Год дракона

— Меня сейчас стошнит от твоих комплиментов, — процедила я сквозь зубы.

— Будто меня это волнует.

Он шагнул в комнату и чиркнул зажигалкой, зажигая лампу на столике. Яркий свет на миг ослепил меня.

— Меня зовут Хэван. Так и будешь стоять с кочергой, как верная жена Полифема, или поговорим?

Я медленно опустила «оружие», но не выпустила его из рук.

— Я Алиса.

— Знаю, — усмехнулся он, разглядывая меня с каким-то странным интересом. — Из-за тебя вся эта канитель.

— Простите? — мои брови взлетели вверх. — Канитель?

— Я не тот, кто будет тебе всё объяснять.

— А кто тот?

— Хозяин, — терпеливо, как нашкодившей кошке, пояснил Хэван.

— Вы что, чертовы сутенёры? Поите мужиков, обыгрываете в карты и крадёте их жён и дочерей? — выпалила я первое, что пришло в голову.

Хэван удивлённо моргнул, а затем расхохотался уже по-настоящему, запрокинув голову.

— Неплохая идея! — сквозь смех выдавил он. — Подумаю на досуге. Ладно, слушай сюда. Через шесть часов мы должны быть в Хоэрте. Камеристка принесёт завтрак и одежду.

— Камеристка? — я хмыкнула. — Где это — Хоэрт? И где мы вообще?

— В Лондоне.

— В Лондоне?! — выдохнула я. — Сколько я была без сознания?

— Достаточно, чтобы покинуть Америку.

— Как вас так просто выпустили? Где пограничный контроль? Это похищение!

— Детка, будешь много спрашивать — придётся засунуть кляп в твой хорошенький ротик. Хочешь проверить?

Я промолчала, только сильнее сжав кочергу.

— Машина через час. Будь готова, — Хэван подмигнул и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я опустилась на край кровати. Англия, похищение, хозяин, рычание за стеной, горящие глаза во сне… Бред. Полный бред. Может, это розыгрыш? Реалити-шоу? Или секта, где все нюхают какие-то странные вещества?

И куда делась твоя хвалёная храбрость, Алиса?

Хрен знает почему, но я теряю самообладание при виде всех этих... мужчин.

Утром мне подали настоящий английский завтрак. Камеристкой оказалась женщина лет сорока, с идеальной осанкой и светлыми волосами, убранными в тугой пучок, от которого каждый волосок блестел, прилизанный лаком. Я съела тосты, яичницу с беконом, выпила кофе и разглядывала одежду, приготовленную на стуле: чёрные скинни, бежевые челси, белая рубашка, чёрный свитер крупной вязки.

Я была слишком спокойна для похищенной. Но что изменит паника? Если бы хотели убить, убили бы сразу, не кормя яичницей. Может, я не сопротивляюсь, потому что мне… интересно? После этого сна с глазами и шёпота в ночи любопытство боролось со страхом.

За окном нетерпеливо засигналила машина. Я вышла в коридор и нос к носу столкнулась с камеристкой.

— Ох, извините! — пролепетала я, отступая.

Женщина окатила меня таким ледяным, полным ненависти взглядом, что я опешила.

— Надеюсь, ты последняя, — прошипела она, брезгливо осматривая меня с ног до головы. — Осточертели мне эти девчонки Гилберт! — рявкнула она и, развернувшись на каблуках, гордо удалилась по коридору, цокая набойками.

Я застыла как вкопанная. За окном сигнал стал настойчивее, но мне было всё равно. Что она имела в виду? Какие девчонки Гилберт?

В дверь влетел Хэван, схватил меня за запястье и бесцеремонно выволок на улицу к поджидавшей машине.

— Чего мы с ней возимся? — буркнул толстопуз с переднего сиденья, даже не обернувшись.

— Заткнись и гони! Опаздываем! — рявкнул Хэван, заталкивая меня на заднее сиденье.

Настоящий, липкий страх сковал меня только сейчас. До меня здесь были другие девушки. Кто такие эти Гилберт? И почему камеристка причислила меня к ним? Что с ними случилось? Исчезли? Умерли?

Я покосилась на Хэвана. Тот мрачно смотрел в окно.

— Что? — заметил он мой взгляд.

— Почему без наручников? — попыталась пошутить я, чтобы разрядить обстановку.

— Будешь выпендриваться — поедешь в багажнике. Там темно и пахнет запасным колесом.

— Уже и спросить ничего нельзя, — буркнула я.

— Задавай нормальные вопросы, — милостиво разрешил он.

— Мисс обиженная-на-весь-мир-камеристка назвала меня «одной из девчонок Гилберт». Почему? Кто это? — выпалила я, подавшись вперёд.

