Навь. Пробуждение в ином мире

- Сейчас я задам вам несколько вопросов, прошу отвечать на них максимально честно, ответы буду фиксировать. Все ответы предоставляются по шкале от одного до десяти. Часто ли вы раздражаетесь по мелочам?

- Хм, скорее нет, чем да. Пусть будет четыре.

- Используете ли вы сарказм в общении, чтобы выразить недовольство?

- Грешен, шесть.

- Можете ли вы сдерживать себя, если кто-то провоцирует?

- Да, на все восемь, оставим немного на аффект, - пошутил я.

- А часто бывает? - тут же насторожилась психиатр.

- Нет, вообще не помню, чтобы был. Это я пошутил неудачно.

В общей сложности я ответил на двадцать вопросов, затем врач сказала, что придет позже и покинула палату. Начинало светать, серое небо покрывалось розовыми полосками. Я подошел к окну и посмотрел на деревья, они были покрыты пушистым инеем, значит ветра почти нет. Интересно, много ли займет времени интерпретация моих ответов. Тестирование было направлено на выявление агрессии, помню подростком уже рассматривал такие картинки. Видимо, будут перевозить в диспансер, оно и к лучшему. Если болезнь возвращается я могу быть опасен для других. Не то чтобы меня это волновало, скорее вызывало грусть. Мамин отец почти не выходил в ремиссию, уехал жить в деревню близко к лесу, вел хозяйство, ухаживал за пасекой, делал свечи из натурального воска, всякие деревянные мелочи из разряда четок и фигурок зверей, продавал. Мама говорила, что он даже за лесом присматривал как лесничий, особенно в сезон охоты. Когда он умер, прощаться с ним пришла вся деревня, поговаривали, что помогал он заговорами, да оберегами разными. Помню, мама поругалась с одной местной жительницей, которая спросила ее, кто же теперь приемником будет, обрубила она женщину, что человек старый и больной был, что добротой его пользовались, а теперь еще и слухи распускать вздумали.

Когда подошла моя очередь прощаться с дедом, я зачем-то взял его за руку, сжал ее, тогда мне показалось, что он крепко вцепился в ответ. В пальцах, ледяных и жестких, как корни старого дерева, чувствовалась зловещая сила - будто не я сжимал его руку, а невидимые черви, прячущиеся под кожей покойника, впивались в мою плоть, высасывая тепло. На губах заиграла улыбка, его лицо, восковое и сероватое, будто вылепленное из застывшего тумана, обрамляли тени. Я испугался настолько, что оцепенел возле гроба, стоял и смотрел на проваленные глаза и морщинистый рот, простоял так несколько минут, прирастая к земле, пока из гроба не послышался вздох со стоном. Кто-то из толпы охнул, что дар передали и начал шептаться, что мол не скоро теперь мы защитника дождемся. Мама зашикала на толпу, а отец взял меня пятилетнего на руки и унес оттуда.

- Филлип Иванович, собирайтесь, будем переводить вас в диспансер, - услышал я голос Дениса Олеговича.

- Я готов, практически, вещей то немного. Только мне нужно в начале сестре позвонить, предупредить что меня переводят и дать новый адрес, а так же дать указания на счет хозяйства, у меня во дворе куры и уточки, - обернувшись к врачу сказал я.

- У вас двадцать минут, машина ждет.

Я переоделся в свою одежду, сел на край кровати, вздохнул и набрал номер сестры. Придется рассказать ей о галлюцинациях и просить остаться на неопределённый срок в пригороде. Она не очень любила частный сектор и жизнь в нем, но обратиться мне больше было не к кому. Кратко объяснив ситуацию я назвал адрес и имя врача, с которым прибуду в диспансер, заверил сестру, что в надежных руках, что там мне точно помогут, попрощался и вышел из палаты. В мою сторону шла Алла Николаевна, она была в зимнем тяжелом пальто и пушистой меховой шапке.

- Где же ваша куртка Ворончак?

- В гардеробе, наверное. Мне в палату не приносили верхнюю одежду, удивлен, что вас сюда в ней пропустили.

- Пройдемте в гардероб, за курткой и поедем, машина ждет, - Алла Николаевна пропустила мимо ушей моё замечание и развернувшись, пошла на первый этаж.

