгляд от страницы, посмотрит в мутное окно — и улыбнётся. Не мне. Себе. Тому, кого он в этой строке наконец узнал. И тогда я пойму, что колодец не зря копил воду, земля не зря рожала траву, а ладонь не зря разжималась. Мы взлетим. Непременно взлетим — все, кто хоть раз, устав от мира, открыл книгу и нашёл в ней не ответ, а себя живого.Творчество — это не цель. Не финишная лента, не трофей, который вручают за упорство, не вершина, на которую карабкаются, чтобы воткнуть флаг и гордо оглядеться. Оно — не пункт назначения, а сам путь: дыхание, которым живёт человек, пока идёт; ветер, что наполняет паруса и гонит лодку вперёд, даже когда берег давно скрылся из виду. Творчество — не трофей в стеклянной витрине, а живой огонь в ладонях: его нельзя закончить, им можно только гореть. Оно не спрашивает, куда ты держишь путь, — оно само и есть движение, и в этом движении человек узнаёт себя настоящего. «Цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех», — сказал однажды Пастернак, и эти слова звучат как приговор всякому, кто пытается запереть вдохновение в клетку результата. Ведь творчество — это не то, чего достигают. Это то, чем дышат.

Счастье

День. И в этой паузе, между глотком воздуха и глотком чая, между «уже поздно» и «ещё рано», мы вдруг останавливаемся — как путник, увидевший в снежной пустыне огонёк. Что приносит счастье, что греет душу, будто у камина сидя? Не громкие фанфары, не золотые кубки на полке — а тихое потрескивание поленьев, когда пламя лижет дрова, как котёнок блюдце с молоком, и ты понимаешь: вот оно, рядом, дышит в затылок, и не нужно никуда бежать.

Счастье не живёт в витринах. Оно прячется в мелочах, как солнечный зайчик в складках занавески, и поймать его можно только ладонью раскрытой — не сжатой в кулак. Вспомните: что греет сильнее огня? Память. Старая фотография, где ты ещё ребёнок, а мама молодая, смеётся так, что морщинки у глаз — как лучики. Запах пирога с корицей, который бабушка доставала из печи, обжигая пальцы о противень. Голос отца, читающего сказку на ночь, — низкий, спокойный, как гудение большого шмеля над клевером. Эти сокровища не купишь на аукционе, их нельзя потерять при переезде, они хранятся в самом надёжном банке — в сердце. И когда снаружи колючий ветер, ты открываешь этот сундук — и пламя воспоминаний согревает озябшие руки.

Но счастье — это не только прошлое. Оно прорастает и в настоящем, как подснежник сквозь снег, — упрямо, вопреки, назло всем прогнозам. Счастье — это утренний кофе, выпитый не на бегу, а с чувством, с толком, с расстановкой, когда пар поднимается над чашкой, как маленький домашний гейзер, и ты смотришь на него, как на чудо, хотя видел тысячу раз. Это разговор с другом, который понимает тебя с полуслова, — и полуслова хватает, потому что между вами проложен мост из тысячи общих шуток и молчаний, и этот мост выдерживает любой груз. Это работа, которая тебе по душе, когда время не тянется, а летит, как на крыльях, — и ты ловишь себя на мысли, что не заметил, как пролетел день, и это не страшно, потому что день был твой.

Антуан де Сент-Экзюпери писал: «Счастье — это не то, что ты получаешь, а то, что ты отдаёшь». И это не красивая фраза, это закон физики души: тепло, отданное другому, возвращается сторицей, как эхо в горах, которое крепнет с каждым откликом. Счастье — когда видишь, как загораются глаза близкого человека, и понимаешь: этот свет зажжён тобой. Оно как свеча: зажги её от своей — и огня не убавится, а мир станет светлее на целую свечу. Вот почему скупой никогда не бывает счастлив: он прячет свечу в сундук, а сундук не умеет светить, он умеет только хранить пыль.

Гёте говорил: «Счастье — это когда ты счастлив дома». Не в смысле адреса, а в смысле состояния, когда душа наконец снимает тесные ботинки и вытягивает уставшие ноги к огню. Дом — это не стены, это люди, рядом с которыми не нужно притворяться. Это когда можно молчать, и молчание не будет неловким, как дырка в любимом свитере, которую ты уже не зашиваешь, потому что она стала частью уюта. Это когда смеёшься так, что болит живот, и никто не смотрит с осуждением, а все смеются вместе с тобой, и смех катится по комнате, как клубок шерсти, что котёнок гоняет по половику. Вот оно, счастье, — в этой лёгкости, в этой снятой броне, в этом разрешении себе быть.