Хэван удивлённо посмотрел на меня, сведя брови к переносице.

— Обалдела!? Фамилию свою забыла?

— Моя фамилия Брайт! Алиса Брайт! — воскликнула я, чувствуя, как внутри закипает паника. — Что за бред?

— Точно она? — прошептал толстопуз, обернувшись к Хэвану.

— Хозяин не ошибается. Никогда, — жёстко отрезал Хэван.

— Значит, она врет! — заключил третий мужчина, Гордъ.

— У меня документы есть! Паспорт, права! Они… где они? — я испуганно зашарила по карманам джинс. Пусто. — Как вы вывезли меня без паспорта?!

Мужчины бегло переглянулись.

— Свои связи, — буркнул наконец Хэван, отворачиваясь.

— Хороши связи, человека без документов оставили! Я теперь нелегал! — не унималась я.

— Они тебе не понадобятся! — рявкнул он. — Уедешь так же, как прилетела, когда всё решится.

Значит, не убьют. По крайней мере, сразу. Уже хорошо.

— А как я уеду, если отец за меня не заплатит? У него нет таких денег.

— Ох, девка! Надо было всё же кляп вставить! — Хэван театрально закатил глаза и потер лоб.

— Ты сам сказал «задавай нормальные вопросы», — усмехнулась я, хотя внутри всё дрожало.

— Лучше разберемся, почему она не Гилберт, — снова подал голос Гордъ. — Алиса, родители тебе родные?

Я поперхнулась воздухом. Вопрос прозвучал как пощёчина.

— Может, мать в роддоме подкинула? — предположил толстопуз, которого, кажется, товарищи звали Крепыш.

— Её мать несколько лет назад умерла, идиот! Хозяин говорил, что у неё сердце остановилось, — оборвал его Гордъ.

— Точно... — Крепыш почесал затылок.

— О чём вы, черт возьми, говорите?! — закричала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Откуда они знают про маму? Про её сердце?

В машине снова повисла гнетущая тишина. Гордъ откашлялся и уставился на извилистую дорогу, ведущую прочь из города.

— Алиса, мы не хотим тебя пугать, — мягко, почти извиняющимся тоном сказал он, не оборачиваясь.

— Так у вас это фигово получается, ребята, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

— Ничего, у тебя будет время прийти в себя и во всём разобраться. Хозяин ждёт.

Я обречённо вздохнула и прижалась пылающим лбом к холодному стеклу. За окном проносились зелёные холмы, аккуратные домики и овцы. Англия.

Дурдом!

Флешбэк 2. Томас

Эвери проработала в моем доме уже неделю. Я внимательно наблюдал за ней: как двигается, выполняет поручения, тихонько напевает себе под нос. Она оказалась прекрасной хозяйкой. Ее муж, напротив, был олухом. В первый же день забыл закрыть стойло, и жеребец устроил драку с другим конем. На следующий день он порвал дорогую сбрую. Я был в ярости, но Эвери умоляла не увольнять его. Ради нее я сделал последнее предупреждение.

Но дело было не только в ее мольбах. Дело было в ней самой. В том, как она ходила по дому: легко, бесшумно, словно не касаясь пола. В том, как пахли ее волосы — яблоками и утренней росой, когда она проходила мимо. В том, как она смеялась чему-то на кухне — тихо, но этот смех эхом отдавался у меня в груди. Я ловил себя на том, что ищу ее взглядом в коридорах, прислушиваюсь к ее шагам, намеренно оставляю дверь кабинета открытой, чтобы видеть, как она проходит мимо с охапкой белья. Это было наваждение. Безумие. Я, Томас Рид, никогда не бегавший за женщинами — потому что они сами бегали за мной — теперь украдкой следил за собственной служанкой.

Меня бесила ее преданность мужу. Бесило, что она ни разу не взглянула на меня с вожделением. Я привык читать это в женских глазах с первого взгляда: этот блеск, этот интерес, эту искру. В ее же глазах была лишь вежливая почтительность и, что хуже всего, искренняя нежность, когда она смотрела на этого никчемного Лорема. Черт, именно поэтому я не беру молодых служанок! Но ее равнодушие раздражало и заводило вдвойне. Оно стало вызовом. Оно превратило обычное желание в навязчивую идею.

Сегодня Эвери принесла мне завтрак в кабинет. Я редко пускал кого-то в личное пространство, но ради возможности любоваться новой служанкой был готов сделать исключение. Она вошла с подносом, и комната наполнилась светом. На ней было простое серое платье, волосы убраны под чепец, но одна непослушная прядь выбилась и касалась щеки. Мне безумно захотелось убрать ее, провести пальцем по этой щеке, почувствовать, какая она на ощупь: горячая, или прохладная?