Идя по коридору я слышал голоса в палатах, больные что-то обсуждали, кто-то сетовал на еду, кто-то что уколы особо болючие. Мы спустились на первый этаж, он был угрюмо серым, давно просящим ремонта. Штукатурка на потолке потрескалась и местами открывала вид на бетонную плиту, краска на стенах облупилась, вид был удручающим. «Я б тоже от сюда сбежал, тоскливо и холодно, хуже чем в чистилище».

Голос на столько чётко прозвучал, что я остановился и огляделся на всякий случай, но сзади никого не было.

- Вы чего встали? - окликнула Алла Николаевна. - Гардероб в конце коридора, там нас ещё сопровождающие ждут, нужно поторопиться.

«Можно подумать ты беглый преступник, маньяк и убийца, какую честь оказали, целых двух санитаров выделили. В прошлую встречу ты одному из них в глаз дал». Снова этот голос, я медленно шёл за врачом, сзади шагов не слышал, но могу поклясться, что кто-то говорил. Неужели галлюцинация? Нужно рассказать об этом. «Конечно, поделись с классом! Так тебя закроют на веки вечные и будешь куковать в мягких стенах или ещё хуже на наркоту посадят лекарственную, чтобы буйным не был. А ты у нас и так не буйный, я бы даже сказал - амебный». Растирая уши руками, переодически закрывая их, помотал головой, пытаясь вытрясти из неё этот голос.

- Доброе утро! Выдайте одежду Ворончака, пожалуйста, переводим его, - сказала Алла Николаевна пожилой женщине с пышной причёской и синем халате, гардеробщице, которая косо поглядывала на меня.

- От главврача бумага имеется? - проворчала та.

Алла Николаевна подала ей бумаги о переводе, подписанные кем надо и гардеробщица скрылась из виду. Вернулась она уже с моими курткой, шапкой и валенками. Наскоро одевшись и сдав больничные тапочки, я было открыл рот, чтобы рассказать о голосе, но передумал. Не в коридоре же говорить об этом, зачем людей пугать. «Это ты правильно подумал, не за чем людей тревожить, а то они мнительные больно, ещё в наручники закуют, уколы всякие поставят, потом опять до тебя не достучишься.»

Глава 3

На меня смотрело длинное прямоугольное кирпичное здание из двух этажей с пластиковыми окнами, прямой крышей, высоким металлическим, серым забором по периметру, калитка которого была выполнена из цельного куска металла, далее прутья с заострёнными верхушками. Подходя к калитке, я заметил маленькие, прямоугольные окна цокольного этажа. Интересно, что у них там? Алла Николаевна шла впереди, сзади санитары. Она позвонила в звонок на проходной, через домофон послышался мужской голос:

- Алла Николаевна, вы рано. Помощь нужна будет?

- Нет, Антон Сергеевич, я ключ в кабинете забыла, так бы вас не тревожила, как видите, со мной двое из стационара, а пациент не буйный.

«Даже она тебя считает паинькой», прохохотал голос. От неожиданности я вздрогнул и обернулся. Может это санитары подшутить решили, хотя в коридоре больницы их тогда не было. Кивнул парням и прошел вперед за врачом. Территория диспансера оказалась большой просторная подъездная площадь, мог запросто заехать грузовичок, прогулочные дорожки, по бокам которых стояли лавочки и росли небольшие деревья, кусты занесённые снегом, вдалеке выглядывало одноэтажное красное здание.

Мы свернул за угол и зашли внутрь основного здания. Передо мной предстал небольшой холл в кафеле на полу и пластиковых панелях на стенах, будка регистратуры такая же пластиковая с одним окошечком, справа; дверь с табличкой охрана слева и зияющим белым светом коридором впереди. Туда-то меня и повели, свернули направо к лестнице вниз, объяснив, что верхнюю одежду и обувь нужно сдать и как минимум переобуться в местные тапочки. Гардероб находился в цоколе, ничем не отличался от предыдущего, мне даже показалось, что женщина здесь та же, что и в стационаре. Подписав вещи и сложив их в короб, я передал его гардеробщице в окошко и послушно пошел за Аллой Николаевной наверх, в приемное отделение для заполнения документов. Карту оформили быстро, выдали мне больничные вещи, напомнив при этом, чтобы родственники принесли мои вещи, так как эти в ближайшие сутки нужно вернуть. Я молча кивнул и положил телефон в карман выданной, байковой рубашки.

- Пройдёмте сдавать анализы, нужно взять кровь, мочу, сделать ЭЭГ и ЭКГ, пока что на этом все. Остальное обследование будет назначено уже по результатам, - сказала Алла Николаевна. - А вам, спасибо за сопровождение, дальше мы сами, как видите, пациент признаков агрессии не проявил, - обратилась она к санитарам.

