Развод с предателем. Ты хотел украсть моё наследство, а шейх подарил мне новую жизнь!

Он замолчал. Впервые за все наши встречи — на середине слова.

— Потому что? — прошептала я.

— Потому что оно у меня. Артём никогда не получал оригинала, что бы он вам ни говорил.

Машина плыла по набережной, и огни Дохи стекали по стеклу, как расплавленное золото. Сидела, вцепившись в сумочку, и никак не могла разжать губы.

— Оно у меня, — повторил Тамер и, дав мне несколько секунд, добавил: — С того дня, когда Кирилл попросил сохранить его. После похорон письмо осталось у меня.

— Но Артём говорил, что Кирилл оставил письмо юристу... На приёме вы слышали его. Теперь он отрицает даже существование письма.

— Вашему юристу. Тому передали копию, а потом заплатили, чтобы она исчезла. — Он посмотрел на меня в темноте салона. — Ваш муж знал, что после его смерти рядом с вами окажутся те, кто захочет получить больше, чем вы готовы отдать. Он знал. Поэтому настоящее письмо оставил на хранение человеку, которого выбрал сам. Мне.

— Почему вам?

Впереди, за поворотом, показалась вода — тёмная, с редкими огнями лодок. Тамер помолчал.

— Потому что за неделю до операции он приехал ко мне и попросил... — Тамер задержал взгляд на воде за окном. — Просил об одной вещи. Он сказал: «Если она выберет не того — не дай ему забрать у неё всё». Я обещал. Я держу свои обещания, госпожа Дорохова, даже те, которые держу шесть лет.

— Шесть лет... Кирилл шесть лет как умер. Значит, всё это время письмо лежало у вас? Пока Влад целовал мне руку на крыше ресторана, вёз в Катар, наливал вино по пятницам... Вы его хранили? — Сумочка съехала с колен; прижала её локтем. — Получается, мёртвый муж позаботился обо мне лучше, чем живой.

Отвернулась к окну: ещё немного, и пришлось бы плакать у него на глазах, а потом ловить сочувственные взгляды. Но Тамер протянул мне платок; за отражением в стекле спрятаться не удалось.

— Вы плачете не о письме, — произнёс он, оставляя платок у меня на коленях. — О том, что угадали в муже.

— Я плачу о том, что выбрала не того, — выговорила я. — Второй раз в жизни доверилась — и в этот раз картонная коробка вместо человека.

— Коробку можно открыть. — Он дал мне промокнуть глаза, прежде чем продолжить. — В понедельник. На столе.

Резиденция встретила нас тишиной и запахом жасмина. В огромном доме хотелось снять туфли и пройти по тёплому камню к низким диванам; тихо играла музыка, возле кресла лежала раскрытая книга — здесь жили, оставляли чтение до завтра. Женщина в светлом халате подала мне чай — кардамон, шафран, что-то ещё, от чего внутри стало горячо. Чашка задрожала; поставила её на блюдце: с утра во рту ничего, а от запаха хлеба свело живот.

— Ешьте, — скомандовал Тамер. — Разговоры после еды. Я не разговариваю с голодными женщинами, они говорят опасные вещи.

Съела всё, что поставили, и взяла ещё; подбирая хлебом соус, подняла взгляд:

— Вы так смотрите... Мне и выпрямиться хочется, и за чашкой спрятаться. Стыдно, что набросилась на еду.

Тамер придвинул тарелку поближе, продолжая открыто смотреть на меня.

— Условия. — Когда чашки убрали, он подался вперёд, поставив локти на колени. — Вы живёте здесь. Ваш фонд переходит под моё покрытие — я дам вам команду, юристов, площадки. Вы не подписываете ничего, не показав мне. И вы не возвращаетесь в тот дом.

— Это не условия. Это приказ.

— Да, — согласился он без тени смущения. — Приказ.

— Господин аль-Харби, я вам не подчинённая. И не очередной... не проект, который вы взялись привести в порядок. Я взрослая женщина, которая три года сама себя содержала и сама же себя обманула. Позвольте мне хотя бы ошибаться самостоятельно.

Глава 4. Условия защиты

Он откинулся на спинку дивана. За паузу успела разгладить салфетку и снова смять; Тамер молчал, заставляя выдерживать его взгляд.

— Хорошо. — Он наконец кивнул, посмотрев на скомканную салфетку. — Ошибайтесь. Но в пределах моего забора. Широкий забор, госпожа Дорохова. Я строил его десять лет.

Поздно ночью, в светлой комнате на втором этаже, с окнами на воду, сидела на краю кровати и прислушивалась к дому: внизу закрыли дверь. И думала о понедельнике; халат оказался моего размера — эта предусмотрительность пугала больше всего.

