Развод с предателем. Ты раздал мои миллионы, а шейх подарил мне новую жизнь!

— Клетка, значит, — сказала я.

— Протекция, — повторил он, и в голосе у него стало холодно и непререкаемо, как гранитная ступенька. — Вы не сможете выезжать из риада без сопровождения. Не сможете общаться с вашим мужем и его женщиной — ни письменно, ни устно. Не сможете давать никаких показаний, обещаний и подписей без моего юриста. И если вы нарушите хоть одно из этих правил — я не выпишу вам штрафа, госпожа. Я просто перестану вас защищать. Проверять не советую.

Вот он. Вот тот самый холод, которого я не поймала в прошлый раз, а сейчас поймала — как рукой под грудь. Человек напротив только что сказал, что без него мне конец, — и сказал это вежливо, как говорят «передайте соль».

— А если я захочу улететь домой и сдохнуть там в одиночку, по-человечески? — спросила я.

— Не позволю.

Всего два слова. Но сказаны были так, что спорить расхотелось. Не «уважаемая, подумайте», не «я вам оплачу билет» — не позволю. Как будто я была вещью в его папках, между аудиторией и складами.

Он встал — и я встала тоже, инстинктивно, как встают перед начальством. Он заметил это. И — я видела — ему не понравилось, что я встала.

— Сидите, когда разговариваете со мной сидя, — сказал он. — И вот ещё что. — Он открыл ящик стола, достал тонкий конверт и положил передо мной. — Ваше жалованье за первый месяц. Переводчикам моего холдинга платят вперёд. Вы теперь оформлены. С сегодняшнего дня.

Я открыла конверт уже у двери — не выдержала. Внутри была сумма, от которой у меня бы занять двадцать минут даже у того богатого квартала. Месяц работы переводчицей — а там, между строк, мелким шрифтом, значилось: «аванс компенсации за моральный ущерб, часть первая».

Часть первая. Значит, были части вторая, третья, десятая. Он собирался платить мне долго. Из денег, которые отсудит у Толи.

Я вышла в коридор, села прямо на ступеньку у окна — ноги сами. Конверт лежал на коленях и был тёплым, как живой.

— Ну что, Люба, — сказала я себе вслух. — В клетке. Но с жалованьем.

Из-за угла пахнуло мятой и печёным. Зухра шла ко мне с подносом — на подносном полотенце лежали две лепёшки и варёное яйцо, блестящее, как начищенный самовар.

— Он вам_conditions дал? — спросила Зухра.

— Клетку, — сказала я. — С золотыми прутьями и зарплатой.

Зухра посмотрела на меня долгим взглядом из-под сухих бровей. Потом положила поднос мне на колени, поверх конверта.

— У нас, — сказала она, — в этой клетке никто не работал на голодный желудок. Ешьте. А про прутья поговорим, когда отрастут силы.

Я отломила кусок лепёшки. Он был тёплый, с солью, настоящий. И где-то там, за морем, Толя сейчас, наверное, поднимал очередной бокал, а я сидела на чужой ступеньке, ела чужой хлеб — и впервые за месяц этот хлеб не был моим.

Хлеб был мой. Потому что я его заработала.

А в кабинете за спиной четыре листа лежали подписями вниз, и человек, который их перевернул, знал про мою подпись что-то ещё. Что-то, чего не сказал.

И я знала это по тому, как он опустил глаза.

Глава 5. Условия золотой клетки

Ночь я прожила в западном крыле так, как живут на чужой квартире первые сутки: не трогаю ничего, сижу на своей кровати, свои вещи в сумке. Утром принесли кофе — густой, с кардамоном, в стакане золотого цвета. И вместе с кофе — записку, сложенную вдвое, почерк твёрдый, с нажимом:

«В девять — кабинет. Принесите все документы, что есть у вас от мужа. Всё. Халид ибн Рашид».

Слово «всё» было подчёркнуто так, что бумага почти порвалась.

В девять я стояла у его двери с папкой, обёрнутой в кухонное полотенце, — других сумок у меня после войны с банком не осталось. Снаружи, за аркой, шумел Марракеш — кричали торговцы, звенели колокольчики повозок, пахло апельсинами и пылью. А здесь, в коридоре, было прохладно, тихо и похоже на ловушку с очень красивой отделкой.

— Войдите.

Он сидел за столом без бумаг. Чистый стол, чистые руки, часы — одни, без блеска. Халид не предложил мне сесть. Он просто посмотрел на папку, потом на меня — и я вдруг почувствовала себя честной девочкой, которую вызвали к директору, хотя я была старше него, наверное, на десять лет.

— Откройте.

Я развернула полотенце, разложила документы: свидетельство о браке, доверенности, те самые листы, что я подписывала «на ремонт». И договор поручительства — я нашла его в банке ещё в Москве, со второго раза, со скандалом.

Халид брал листы по одному. Читал быстро, но не по-настоящему — он не искал цифры. Он искал что-то другое. На третьей странице он остановился и провёл пальцем по строке — так, что я увидела: дата.

— Вы подписали это четырнадцатого числа, — сказал он. — А деньги со счетов ушли шестнадцатого. Куда вы поехали четырнадцатого вечером?

Я моргнула.

— В ресторан. Толя позвал — сказал, празднует контракт. Ужин, свечи... Он сам заказал мне такси, сам выбрал ресторан. После ужина положил передо мной бумаги — «формальности по ремонту, тут и читать нечего, я всё проверил». А рядом — десерт и моя любимая скидка на счёт. Я была... довольна. Сырая, наивная.

Халид откинулся на спинку кресла. И я увидела то, чего не должна была увидеть: ему это было нужно. Не цифры — вот это. Моё лицо в тот вечер, ресторан, свечи. Он слушал, как хирург слушает сердце, — и искал ритм, по которому бьётся мой обман.

— Ипотека на гостиницу, — сказал он ровно. — Кто был поручителем?

— Я сама. Толя сказал, что «так быстрее одобрят, банк любит семьи».

— Банк не любит семьи, — сказал Халид. — Банк любит людей, которые не читают. Ваш муж подписал с моим фондом три договора. Он брал деньги под поставки, которых не было, и под строительство, которое_existирует только в его презентациях. Четыреста тысяч долларов. Я выжидал — думал, он вернёт. Потом перестал ждать.

Он положил перед собой руки. Спокойно, ладонями вниз — но я почему-то подумала, что этими руками можно закрывать двери, за которыми людям становится очень плохо.

— Теперь о вас, госпожа Кузнецова. У вас есть выбор, и я не притворяюсь, что выбора нет. Первый: вы уезжаете, даёте показания по видеосвязи и ждёте, пока суд за ваш счёт — а он будет за ваш счёт, поручительство — решит вашу судьбу. Второй: вы остаётесь здесь как свидетель. Я плачу вам жалованье — вы его заработали, у вас честная профессия. Я обеспечиваю защиту — потому что мо юристы подтверждают: часть денег ваш муж провёл через компании, оформленные на вас. То есть сейчас, юридически, должница — вы.

Пол стала чуть неровной под ногами. Меня качнуло — не сильно, но я ухватилась за спинку стула.

— То есть все эти недели... — я сглотнула. — Все эти письма из банка, все эти «уважаемая Люба Сергеевна»...