- Может нам его в палату отвести, он в прошлый раз в палате и начал буянить? - спросил парень повыше.

- Не стоит, у нас свои сотрудники есть, благодарю за помощь, всего доброго! - Алла Николаевна кивнула санитарам, те попрощавшись вышли, затем повернулась к медсестре, сидевшей за столом с моей картой, - Мария Викторовна, вызовите Станислава Юрьевича и возьмите все необходимые анализы, определите пациента в палату пока одиночную, если есть свободная. В общем, все как обычно, результаты по готовности принесете мне. Филипп Иванович, к вам зайду с результатами.

Алла Николаевна вышла из приемного, оставив меня с медсестрой, которая скучающе смотрела на меня.

- Дёрнешься, сразу вколю транквилизатор или светильником вырублю, понял? - сказала Мария Викторовна, указав на настольную лампу.

Небольшого роста, стройная, молодая женщина, которая не выглядела угрожающе, однако, сталь в ее голосе говорила о том, что скорее она вырубит меня лампой, чем вколет транквилизатор.

- Понял.

- Вот и хорошо, садись, буду кровь из вены брать, потом придет медбрат, отведет тебя в баночку писать, затем ЭЭГ и ЭКГ. Убегать не советую.

- Я доброволец, - усмехнувшись, посмотрел на медсестру. - Меня боятся не надо, сам хочу разобраться, что с головой происходит.

- Все вы тут «добровольцы», а потом сбежать пытаетесь, - заворчала Мария Викторовна, - да и не боюсь я тебя. Предупреждаю, чтобы у самой проблем не было. Кулачком поработай.

Над локтем мне затянули ремень, раньше были жгуты резиновые, противные такие, всегда часть волос оставалась на жгуте, а сейчас даже не заметил как его зафиксировали. Взяли кровь из вены, несколько колбачек наполнилось алой жидкостью и оказалось на столе. Медсестра дала мне спиртовую салфетку, закрепила её бинтом и села подписывать маркером наклейки для анализов.

- Мария Викторовна, неужели сами не справитесь, доброго человека от обеда отрываете, - послышался у меня за спиной мужской баритон.

- Станислав Юрьевич, отрываю вас от обеда не я, а непосредственное наше начальство. Пациента привезли с сопровождением санитаров из стационара, говорят очень буйный и психически не стабильный.

- Ну, судя по тому, что вы жива - здорова, пациент вполне себе адекватный. Куда его, на ЭЭГ?

- Да, затем на ЭКГ и в палату седьмую, но сперва мочу собрать, - ответила медсестра недовольным тоном.

- Вот ничего без меня не можете, - продолжал подшучивать медбрат, - пойдёмте за мной, пациент.

К столу медсестры подошел молодой человек выше среднего ростом, с густой каштановой шевелюрой, ярко - голубыми, круглыми глазами, крупным носом и наглой улыбкой. Он взял карту, мельком посмотрел на предварительный диагноз, написанный карандашом, имя и обратился ко мне:

- Филипп Иванович, интересный у вас предварительный диагноз, обследование не проходили у нас, а уже все так серьезно. Пройдемте фонариками в глаза светить, ЭКГ позже сделаете, специалиста сейчас на месте нет.

Попрощавшись с медсестрой я последовал за Станиславом Юрьевичем по длинному коридору выкрашенному сверху до середины светло - салатовой краской, с середины до пола обшитым деревянными панелями времен советского союза, дверьми по обеим сторонам и иногда мигающими люминесцентными лампами. «Удручающее зрелище, скажу я тебе. Обязательно здесь оставаться? Они ведь не выпустят теперь».

- Обязательно, я знаете ли, спокойно жить хочу, без голосов в голове, - огрызнулся я медбрату в спину.

- А, что часто слышите их? - Станислав Юрьевич замедлил шаг и напряг широкую спину.

- В последние пару суток очень часто. С вашей стороны не очень корректно пугать пациента, закрытием в диспансере на неопределенный срок.

- Я вас и не пугал, ничем подобным. Мы пришли, кстати, - Станислав Юрьевич остановился перед дверью «Функциональная диагностика», открыл ее и пропустив меня вперед, зашел следом.