Она поставила поднос и начала наливать чай. Я наблюдал за ее руками: длинные, изящные пальцы, которые, казалось, созданы для того, чтобы играть на фортепиано или держать шелк, а не мыть посуду и стелить постели. От одного вида этих пальцев у меня пересохло во рту.

— В это время я предпочитаю вино, — сказал я, не отрываясь от бумаг, хотя ни строчки не прочел с момента ее появления.

— Прикажете подать вина? — спросила она, не поднимая глаз. Голос тихий, ровный, но в нем чувствовалась легкая дрожь. Боится? Или тоже чувствует это напряжение между нами?

Я отложил документы и вздохнул, разглядывая ее: она стоит, чуть склонив голову, сложив руки перед собой. Покорно. Но в этой покорности не было раболепия. Было достоинство. Это бесило еще больше.

— Выпьешь со мной?

Она наконец подняла глаза. На секунду мне показалось, что в них мелькнуло что-то — удивление? интерес? — но нет, взгляд снова стал безупречно вежливым.

— Нет, сэр, благодарю. Если поручений больше нет, я пойду в сад.

— Зачем? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ.

— Помочь мужу собрать яблоки.

— Это его работа. Он и должен с ней справляться.

— И все же... — она слегка улыбнулась. Она улыбалась не мне, а мыслям о нем. О своем никчемном муже.

Я встал. Медленно, чувствуя каждое движение собственного тела, я подошел к ней. С каждым моим шагом воздух между нами становился плотнее, тяжелее. Она вздрогнула, когда я оказался рядом. Ее дыхание участилось, я видел, как вздымается грудь под этим уродливым серым платьем.

— Нервничаешь? — уголки моих губ дрогнули в улыбке. Я был так близко, что чувствовал тепло ее тела.

— Немного. — Она не отступила, но голос дрогнул. — Боюсь сделать что-то не так. Мне важна эта работа.

— Только работа? — я склонил голову, вглядываясь в ее лицо. Она покраснела. Легкий румянец разлился по щекам, и это было прекраснейшее зрелище, которое я видел за последние годы.

— Конечно, сэр. — Она отвела взгляд. — Понимаете, мой муж игроман. Задолжал большую сумму, и теперь нам не дают покоя его товарищи. Сестра дала денег, но этого едва хватило даже на часть долга. Мистер Гоберри предложил мне работу здесь, сказал, что вы щедро платите.

Она запиналась от волнения, и это было так чертовски трогательно, что мне захотелось схватить ее в охапку прямо сейчас. Но я сдержался. Я хотел не просто обладать ею, я хотел, чтобы она сама захотела меня.

— Верно, мои слуги не жалуются на жалованье.

Она кивнула, не поднимая глаз. Я смотрел на ее ресницы: длинные, темные, они бросали тень на щеки.

— Ты хорошая жена, Эвери. Жаль, я презираю мужчин, которые перекладывают свое дерьмо на плечи жен.

Она сглотнула. Промолчала, но я видел, как дрогнули ее губы.

— Сколько должен твой муж?

— Пять тысяч фунтов.

Я нервно рассмеялся. Пять тысяч! Целое состояние для простого конюха. Этот идиот не просто олух.

— Ты знаешь, что отработаешь всего полгода?

Она кивнула.

— И понимаешь, что не заработаешь столько, да и мужа я уволю, если он продолжит в том же духе?

— Прошу вас, мистер Рид! — Эвери ухватилась за меня. Ее пальцы сжали мой рукав, и сквозь ткань я почувствовал жар ее ладони.

Я довольно улыбнулся. Мой план изначально был прост: секс в обмен на сохранение рабочего места. Но теперь, зная все детали, задача упрощалась. Пять тысяч — для меня сумма незначительная. А вот для нее... Я смотрел на ее губы, на то, как она кусает их от волнения, и чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам.

— Слушай, — я прижал ее к стене. Не грубо, но достаточно решительно, чтобы она поняла: я не отступлю. Мои руки уперлись в стену по обе стороны от ее головы, заключая в ловушку. — Я дам вам эти деньги за небольшую услугу.

Дьявол! Никогда не платил за секс. Никогда. Это было против моих принципов. Но ее неприступность, ее равнодушие, ее проклятая преданность этому ничтожеству — все это свело меня с ума настолько, что я готов был нарушить любые собственные правила.

— Мистер Рид, — она отвела взгляд, щеки пылали огнем. — Я ведь никогда...

— Что? — опешил я. — Ты девственница?!

Эвери кивнула. Едва заметно, но кивнула. У меня перехватило дыхание. Девственница. Замужняя женщина, которая прожила с мужем два года — и девственница.