Влад нашёл меня раньше, чем решилась выйти в коридор и постучать к Тамеру. Телефон в кармане халата завибрировал — знакомый номер, фотография мужа. Смотрела на экран, пока он гас и снова загорался. Потом всё-таки ответила — хотелось услышать, как он объяснит то, что натворил.

— Куда ты пропала? — голос у него был правильный: тревожный, тёплый, обкатанный за три года. — Инга сказала, ты уехала с каким-то шейхом. Тома, ты пугаешь меня.

— Ты пугаешься, — повторила я тихо. — Расскажи мне, Влад, про «в понедельник откроется траст, она подписывает доверенность, и мы закончили». Это ты пугаешься? Или закончил уже?

Тишина затянулась.

— Дыши, Влад. Вдох, выдох. Перед трудным разговором с партнёрами всегда так делал. Теперь и со мной?

— Ты всё не так поняла. — Теперь он заговорил тише, почти возле моего уха. — Мы дома обсудим. Приезжай, я жду тебя, всё объясню. Ты моя жена, Тома.

— В понедельник в девять твои юристы ждут не меня, — перебила его, отнимая телефон от щеки: она стала мокрой. — Они ждут господина аль-Харби.

Пауза. Потом он глухо выдохнул, собираясь заговорить.

— Опять этот низкий голос, Влад... Дважды за три года слышала и внимания не обратила. Что теперь скажешь?

— Значит, письмо всё-таки у него. — Влад произнёс это почти спокойно, даже дыхание перестало сбиваться. — Жаль. Я надеялся, Кирилл был умнее.

И отключился. Оставил меня ждать извинений, тревоги, хотя бы ещё одного «ты моя жена» перед гудками. Завершил разговор — как закрыл баланс, в котором больше нет смысла.

В чужой красивой комнате, в чужом мягком халате стало холодно: с этой минуты Влад будет воевать не за меня. За траст. А войну за деньги он вести умел.

За дверью, в коридоре, послышались тихие шаги. Затем голос Тамера — кому-то внизу, короткий, властный:

— Заберите у деверя Дороховой все его ключи от трастовых ячеек. Сегодня же. И поднимите мне документы по заводам, которые купил Снегирёв. Все. С первого.

Пауза.

— Он вошёл в наш холдинг через три компании. Найдите четвёртую.

О том, как эти два распоряжения уничтожат всё, что Влад строил шесть лет, предстояло узнать позже. Ослабив пояс халата, приоткрыла дверь:

— Тамер... Впервые за три года от ночных шорохов не вздрагиваю. Днём было страшно. А теперь вы здесь, за стеной. Держите моё письмо... Кажется, весь мой разрушенный мир у вас на прицеле.

Выдохнула, договорив.

— Отдыхайте, Тома.

Утро в резиденции пахло кардамоном и свежим хлебом. Выйдя в длинную галерею со стеклянной стеной — за ней плавился в мареве залив, — едва не столкнулась с Тамером. Он стоял у окна в белой рубашке с закатанными рукавами, в обычных брюках, и держал тонкую папку. Мою папку. На обложке темнел знакомый тиснёный вензель фонда.

— Доброе утро. — Остановилась у стола, переводя дыхание. — Вы читаете чужие документы.

— Это ваши документы. — Он продолжал смотреть в залив. — Значит, мои. Садитесь, Тома. Завтракать и разговаривать. Одновременно, чтобы не терять времени.

За низким столиком уже стояло всё, от чего отказывалась три года: тёплый сыр, мёд в сотах, маленькие лепёшки, ещё дымящиеся. От голода свело желудок раньше, чем успела заговорить гордость. Опустилась на стул. Ненавидя себя за покорность, придвинула тарелку.

— Доверенность, — Тамер положил передо мной лист с моей подписью в пользу Влада. Узнала старую доверенность: подписывала её в его кабинете для текущих счетов фонда; в понедельник он собирался получить уже новые, расширенные полномочия. — Её аннулируют сегодня к полудню. Подпись получена обманом, при заблокированных картах, в состоянии, которое наши юристы назовут очень красиво. Артём подтвердит.

— Артём никогда ничего не подтверждает. — Даже его имя горчило во рту. — Он подписывает. Это весь его талант.

— Сегодня подтвердит. — Он разломил лепёшку и положил мне на тарелку, буднично, как делают люди, которые всю жизнь кормят семью. — У брата вашего мужа есть долги, о которых не знает его собственная жена. Мы об этом поговорим мягко. Он будет благодарен за мягкость.

По спине пробежал холод. Вот отчего с первого вечера хотелось слушаться его — и спорить. Просить этот человек привык редко. Он решал — за юристов, за Артёма, за меня. Рядом с ним можно было выдохнуть, но шагнуть самой было страшно, как на краю глубокой воды.

— Почему? — Отложила лепёшку. — Почему вы это делаете? Мы виделись четыре раза за жизнь. Вы были партнёром Кирилла, а не моим...