Внутри помещения располагалась современная, на вид мягкая кушетка, тумба с оборудованием, стол с компьютером возле окна, шкаф за стеклянными дверцами, которого размещались сверху лекарства, ниже коробки с перевязочными материалами, перчатками и прочим инструментом. Я расположился на кушетке, медбрат включил оборудование, достал и надел мне шапочку из тонкой эластичной ткани, утыканную серебристыми чашечками-электродами, на кожу висков, лба, затылка — в точки, отмеченные вековой картой 10-20 — наносится прозрачный гель. Холодный, липкий, с лёгким запахом спирта. Он стирает границу между плотью и металлом, делая кожу проводником. Электроды прижимаются один за другим: сначала лобные, потом теменные, височные, затылочные — по кругу, как жрецы древнего обряда, опоясывающие голову священным кругом.

- Сейчас начнем процедуру, она будет длиться тридцать минут. В начале посмотрим активность мозга в спокойном состоянии с закрытыми глазами, затем по моей просьбе глаза нужно будет открыть, посмотреть на картинку на стене напротив, затем опять закрыть, глубоко подышать. Во время исследования с закрытыми глазами прибор будет мигать вспышками света различной частоты. Все проходит безболезненно. Готов? - я кивнул в ответ и немного поерзал на кушетке устраиваясь поудобнее, - тогда начинаем.

Станислав Юревич запустил прибор, а я закрыл глаза. Под веками темнота, такая спокойная, тихая манящаяя, мозг начинает рисовать бессмысленные узоры. По просьбе медбрата открываю глаза, смотрю на картинку - собака с высунутым от жары языком лежит на траве, сзади нее яркое голубое небо, какое-то время рассматриваю, пытаюсь запомнить как можно больше деталей, вдруг спросят. «Не спросят, не то смотрят. Железяка эта только падучую покажет и как спишь ты плохо, бесполезная штука. И так ясно, что падучей у тебя нет». Услышав голос, невольно кошусь на моего сопровождающего и в сторону двери - не зашел ли кто? Убедившись, что в кабинете нас только двое, зажмуриваю глаза и тут же ловлю вспышку электроэнцефалографа. Следующая просьба - дышать глубоко и часто, легкие работают как мехи кузнеца, выдыхая углекислый газ, заставляя погружаться в дремоту при бодрствующем мозге. Наконец, меня просят дышать спокойно и через несколько минут снимают шапочку и вытирают гель, процедура завершена.

- С результатами вас позже ознакомит Алла Николаевна, а сейчас пройдёмте в палату.

Глава 4

Прошла неделя с того момента, как я переступил порог диспансера. На протяжении всего времени не проходило дня, чтобы у меня не брали анализы и не проводили различные тесты. Лечением были прогулки на свежем воздухе в присутствии работников диспансера, групповая психологическая терапия, вместе со мной в ней принимали участие еще восемь человек. Самые стабильные, как говорили медсестры между собой. Один из них был точно стабилен - он был нормальный, на лечение лег по своему желанию, после того как узнал об измене жены. Высокий, худой, с длинными ладонями, ноги его, словно спички воткнутые в таз часто запинались и, будто мешали ему ходить. Поэтому большую часть своего времени он проводил в общей комнате за книгой, пазлами или играя в монополию с другими пациентами. Олег, так его звали, часто беседовал со мной, однако дружеским разговором это было сложно назвать. Казалось, он завидовал всем пациентам, хотел быть такими же как они, но при этом ставил себя выше. Во время терапии глаза его начинали гореть больным огнем, появлялась жажда жизни и одновременно разочарование, что он оказался здесь.

Еще одним моим приятелем стал молодой парень, восемнадцати лет с пшенично-кудрявыми волосами, голубыми огромными глазами, казалось, они занимают больше половины его лица и очень живой мимикой. Телосложение у Василька, так он предпочитал чтобы его называли, было среднее. При большей физической активности, он мог бы развить хорошую мускулатуру, но в подобных условиях и с его диагнозом это было практически невозможно. По характеру своему астеник, Василёк был тихий, задумчивый, говорил мало, четко проговаривая каждое слово. Не смотря на слабоумие он писал отличные, иногда похабные стихи. Вот одно из его стихотворений, которое запомнилось мне больше всего:

За окном тоскует полей синева,

Не дано мне больше бродить по роскошным полям.

Я с тоскою гляжу в неба чёрного гладь,

Не дано будет мне больше звёзд сосчитать.

Ветер шепчет забытые миром слова,

Разобрать бы их мне, разобрать...