— Но ты замужем!

— Это... сложно. — Ее глаза наполнились слезами. — Я с детства любила Лорема, но он был предназначен моей сестре Саре. Они были помолвлены. А когда сестра вышла замуж за другого, более состоятельного мужчину, наши родители решили, что я должна занять ее место. Отдали меня ему, как... как вещь.

Она горько заплакала, уткнувшись мне в грудь. Я опешил. Никогда не умел утешать плачущих женщин, ведь обычно они плакали от счастья или от расставания со мной, но это были другие слезы. Я неловко обнял ее, прижимая к себе.

— Лорем не любит меня. Он до сих пор любит Сару. Он ни разу не прикасался ко мне. Мы спим в разных комнатах. Он смотрит сквозь меня. Для него я напоминание о том, чего он лишился.

— Как он может? — прошептал я, гладя ее по волосам, вдыхая их аромат. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не взять тебя прямо сейчас. Каждую ночь думаю о тебе, каждую минуту, когда ты рядом, схожу с ума от желания. А он — он спит в другой комнате и не прикасается к такому сокровищу?

Она подняла на меня заплаканные глаза. И в них впервые появился интерес.

— Я готова отдаться вам, мистер Рид, — Эвери улыбнулась сквозь слезы. — Вы красивый и, кажется, добрый. Я заплачу долг Лорема, и, может, тогда он наконец увидит во мне не просто ненавистную жену, а женщину, которая пошла на все ради него.

Ситуация принимала интересный оборот. Я получу Эвери, она деньги и, возможно, мужа. Мне даже льстило, что я буду у нее первым. Что именно я, Томас Рид, научу ее тому, что такое настоящее наслаждение. Что именно мои руки, мои губы, мое тело откроют ей мир плотских удовольствий.

— Сегодня в полночь. Моя спальня, — шепнул я, касаясь губами ее виска.

Страх мелькнул в ее глазах, но она уверенно кивнула, забрала поднос и вышла. Я смотрел, как закрывается дверь, и чувствовал, как бешено колотится сердце. Никогда не понимал человеческих жертв ради любви. Самоотверженно, но чертовски глупо. Отдавать себя другому, чтобы спасти того, кто тебя не любит. Но сейчас мне было плевать на ее мотивы, сегодня ночью она будет моей.

Остаток дня тянулся невыносимо медленно. Я метался по кабинету, не находя себе места. Приказал подать ванну, сменил три костюма, прежде чем остановился на темно-синем халате из тяжелого шелка. Велел зажечь в спальне как можно больше свечей, хотел видеть каждый миллиметр ее кожи. Приказал принести шампанское в судке * со льдом, хотя обычно презирал это легкомысленное питье.

Ровно в полночь Эвери Гилберт стояла на пороге моей спальни.

У меня перехватило дыхание. На ней был надет красный пеньюар — шелк, тонкий, почти прозрачный — струился по ее телу, обрисовывая каждый изгиб. Черные волосы распущены, падают до пояса тяжелой волной. В свете свечей они отливали синевой. Она нервничала — это читалось в каждом движении, в том, как переминалась с ноги на ногу, как кусала губы. Но она пришла. Она пришла ко мне.

Я медленно подошел к ней, сгорая от нетерпения. Сердце колотилось где-то в горле. Хотелось наброситься, разорвать ткань на ее теле, взять и трахнуть, но я заставил себя быть нежным. Она ведь невинна, и я хочу, чтобы этот первый раз запомнился ей навсегда.

— Не бойся, — прошептал я, беря ее за руку. Ее ладонь была горячей и дрожала. — Я люблю женщин и буду осторожен. Ты готова?

Она слабо кивнула, и этот кивок стал призывом к действию.

Тишину ночи разрезал звук поцелуя. Я начал с долгих, нежных, не углубляясь. Просто касался ее губ своими, чувствуя их мягкость, их вкус. Она замерла, не дыша. Легко прикусил ее нижнюю губу, и она ахнула, приоткрыв рот. Я углубил поцелуй, и наши языки встретились в первом, робком, а затем все более страстном.

Она ответила неумело, несмело, и от этого внутри все взорвалось фейерверком.

Я отстранился, покрывая поцелуями ее нежную шею. Целовал плечи, ключицы, чувствуя, как бьется под губами ее пульс. Руками прижимал к себе, ощущая сквозь тонкий шелк жар ее тела. Пеньюар соскользнул с плеч, открывая взору маленькую, но прекрасную грудь с тугими розовыми сосками. Эвери вздрогнула, прикрываясь руками, но я перехватил их.

— Не надо, — прошептал я, глядя ей в глаза. — Ты прекрасна. Самая красивая женщина, которую я видел.