А ещё счастье — это дорога. Не пункт назначения, а сам путь, когда ноги в пыли, а глаза горят. Когда видишь новое море, новую гору, новое лицо — и внутри что-то переворачивается, как страница книги, и ты понимаешь: мир больше, чем твой привычный маршрут от дома до работы. Счастье — когда сердце расширяется, как воздушный шар, и вмещает больше, чем вчера. Это когда пробуешь незнакомое блюдо и смеёшься над своей неловкостью, когда сбиваешься с пути и находишь что-то лучшее, чем искал. Конфуций сказал: «Выбери себе работу по душе, и тебе не придётся работать ни одного дня в своей жизни». Но я добавлю от себя: выбери себе дорогу по душе — и каждый шаг будет как возвращение домой, даже если ты идёшь впервые.

Что греет душу, будто у камина сидя? Доброта. Чужая и своя. Случайная и намеренная. Когда незнакомец придержал дверь, когда коллега принёс тебе кофе без просьбы, когда ребёнок протянул тебе одуванчик, сорванный на газоне, — и ты берёшь его как драгоценность, потому что это и есть драгоценность. Эти маленькие искры, эти крошечные вспышки тепла складываются в костёр. И если каждый бросит в этот костёр хотя бы одно полено, зима станет короче, а мир — добрее. Счастье — не личная валюта, которую копят в сундуке. Это река, которая должна течь, иначе превратится в болото, и болото это зарастёт ряской равнодушия, и никто уже не вспомнит, что здесь когда-то была вода.

Потому что камин — не случайный образ. Камин — центр дома, его сердце, его солнечное сплетение. Вокруг него собираются, к нему тянутся руки, на него смотрят, когда не знают, что сказать. И счастье — тоже камин: оно собирает вокруг себя тех, кто дорог, оно требует топлива — внимания, времени, любви, — и оно даёт свет, который виден издалека. Поддерживай в нём огонь — и он не погаснет даже в самую лютую стужу. А если погаснет, не беда: угли ещё тёплые, стоит дунуть — и пламя вернётся, как верный пёс, который ждал тебя у порога, свернувшись клубком.

И ещё счастье — это умение видеть. Видеть облако, похожее на кита. Видеть, как кот умывается лапой, и умиляться. Видеть, как ребёнок учится ходить, и болеть за него, как за любимую команду. Счастье — не отсутствие боли, это способность замечать свет даже в пасмурный день. Как сказал кто-то мудрый: «Не жди, что станет легче, проще, лучше. Не станет. Будут трудности всегда. Но научись быть счастливым прямо сейчас, иначе не успеешь». И это правда: счастье — не пункт прибытия, а способ держать руль. Оно не в том, чтобы дождаться солнца, а в том, чтобы научиться танцевать под дождём, шлёпая по лужам, как в детстве, когда резиновые сапоги были лучшей обувью на свете.

Так что же приносит счастье, что греет душу, будто у камина сидя? Всё и ничего. Всё — потому что оно рассыпано повсюду, как крупа, которую просыпал нерадивый хозяин, и ничего — потому что за ним не нужно идти за три моря. Оно здесь: в тёплой ладони, в знакомом голосе, в чашке чая, в книге, открытой на случайной странице, которая вдруг отвечает на твой вопрос. Оно в том, чтобы любить и быть любимым, прощать и быть прощённым, ждать и быть дождавшимся. Оно в тишине, которая не пустая, а полная — как дом, где все спят, и ты слышишь их дыхание, и это дыхание — самый надёжный в мире звук.

Подбрось полено. Сядь ближе. Протяни ладони к огню — и почувствуй, как тепло поднимается по рукам, доходит до сердца и остаётся там. Это и есть счастье: не гнаться за ним, а позволить себе сидеть у камина и знать, что ты — дома. И пусть за окном воет вьюга, пусть метёт и заметает, — у тебя есть огонь, есть те, кто рядом, есть память и надежда. А больше ничего и не нужно. Ничего, кроме этого тихого, тёплого, живого мгновения, которое ты держишь в ладонях, как птенца, — бережно, чтобы не раздавить, и крепко, чтобы не улетел.

И вот ещё что важно: счастье не терпит суеты. Оно, как пугливая птица, садится на ладонь только к тем, кто умеет замереть. Мы живём в эпоху, где всё измеряется скоростью: быстрее ответить, быстрее добежать, быстрее заработать, — и в этой гонке мы проносимся мимо собственной жизни, как экспресс мимо маленькой станции, где нас ждали. А счастье стоит на этой станции с фонарём в руке и смотрит нам вслед. Оно не кричит, не машет, оно просто стоит и ждёт, пока мы наконец обернёмся. Экзюпери, снова он, оставил нам завет: «Взрослые никогда ничего не понимают сами, а для детей очень утомительно без конца им всё объяснять». Мы разучились понимать простые вещи — что счастье пахнет не духами, а хлебом, что оно звучит не фанфарами, а скрипом половиц, что его можно потрогать — тёплым боком уснувшего рядом человека.