Тишина, словно клетка закрыла меня,

А за стёклами — поле, да ветер, да даль.

Я б отдал все свои дни за один миг огня,

Чтоб сорвать с души эту тяжкую сталь.

Не зовите, не плачьте, не ждите назад —

И уж сам я не свой, я чужой для двора.

Только льёт бледный свет мне в окошко луна,

Мне мерещится поле и ветер, и крик,

Сердце рвётся наружу, трепещет в груди.

Да куда уж! Теперь ему не уйти...

Я наблюдал за пациентами, мед. персоналом, а они наблюдали за мной. Казалось, время в диспансере замерло, там не было большого современного телевизора, мебель и предметы обихода видели лучшие дни своей жизни. Старые, но чистые кресла и стулья, настоящие деревянные столы, не пластиковые белые, а тёплые желто - берёзовые. С общей атмосферой сильно резонировали палаты. Белые стены, серый пол и белый потолок с люминесцентными длинными лампами, окном с решёткой, серо-белыми тумбочкой и кроватью, современной, но все с той же панцирной сеткой. По бокам кровати висели удерживающие ремни, чтобы оградить пациента и мед.персонал от травм, которые пациент может нанести как себе, так и окружающим. По слухам, ремнями пристёгивали на ночь лишь одного пациента в нашем крыле. Днём он тихонько сидел в кресле и смотрел в окно, на прогулки не выходил. С виду тихий, спокойный, даже несколько болезненный, ночью он рвался и метался по палате словно зверь, которого обуял дикий страх. В отделение для буйных его не переводили по причине спокойного поведения днём и адекватного принятия лечения. Василёк говорил, что вечером зверю, так он его называл, ставят укол, привязывают к кровати и закрывают на ключ дверь. Но иногда укол не работает и зверь истошно вопит от страха, гремит кроватью и плачет, утром же выходит еще более бледный чем обычно и еще более тихий. «Когда его привезли сюда, зверь был в два раза шире и волос у него было больше, а еще он разговаривал с нами, - шептал быстро и запинаясь Василек, он торопился рассказать историю, поделиться ей пока слова так складно вытекали у него изо рта, - его лечили от тоски и он жить не хотел, он рассказывал, что больше года был в... как же он сказал... - Василек смешно морщил лоб и щурил глаза пытаясь вспомнить, я его не перебивал, пареньку важно сказать самому, без подсказок. - В ремиссии, я вспомнил. Так он это назвал, когда хорошо и спокойно и мир вокруг обычный. А потом к нему опять вернулась тоска, но очень сильная и зверя привезли сюда. Сам он уже не справлялся».

Кроме Олега и Василька остальные пациенты интерес ко мне не проявляли, чему я был откровенно говоря, рад. Из препаратов мне давали только седативные, которые улучшили мой сон, благодаря чему начала появляться ясность в голове. Мне нужно было разложить по полочкам происходившее со мной, чтобы возникло понимание того, как дальше жить. Пока перспектива, рисовавшаяся в мозгу была больше печальной, чем позитивной. Все больше я возвращался к мыслям о переезде в еще большую глушь, где нет людей, но так же и страшился этого. Я рвался остаться один на один с собой, однако, осознание того, что вокруг не будет ни души вселяло панику. Вдруг я не справлюсь?

«Конечно, справишься, ты ж не Пашка- промокашка. Это он пару раз ухнулся в потустороннее и все, в депрессии, как сейчас говорят. А у тебя наставник есть, он тебя вытянет. Если, конечно, ты, дурья башка, осознаешь все и отсюда выйдешь», - ехидно прозвучало в голове.

Я потер лицо, сел на кровати и посмотрел на часы, висевшие над дверью, до подъема оставалось еще пятнадцать минут. Голос в голове больше ничего не говорил. Прошло десять дней с «первого» проявления голоса. Как бы не было жутко, но я начинал к нему привыкать. По результатам обследования со мной все было в порядке. Небольшое физическое истощение, как если бы я пробежал без подготовки с десяток километров, но не более. В диспансере я оставался по собственному желанию и для перестраховки врачей. «Трусло ты, поэтому тут кукуешь. Врачи ни при чем», - с огорчением прозвучало в голове. Помотав головой, я решил, что сегодня наконец расскажу об этом симптоме, но комната вдруг крутанулась, окуталась дымом и провалилась во тьму.

Глава 5

- Филька! Вставай, сукин сын, опосля почивать будешь,- крепкие ру