— Ваш муж, — он наконец посмотрел на меня, и отступать с вопросом стало поздно: он требовал выдержать ответ, — в последний год жизни дважды летал ко мне без предупреждения. Просил об одном: если с ним что-то случится — не давать Снегирёву приблизиться к капиталу. И второе. — Тамер помолчал. — Письмо. Кирилл писал его вам сам, от руки, за неделю до операции. Он привёз мне копию ключа и просьбу: отдать письмо в ваши руки лично. Не через юристов. Не через брата. Мне.

Комната поплыла; пришлось ухватиться за край стола. Собственный голос прозвучал глухо:

— Что в нём?

— Это письмо вы прочитаете, когда будете готовы. Не тогда, когда Снегирёв захочет, чтобы вы его прочитали. — Он отодвинул папку ко мне. — А теперь условия. Слушайте, не перебивая.

— Я не подписывала вам никаких условий.

— Подпишете. — Он придвинул договор ближе к моей тарелке, оставляя место для чашки. — Траст открывается в понедельник. Влад будет ждать, что вы придёте нищей и податливой. Вместо этого вы придёте как руководитель благотворительного проекта под моим покрытием. Детские клиники — Кирилл начинал это направление, вы его знаете лучше всех. Ваш фонд. Ваше имя на вывеске. Наша защита.

— А взамен?

— Взамен вы живёте здесь. — Он встал, подошёл к стеклянной стене, и свет от залива лёг ему на скулу и губы; пришлось отвести взгляд, чтобы вдохнуть. — В этой резиденции, в восточном крыле, со своей охраной. Вы посещаете приёмы, на которые я скажу. Вы улыбаетесь тем, кому я скажу. Первое время — и только первое время — вы не выходите из-под моей руки. Потому что Снегирёв вошёл в наш холдинг через три компании, и человек, который строит такие ходы, не остановится перед женщиной.

— Вы описываете клетку. — Последние слова дались шёпотом.

— Я описываю стену. — Он повернулся. — Клетка — это то, что построил для вас муж. Здесь дверь открыта. Просто за дверью пока охота.

Задержалась взглядом на папке. На вензеле фонда, выросшего из пустой конторы: здесь собирали деньги на подарки, на лечение, на тёплые куртки для чужих детей. На подписи Влада под распоряжением, которым меня лишили доступа к счетам за один день. И на листе, который Тамер положил последним: чистом договоре, где в графе «проживание» стояло «восточное крыло», а в графе «обязанности» — «возглавить проект клиник. Персонально».

— Персонально. — Провела ногтем под напечатанным словом. — Не «фонд Дороховой»?

— Спорные счета вашего фонда попытаются заморозить в понедельник к десяти ноль-ноль. Потребуют проверки по закону. Остановить работу насовсем или хотя бы на полгода — вот чего добивается Снегирёв; срок зависит от того, как быстро я его остановлю. — Теперь он выговаривал каждое слово с нажимом, разом испортив вкус завтрака. — Этот проект — новый. Чистый. Никто не сможет его у вас отнять, потому что он возник сегодня и принадлежит вам с первой минуты. Кирилл умеет заботиться о тебе даже отсюда, Тома. Не удивляйся.

Взяла ручку, проверила стержень на полях. После вчерашней дрожи пальцы оставались тяжёлыми, но пробный штрих лёг прямо.

— Одно условие моё. — Подписав договор, придержала лист возле себя. — Никто не решает за меня, кому улыбаться. Я взрослая женщина. И я умею отличать охотников от охраны. Защиту приму. А улыбаться буду по собственному выбору.

Он чуть прищурился; уголок губ приподнялся, мгновенно отвлекая от договора.

— Договорились. — Тамер протянул ладонь за договором, ожидая, пока уберу свою. — Почти никому не придётся улыбаться. Большинство моих гостей вас будут бояться.

— Почему? — Отложила ручку, ожидая ответа.

— Потому что вчера вечером я отменил помолвку, о которой три года говорила вся моя семья. — Он взял из моих пальцев подписанный лист, сложил, отдал ассистенту, который уже ждал у двери. — Совет ждал сегодня объявить мою невесту. Вместо этого совет узнает, что в моём доме живёт женщина, которую я вывожу на приёмы. Думайте об этом то, что хотите. Завтракайте. В полдень поедем забирать ваш фонд.

Дверь за ним закрылась; над чашкой перестал подниматься пар, а к чаю так и не притронулась. Только что подписалась человеку, который ради одной ночи разговора со мной отменил то, что строила вся его семья. Это была защита. Это была клетка, выданная за стену. Это было самое опасное, что случалось со мной после смерти Кирилла.

И самое страшное — какая-то мелкая, голодная, стыдная часть меня уже искала оправдание, чтобы остаться в восточном крыле и после спасения.