Возьмите любую мелочь — и всмотритесь в неё, как в каплю воды под микроскопом, и вы увидите целый мир. Стёртая до блеска ручка двери, к которой прикасались сотни раз. Щербатая чашка, которую все обходят стороной, а вы любите именно за эту щербинку — она как шрам, как биография. Пятно на скатерти от пролитого когда-то вина, за которое давно никто не ругает, потому что оно стало семейным гербом. Счастье — это умение читать свою жизнь, как старую книгу с загнутыми уголками, где на полях твоей рукой нацарапаны слова, которые тогда казались важными, — и теперь ты улыбаешься, потому что понимаешь: важно было не это, а то, что ты был молод и глуп и счастлив, сам того не зная. Паустовский писал: «Счастье даётся только знающим». Знающим — не в смысле образованным, а в смысле умеющим знать, замечать, благодарить.

А благодарность — это, пожалуй, самый короткий путь к счастью. Не та благодарность, что говорится из вежливости, сквозь зубы, а та, что поднимается изнутри, как тесто на опаре, — сама, без понукания. Когда утром открываешь глаза и первая мысль не «о боже, опять», а «надо же, ещё один день мне подарен», — и этот день лежит перед тобой, как чистый лист, и ты волен написать на нём что угодно. Счастье — это считать не то, чего у тебя нет, а то, что есть, — и считать так, чтобы сбиваться со счёта от изумления. Две руки, чтобы держать. Две ноги, чтобы идти. Глаза, чтобы видеть закат, который сегодня будет единственным и неповторимым, потому что второго такого не будет уже никогда. И сердце, которое умеет болеть и радоваться, — и это, может быть, величайший дар из всех, потому что камень не болит и не радуется, он просто лежит.

И вот ещё что: счастье любит повторяться, но не терпит однообразия. Оно как река — вода в ней всегда одна и та же и всегда новая. Вчерашний кофе не заменит сегодняшнего, вчерашний разговор не отменит нужды в новом слове. Поэтому не бойтесь начинать заново: заново учиться, заново влюбляться, заново прощать. Счастье — это не музей, где всё под стеклом и трогать нельзя, а мастерская, где руки в краске, в стружке, в глине, и каждый день ты лепишь что-то новое из того же теста. И если что-то не вышло — не беда, тесто ещё осталось, печь ещё тёплая, и запах — этот ни с чем не сравнимый запах живого дела — уже плывёт по дому, и все, кто рядом, поднимают головы и улыбаются, потому что поняли: сейчас будет что-то хорошее.

Так подбрось же ещё полено — и послушай, как оно заговорит, как затрещит, как вспыхнет с новой силой. Огонь ведь не умеет хранить обиды, он умеет только гореть. И если ты научишься у него этой простой науке — гореть, не считая, сколько уже сгорело, и не тревожась, сколько ещё осталось, — то поймёшь наконец, что счастье не где-то там, за поворотом, за горизонтом, за следующей зарплатой. Оно здесь. В этой комнате. В этом тепле. В этих людях, что сидят рядом и молчат, и в этом молчании больше слов, чем во всех книгах мира. Протяни ладони — и держи. Не разжимай. Это твоё.

Гроза

Гроза осенняя гремит — и не где-нибудь там, за горизонтом, а прямо у меня над крышей, будто небо решило сыграть на барабанах соло. Мысли в голове пляшут, да так лихо, что позавидовал бы любой танцпол. А дождь по окнам бьёт — настойчиво, ритмично, с чувством, как будто требует, чтобы его впустили. Поэма, честное слово. Настоящая поэма, только без рифмы и с плохой звукоизоляцией.

Сентябрь у нас в этом году разошёлся не на шутку. Ну то есть как сентябрь — на дворе уже середина октября, а погода всё никак не определится, кем ей быть. Утром солнце, в обед тучи, вечером — вот тебе, получай грозу с полным комплектом: молнии, гром, ветер, дождь стеной. Я сижу с чашкой чая, смотрю в окно и понимаю, что природа сегодня явно проснулась не с той ноги — точнее, с той, но с очень громкой.

Мысли, между прочим, ведут себя совершенно безобразно. Одна скачет к незакрытым задачам, вторая — к разговору, который надо было провести ещё в прошлый вторник, третья вообще ушла в воспоминания о лете и не вернулась. Я пытаюсь их построить, выстроить в шеренгу по росту, а они разбегаются, как котята при звуке пылесоса. Гром — и все снова врассыпную. Молния — и кто-то из них уже на люстре. Хорошо хоть, что вслух я не разговариваю. Пока.